Путь к тебе

      Дни наращивают темп. И без того непростая учебная программа ужесточается по мере приближения годового теста, и Изуку, под влиянием собственной предельной сконцентрированности на повторении пройденного материала и одновременном усвоении нового, почти теряется во времени и повседневных событиях. Из-за этого он выпадает из реальности даже чаще, чем обычно, и ему самому это отдалённо напоминает времена подготовки к поступлению в Академию.       Но окружающие уже успели попривыкнуть к его погружениям в раздумья, потому своим поведением он никого не тревожил. Урарака-чан даже умудряется назвать «довольно миленьким» его сосредоточенный бубнёж, а Иида-кун выражает своё восхищение его самоотдаче.       Только Кач-чан периодически бросает на него полные презрения взгляды и цедит сквозь зубы своё фирменное «Чёртов Деку!», но это единственный — и при этом довольно-таки сдержанный, если говорить о Кач-чане — негатив в сторону Мидории, связанный с его участившимися уходами в Бредоляндию, так что сам он почти не напрягается по этому поводу.       Однако для Изуку всё же становится некоторой неожиданностью, когда его самопогружение затягивается настолько, что вырвавший сознание из оцепенения негромкий оклик переносит его в опустевший класс.        — Мидория.       Изуку чуть вздрагивает и поднимает голову на стоящего перед его партой Тодороки-куна.        — Ты идёшь в столовую? Иида с Ураракой пошли вперёд занимать очередь.       Изуку глупо вертит головой, убеждаясь в том, что все остальные уже покинули аудиторию, и суетливо закрывает тетрадь, в которой до сего момента строчил свои очередные заметки, откладывая её в сторону вместе с письменными принадлежностями.        — Ах, д-да, конечно.       Он выползает из-за парты, присев, копошится в рюкзаке в поисках денег на обед, а когда выпрямляется, Тодороки-кун всё ещё терпеливо дожидается его. Ничего необычного, они втроём с Иидой-куном и впрямь стали сплочённее после всего произошедшего и их компания теперь практически неразлучна. Но всё же иногда Мидории начинает казаться, что Тодороки-кун вроде бы уделяет ему чуть больше внимания, чем Ииде-куну. Ждёт, к примеру, прямо сейчас, хотя мог бы тоже сразу направиться в столовую с остальными. Изуку определённо нравится его общество, но в груди против воли жжёт волнение, а сейчас, когда они наедине, оно лишь усиливается, оставляя голову непривычно пустой, и это определённо беспокоит Изуку.       Единственное, что его утешает в данной ситуации, это факт того, что Тодороки-кун с присущей ему невозмутимостью относится к его усиленной нервозности, и пока она вроде бы не слишком мешает их общению. Правда, самому Изуку всё же было бы намного легче жить, не приходись ему каждый раз в ответ на пристальный взор Тодороки-куна делать вид, будто его досконально интересует своя обувь, словно, позволь он изучать своё лицо чуть дольше, оно непременно выдаст другу всю поднаготную истину отражённого на нём смущения. Изуку не помогает в этом случае даже самовнушение в том, что его мысли нечитаемы.       Вот и сейчас он на секунду пересекается взглядом с пронзительными разномастными глазами и торопливо опускает его.        — Можем идти, Тодороки-кун. Прости, что пришлось ждать.        — У тебя… — с сомнением тянет Тодороки-кун после небольшой паузы, за которую он, видимо, изучающе смотрел на него, — простыла шея или что-то такое?        — А? — непонимающе спрашивает Изуку, на секунду поднимая лицо и испуганно успевая перевести внимание на уголок школьной доски за плечом друга.        — В последнее время ты часто ходишь с опущенной головой, — спокойно поясняет Тодороки-кун. — Я подумал, может, ты застудил или потянул мышцу. Со мной однажды было подобное.        — Ах, н-нет, со мной всё в порядке. — Изуку нервно потирает шею, и этот несознательный жест, кажется, заставляет Тодороки-куна усомниться в правдивости его ответа.        — Знаешь, если у тебя всё же болит шея, то я знаю точку на позвоночнике…       Краем зрения Мидория успевает уловить движение его руки прежде, чем чуть ниже линии роста волос на затылке чувствуется прохладное прикосновение. Всё тело прошибает ледяная волна, обращается густым жаром в груди и на щеках, и Изуку издаёт писк, пугливо отскакивая.        Рука Тодороки-куна ещё какое-то время остаётся замершей в воздухе, на его лице отражено лёгкое недоумение, но затем он чуть хмурится, привычным движением прячет её в карман и отводит взгляд.       — Прости, наверное, не рассчитал температуру правой стороны.       — Ах, нет, дело вовсе не в этом… — мямлит Изуку, стараясь не думать о том, что Тодороки-кун впервые намеренно коснулся его с того эпизода в госпитале, и отшатнулся он от этого прикосновения в абсолютном противодействии мелькнувшему желанию ощутить чуть больше. Тряхнув головой, он спохватывается, что его ответ может породить соответствующий вопрос и неловко переводит тему: — Давай скорее пойдём в столовую, а то пропустим свою очередь!       Мидория вскользь замечает кивок Тодороки-куна и ускоренным шагом устремляется из кабинета. На выходе он с усилием заставляет себя замедлить шаг, чтобы чуть отставший друг поравнялся с ним, и дорогу до столовой готовится провести в неловком молчании и мысленном обругивании себя за глупое поведение, но его отвлекает оклик спешащего им навстречу Ииды.        — Мидория-кун! Тодороки-кун! В очереди перед нами осталось всего четыре человека! Урарака-сан вызвалась идти за вами, но я решил, что моя задача, как старосты и мужчины, самостоятельно найти вас и отчитать за безосновательную задержку! Вы не должны без предупреждения вынуждать своих товарищей нервничать!        — Брось, Иида, вы ушли раньше всего на пару минут, — пожимает плечами Тодороки.        — Прости, Иида-кун, это моя вина! Я задумался и забыл, что сейчас обеденный перерыв!       Иида вклинивается между ними и, активно жестикулируя, продолжает свою праведную речь.        — Одной из важных черт настоящего героя должна быть строгая пунктуальность! Задумайтесь о том, чем может обернуться пустая трата драгоценного времени!        — Ты перегибаешь, тебе не кажется? — замечает Тодороки, но по его тону становится понятно, что он не особо надеется остановить поток негодования товарища.        — Я серьёзен в подобных вопросах, Тодороки-кун! Позиция старосты вдвойне обязывает меня к этому! Вам стоит прислушаться к моим словам!        — Мы обещаем исправиться, Иида-кун, — примирительно заверяет Изуку, ловя на себе прищур Тодороки-куна с проблеском веселья в нём и на этот раз почти не испытывая под ним стеснённости. Как и всегда, присутствие кого-то третьего позволяет ему чувствовать себя гораздо свободнее. Он улыбается в ответ, на этот раз держа спину спокойно и ровно.       Когда Мидорию за плечо проникновенно хватает Иида, решивший, что ему, как главному виновнику их бессовестной задержки, требуется усиленная лекция, взгляд Тодороки задерживается на держащей его руке и меняется, теряя смешливость. Весь оставшийся путь он кажется погружённым в какие-то размышления, и Изуку почему-то не отпускает ощущение, что задумчивость Тодороки-куна как-то связана с ним.       Когда они наконец достигают столовой, Урараки в очереди не обнаруживается. Откуда-то сбоку слышится её оклик, и, обернувшись, они находят её машущей им с места за столиком в дальней части зала. Сказав что-то сидящей рядом Асуи, она подрывается к ним навстречу и, виновато жмурясь, с извинениями сообщает, что её очередь подошла слишком быстро, и стоявшая за ней компания старшекурсников не позволила ей задержаться, чтобы дождаться друзей, но они с Тсую по крайней мере заняли для них всех столик. Красноречивость одного только взгляда вытянувшегося от возмущения в струну Ииды заставляет Мидорию стыдливо втянуть голову в плечи. Отошедший от своих раздумий Тодороки, не вслушиваясь в повторно заведённую лекцию старосты, кивает друзьям на конец очереди и направляется к ней. Изуку устремляется туда же, когда сзади слышится яростный рык Бакуго: «Свалите нахер все, тормоза грёбаные!», и он сам, бесцеремонно распихивая локтями оказавшихся на его пути людей, врывается в очередь прямо перед носом их компании, не забыв отвесить Мидории мощный тычок.       Изуку по инерции летит в сторону, успевая лишь развернуться корпусом в надежде не приземлиться на пятую точку, и почти врезается в человека перед собой, но какая-то сила мягко гасит в грудь его падение. Подняв голову, Мидория обнаруживает, что поддерживающие его руки принадлежат Тодороки-куну, сейчас взирающему на него сверху вниз. Боль в пострадавшем боку мгновенно притупляется; сквозь ткань рубашки чувствуется тепло и холод чужих ладоней. Изуку ловит себя на мысли, что настолько завис на этих ощущениях, что так и полустоит, опираясь на друга, но тот как будто бы не возражает.       — Ах, ты в порядке, Деку-кун? — обеспокоенно спрашивает вынырнувшая сбоку Урарака-чан.       Изуку мгновенно возвращается в полноценное вертикальное положение, сконфуженно потирает шею и кивает.        — Да, я в норме, — он смотрит на носки кед Тодороки-куна, бормоча: — Прости, что упал на тебя, Тодороки-кун и спасибо, что поймал…        Изуку не видит — продолжает пялиться вниз, — но догадывается, что друг кивнул в ответ.       Рядом громко гневается Иида, переключивший своё внимание на Бакуго. Стремясь хоть как-то сгладить конфликт между Кач-чаном и отчитывающим его за неподобающее поведение старостой, Мидория даже на время отвлекается от своих переживаний, но когда всё устаканивается и они все вместе продвигаются в очереди, Изуку украдкой потирает место на груди, где всё ещё держится фантомное прикосновение чужих ладоней.       Этой ночью во сне переживания Изуку сливаются из смутных образов в нечто целостное: его медленно, абсолютно безболезненно, почти любовно, охватывает льдом и огнём; две стихии обращаются бережными руками, смыкаются на его спине, и он оказывается в чьих-то объятиях, утыкаясь лицом в крепкое плечо, тонет в окутывающих ощущениях жара и холода, и это… потрясающе.       Изуку резко просыпается и ещё долго не может уснуть, наблюдая, как косой луч солнца медленно движется по потолку. Он не видел лица обнимающего во сне, но не сомневается в том, кто это был. Изуку смотрит на настольные часы, переворачивается на бок и закрывает глаза, понимая, что в оставшийся до утренней тренировки час уже вряд ли уснёт, слишком озабоченный тем, насколько неловко ему будет смотреть на Тодороки-куна теперь.       Наутро Изуку старается ничем не выдавать своего смятения, идя с матерью на распродажу выходного дня в супермаркет, но всё равно держится рассеянно. Мама тактично не расспрашивает его ни о чём, только без единого упрёка меняет поставленные в тележку банки с белой фасолью на банки с красной, когда он путает их, и ненавязчиво разворачивает его к кассам, когда он, словно зомби пялясь в одну точку, проходит мимо. Изуку дотаскивает пакеты до дома, и мама мягко отправляет его в комнату, заверив, что справится с раскладыванием продуктов сама. Дошаркав до своей кровати и рухнув на неё, Изуку прикрывает предплечьем глаза, вторую руку кладёт себе на грудь и в который уже раз задумывается о том, что же это за волнительное чувство живёт в нём.       Это не похоже на то, как он волнуется рядом с Кач-чаном: дёргается, нервничает, старается казаться меньше, чем есть на самом деле, дрожит, как добыча перед хищником; не похоже на то, как он иногда волнуется от всех тех классных вещей, которые происходят с ним впервые при общении с Ураракой-чан — ну, то есть, она ведь девочка, а девочки такие… другие, а он до знакомства с ней даже не разговаривал с ними никогда! Не похоже и на его волнение рядом со Всемогущим, или вообще с кем-то, кто его восхищает. В принципе, Изуку отдает себе отчёт о том, что волнуется он, наверно, чуть ли не рядом с каждым, кого хоть чуть впускает в свою зону комфорта. Но то, что он испытывает рядом с Тодороки-куном… вообще не похоже ни на что, что он когда-либо испытывал рядом с кем-то.       И уж точно никто из его знакомых никогда не снился ему в таком смущающем сне.       Изуку сильнее давит предплечьем на глаза и закусывает губу, не в силах совладать с возвращающимися снова и снова мыслями о всех тех эпизодах из его жизни, когда рядом с Тодороки-куном его стало неизменно сопровождать это чувство. Он не может сказать себе точно, когда оно в нём зародилось. Звучит глупо, конечно, но это так. Словно бы он и не замечал его вовсе, ну, как мозоль натирается постепенно, а обращаешь на неё внимание только когда она уже такая, что доставляет дискомфорт, вот и оно так же — хотя это не то чтобы дискомфорт, даже наоборот, наверное, — будто бы таится уже давно уютным комком где-то на периферии ощущений, ненавязчиво греет грудь, а затем вдруг, вот как сейчас: стоит Изуку вспомнить вчерашний эпизод в столовой, и под рукой, где-то в рёбрах мгновенно вспыхивает, вытесняя воздух из лёгких, распирающий изнутри жар.       Изуку внезапно взбудораживается и едва не подскакивает на месте от почти безумной догадки — а вдруг немыслимым образом в нём проснулась унаследованная от отца способность выдыхать пламя?! Он затаивает дыхание на секунду, выдыхает абсолютно обычный воздух и откидывается обратно на спину. Ну конечно же, это была глупая догадка, в нём по-прежнему только причуда Всемогущего.       Он ещё раз прислушивается к себе: перед внутренним взором возникает образ улыбающегося ему одними глазами Тодороки-куна, накладываясь на образ прижимающего его к себе Тодороки-куна из сна; под ложечкой вновь сладко щемит, и вдруг следом поднимается неконтролируемый страх перед неуместностью этих ощущений по отношению к лучшему другу. Изуку резко садится и стыдливо прогоняет свои мысли. Нет, размышлять обо всём этом, копаться в этом неизведанном оказывается слишком… Просто слишком. Изуку устало выдыхает и спускает ноги с кровати. Вот и получается, что он не способен — или не готов пока — до конца объяснить самому себе природу этого чувства, и что с этим делать ему тоже не ясно.       Его взгляд останавливается на оставленных с вечера раскрытых учебниках на письменном столе.       Учёба, он должен сосредоточиться на учёбе, сейчас это должно быть важнее всего.       Изуку садится за внушительные по объёмам домашние задания и ныряет в них с головой, стараясь запрятать поглубже жгучее чувство и давая себе обещание обязательно разобраться в нём как только академическая программа позволит ему немного передохнуть.       Но…

***

      Однажды это должно было произойти. Любое долго таящееся чувство рано или поздно должно было прорвать плотину сдерживания и выплеснуться во что-то, что уже невозможно стало бы игнорировать или пытаться отложить. Изуку догадывался об этом, но просто надеялся, что у него будет чуть больше времени перед тем, как это произойдёт.       До годового теста остаётся всего три дня, но это ничуть не умаляет обрушаемой преподавателями нагрузки. В этот день Мидория с одноклассниками сидят в библиотеке, заняв всемером длинный стол и обложившись справочниками и дополнительной литературой. По мировой истории ученикам класса 1-А дали на выбор три темы для доклада объёмом в десять рукописных страниц. Они обязаны были сдать работы в понедельник, прямо накануне письменного теста, но сегодня, в субботу, некоторые из них решают воспользоваться обширным ассортиментом академической библиотеки, чтобы закончить доклады пораньше и освободить себе единственный выходной, хотя и тот, скорее всего, большинство проведут в усиленной подготовке к тесту.       Уже вечереет, и вскоре в помещении не остается никого, кроме них. ‌      Изуку в четвёртый раз стирает и переписывает в черновике очередную строчку своего доклада, разводя серо-чёрную карандашную возню. Одноклассники рядом уже больше двух часов шуршат страницами, сосредоточенно выискивая подходящую информацию из книг, и чиркают в тетрадях, лишь изредка поднимая головы.       Перегруженный информацией мозг с трудом воспринимает текст, буквы размываются и пляшут перед глазами, и Изуку не выдерживает, откидываясь на спинку стула, выдыхает напряжение, устало потирает переносицу и оглядывает товарищей, давая себе минутную передышку.       Сидящая напротив него Урарака вчитывается в толстенную энциклопедию и бездумно корчит забавные рожицы, зажав между носом и верхней губой авторучку; левее от неё Тодороки спокойно выписывает длинный абзац в черновик, выглядящий гораздо опрятнее, чем черновик Изуку — его даже можно было бы принять за чистовик, если бы не пара заметок на полях; Иида с воинствующим видом перечитывает свою писанину, кажется, вдвое перевалившую положенный объём, и на его виске дёргается мелкая жилка при каждом дребезжащем звуке: через стул, пустующий после ухода Серо, развалившаяся прямо поверх учебников Ашидо со скучающим видом катает по столу деревянный карандаш, и Иида едва удерживается от замечания; сидящий напротив пустого стула Каминари, высунув от напряжения язык, рисует какие-то каракули, и у Изуку закрадывается смутное подозрение, что они не имеют никакого отношения к докладу; последняя, на кого переводит взор Мидория — сидящая по соседству Асуи, встречается с ним взглядом огромных глаз и, моргнув, сообщает:       — У тебя грязь на носу, Мидория-чан.       — Ась? — теряется Изуку, дотрагиваясь до своего лица и ещё сильнее пачкая его перемазанными грифелем пальцами. — Где?       Остальные отвлекаются от своих занятий и смотрят на него, заставляя его нервничать сильнее.       — Теперь ещё и на щеке, — с добродушным смешком отвечает Урарака-чан, и, покопавшись в сумке, выуживает маленькое зеркальце. — Вот, взгляни сам, Деку-кун.       — Ой, и вправду, — с неловкой улыбкой Изуку пытается стереть чумазость тыльной стороной руки, не заляпанной серостью, но получается плохо.       Вжикает расстёгиваемая молния — Тодороки-кун молча достаёт и протягивает ему упаковку влажных салфеток.       — Спасибо, Тодороки-кун, — бормочет Изуку и тянется вперёд, но когда его пальцы оказываются на упаковке и задевают кончики чужих очень тёплых пальцев, через руку простреливает колкое чувство, от которого он чуть вздрагивает, но остаётся не в силах отнять руку, словно его замыкает в электроцепи. На лице Тодороки-куна появляется нечитаемое выражение, когда их едва заметно соприкоснувшиеся руки зависают над столом явно дольше, чем это нужно для передачи предмета от одного человека другому, разноцветные глаза чуть прищуриваются и сразу распахиваются шире, тёплые пальцы слегка сдвигаются на пальцы Изуку и последний, опомнившись, стряхивает свой ступор и поспешно перетягивает упаковку салфеток к себе.       Окружающие давно вернулись к своим занятиям и не похоже, чтобы кто-то обратил внимание на произошедшее, по крайней мере, на это надеется Изуку, пока старательно прячет алое лицо за зеркальцем, оттирая с него грифельные пятна. Когда он наконец складывает зеркальце и опускает его, позволяя себе украдкой посмотреть на Тодороки-куна, тот невозмутимо продолжает писать в черновике, сильнее склонив голову над тетрадью и подперев свободной рукой скулу, и Изуку чудится, что обычная бледность его щёк подёрнулась едва заметной розовизной, но он не успевает как следует рассмотреть этого под прикрывающими его скулы волосами и пальцами, наткнувшись на беззастенчивый и прямой взгляд человека напротив. Урарака-чан задорно улыбается, и Мидории снова кажется, что она знает что-то, чего не знает больше никто, и хотя она не произносит ни слова, Изуку чувствует, как начавшая было сходить с лица краска вспыхивает вновь. Пискнув слова благодарности, он быстрым движением кладёт салфетки и зеркальце на стол перед их владельцами, вжимает голову в плечи, наугад выхватывает какую-то книгу из общих стопок и раскрывает на середине, отгораживаясь ею от остальных. Тодороки-кун не глядя убирает салфетки обратно в сумку, а Урарака-чан несколько секунд смотрит на перевёрнутую вверх тормашками книгу в руках Изуку, понимающе хмыкает и, стараясь скрыть улыбку, забирает зеркальце и тоже поднимает перед собой свою энциклопедию.       Остаток часа друзья в абсолютном молчании доделывают свои работы.       Первым с победоносным воплем с места срывается Каминари: он игнорирует шикнувшего на него старосту и демонстрирует всем листок с корявыми рисунками.       — Зацените, народ, первая страница моего комикса готова!       — Какого ещё комикса? — оживляется Ашидо. Из её глаз тут же пропадает сонливость, одолевавшая её почти с самого момента их прихода сюда, и она выдёргивает листок из рук Каминари. — Это типа что, твоё видение Пикачу?       — Сама ты Пикачу! — вспыхивает Каминари, вырывая рисунки обратно. — Это я сам! — Он гордо выпячивает грудь. — Я решил, что поскольку в любом случае стану великим героем, стоит заранее озаботиться тем, как мою историю расскажут будущему поколению. Поэтому я решил сам набросать пару первых страниц будущего комикса о Шокирующем Герое «Электрозуме»! Так сказать, чтобы мои автобиографы знали, в каком направлении двигаться.       — Мы же, вроде, пришли сюда докладом заниматься, — сконфуженно произносит Урарака.       — Вот именно! — не выдерживает Иида, подскакивая с места и рубя воздух рукой. — Мы находимся в общественной библиотеке, в месте, где положено соблюдать тишину! Каминари-кун, Ашидо-сан, ваше поведение нарушает общую дисциплину!       — Да ты сам больше всех сейчас кричишь, — скептично замечает Ашидо, и из ушей старосты, кажется, готов повалить пар. — Ах, в любом случае, — она потягивается и весело принимается составлять в одну стопку взятые ею с полок библиотеки книги, большую часть из которых она в итоге даже не открывала, — здесь моя работа завершена, пора бы уже и отчаливать, а то скоро стемнеет.       — Точняк, я же ещё кое-куда заскочить хотел, — спохватывается Каминари и принимается наскоро запихивать в свою сумку размалёванные листы и единственный учебник по истории.       — Хэй, ты же обещал меня до остановки проводить, — надувает губы Ашидо.       — Не беспокойся, детка, — самоуверенно тычет себя в грудь пальцем Каминари, — герой Электрозум никогда не позволит девушке в одиночку идти домой!       — Никакая я тебе не детка, балбес! — хватая его за ухо, заявляет Ашидо, и Каминари верещит от боли, принимаясь извиняться за необдуманные слова.       — Прекратите немедленно! — ревёт Иида и вновь заводит свою пластинку про недисциплинированных учеников.       — Хорошо, что больше здесь нет никого, — со смешком замечает Урарака.       — Ква, — коротко подаёт голос Асуи. — Думаю, нам всем уже пора расходиться по домам.       — Угу, — кивает Урарака и принимается тоже складывать разложенные перед ней книги. — Мы сегодня хорошо поработали, правда, Деку-кун?       Она бодро улыбается ему и он улыбается в ответ.       — Да, пожалуй. Мне осталось только переписать в чистовик, так что завтра и впрямь можно будет позволить себе пару часов передышки.       — Завтра же выходной, Мидория-кун! — весело восклицает Ашидо. — Ты серьезно просидел здесь весь вечер чтобы освободить себе всего пару часов? — Она подскакивает к нему и дружески тычет локтем в бок. — Неужто тебе не на что потратить время, кроме учебы?       — Н-ну, я д-думаю, н-накануне теста с-стоит как следует п-подготовиться… — сконфуженно бормочет Изуку, ужасно смущённый вальяжной привычкой Ашидо врываться в чужое личное пространство.       — И вам стоило бы поучиться у Мидории-куна прилежности в учёбе, Ашидо-сан, Каминари-кун! — горячо восклицает Иида. — Ваши средние показатели успеваемости одни из самых низких в классе, а сейчас в библиотеке вы несколько часов просто валяли дурака, тогда как остальные пришли сюда, чтобы максимально эффективно использовать внеучебное время! Своим поведением вы позорите звание учащихся престижной Академии ЮЭй!       — Ах, да не будь ты таким занудой, староста! — отмахивается Ашидо и пожимает плечами. — Кто же знал, что под вашим предложением «поработать всем вместе в библиотеке» подразумевается, что каждый будет работать отдельно?       — Так вы планировали просто выехать за счёт работы остальных?! — Иида прямо-таки задыхается от возмущения, и, надо отдать им должное, Каминари и Ашидо кажутся слегка пристыжёнными, когда переглядываются между собой. Ашидо спешит развеять надвигающуюся на них двоих бурю от ущемлённого чувства справедливости старосты.       — Не злись так, Иида-кун, — она примирительно улыбается ему самой очаровательной улыбкой, и Изуку замечает, как дрогнуло при этом лицо и чуть расслабились плечи набравшего было в грудь воздух для гневной тирады Теньи. Изуку не без удивления отмечает про себя, что девочки на самом деле могут очень ловко пользоваться своими девичьими чарами, и даже такой суровый внешне человек, как Иида, может не устоять перед ними. Ашидо, очевидно, тоже улавливает перемену в настроении старосты и, быстро сориентировавшись, похлопывает его по плечу и поворачивается к Каминари.       — Нельзя же всё время думать только про учебу. В единственный выходной нужно расслабляться, скажи, Каминари-кун?       — Ну, у меня вообще-то завтра предстоит по-настоящему напряжённый день, — отзывается Денки, закидывая сумку на плечо и на удивлённый взгляд одноклассников складывает руки за головой и задорно добавляет: — У нас с Киришимой по плану файтинг-замес на плейстейшн, а когда играешь с этим парнем, поверьте мне, расслабиться не получается ни на секунду.       — Ой, а позовите меня тоже! — радостно светясь, восклицает Ашидо. — Я тоже хочу гамать с вами на приставке!       — Не, девчонок не берём, вы играть не умеете, — отрезает Каминари и во второй раз оказывается в захвате разозлённой одноклассницы.       — Да я тебя одной левой уделаю, Пикачу недоразвитый! — голосит Ашидо, выкручивая вопящему от боли Каминари уши.       — Прекратите балаган! Вы снова наводите столько шума! Это библиотека! — вновь вмешивается Иида. Изуку переглядывается с Ураракой-чан, отвечает лёгким смешком на её усталую полуулыбку и принимается убирать свои вещи со стола.       — А ты тоже снова шумишь!       — Я стараюсь призвать вас к ответственности и соблюдению дисциплины!       — И сам же её нарушаешь! — парирует Ашидо и внезапно замирает, взглянув на часы на стене за спиной Ииды. — Ого, уже столько времени?!       Иида отвлекается на секунду, заглядывая себе через плечо и сверяясь со своими наручными часами, а когда поворачивается обратно, неугомонная двоица уже исчезает у него из-под носа.       — Ладно, ребята, спасибо за компанию, но нам пора-а-а! — на ходу подталкивая к выходу Каминари, машет на прощание Ашидо, и они исчезают за двойными дверьми.       — Стойте, вы не убрали за собой книги! — гневно кричит им вслед Иида.       — Дай им уйти, Иида, — негромко советует Тодороки, оставляя собранную сумку на своём стуле и собирая в руки справочники. — От них всё равно больше шума, чем пользы.       Тенья скрипит зубами, но выдохнув, берётся за оставленную одноклассниками стопку книг.       — Очако-тян, ты ведь добираешься до дома на рейсовом автобусе? — уточняет Тсую, поднимаясь со своего места. — Сегодня обещали увеличенный перерыв между ними из-за последствий сражения Леди Горы со злодеем недалеко от автобусного парка.       — Ах, точно! — спохватывается Урарака, тоже оглядывается на круглые настенные часы и сверяется с расписанием на своем телефоне. — Ближайший отходит через 15 минут, а следующий пойдет только через час.       — Я уберу книги за тебя, — добродушно предлагает Изуку, перенимая учебники из её рук. — Тебе нужно поторопиться на автобус.       — Уверен? — колеблется Урарака, но он уверенно кивает, и она поспешно подхватывает свои вещи. — Ох, спасибо тебе, Деку-кун.       — Без проблем, я сегодня никуда не спешу, — отвечает Изуку.        — Ой, Тсу-тян, — обращается Урарака к подруге, замедлившись на пути к выходу, — а ты ведь хотела сегодня сама забрать сестрёнку с вечерних курсов?       — Ква? — Тсую смотрит на неё с поднесённым к губам пальцем. — Да, но если не буду успевать, её может забрать мама. Кому-то нужно остаться и убрать здесь всё.       — Вы обе можете идти, я справлюсь, — заверяет её Изуку, пододвигая к себе и её стопку книг.       — Я помогу тебе, Мидория-кун! — с готовностью вызывается Иида, сверкнув очками. — Урарака-сан, Асуи-сан, вы можете отправляться по домам! Мужчины класса 1-А справятся самостоятельно!       Тодороки чуть выгибает бровь, но никак не возражает и направляется к стеллажам.       — Я, в целом, тоже не тороплюсь домой, — не оборачиваясь, уведомляет он.       — Спасибо вам, ребята! — радостно благодарит Урарака и, подхватив подругу под локоть, устремляется вместе с ней к выходу, но Иида внезапно восклицает:       — Постойте! — Девочки замирают у самых дверей и, блеснув очками, староста вскидывает сжатый кулак. — Я совершенно не подумал о том, что мы отпускаем девушек домой одних в уже поздний час!       — Не бери в голову, Иида-кун, мы прекрасно доберемся сами, — пытается убедить его Урарака, но тот грузно опускает на стол подхваченную им перед этим стопку учебников, оставшихся после побега Ашидо, и непреклонно заявляет голосом, полным вселенского раскаяния:       — Нет! Уже темнеет! Это абсолютно неприемлемо с моей стороны, я должен был сразу сам предложить сопроводить вас! Мои обязанности, как старосты и будущего героя…       — Просто иди уже с ними, Иида, — спокойно произносит вставший перед проходом между стеллажами Тодороки. — Мы с Мидорией управимся вдвоём. — Он смотрит на Изуку, и тот, потупив с секунду, поспешно кивает.       — Ах, да, конечно, Иида-кун! Тебе действительно стоит пойти с ними.       — Нам нужно поторопиться, — напоминает Тсую.       — Оставляю всё на вас, Мидория-кун, Тодороки-кун! — бросает им поспешивший за девочками Иида и, хором попрощавшись, троица покидает библиотеку, оставив друзей в непривычной после всего этого гама тишине.       Изуку ещё пару секунд смотрит на закрывшиеся двойные двери, устало выдыхает и, наконец вспомнив, что остался тут не один, оборачивается на всё ещё стоящего на том же месте Тодороки-куна. Тот пересекается с ним взглядом, и Изуку вдруг осознаёт, что они остались с ним наедине.       Сердце ускоряет свой бег, и в голове вспыхивают воспоминания о недавнем сне. Изуку с трудом сглатывает под взглядом Тодороки-куна. Он смотрит на напряжённые, держащие объёмную стопку книг руки и думает о том, каким на самом деле было бы ощущение, обнимай его эти руки взаправду… Нет, стоп, чёрт, он не должен об этом думать сейчас, нет, вообще не должен думать о чём-то подобном по отношению к своему другу, о боги, у него вот сейчас точно всё на лице написано, иначе почему Тодороки-кун смотрит так пристально, он всегда так редко моргает, или это потому что он старается уследить за каждым его движением, а вдруг он не только разные акупунктурные точки на теле знает, но и изучал что-то про мимику или жесты, и сейчас Изуку и впрямь для него как раскрытая книга, если он каким-то образом догадается про его мысли…       Тодороки-кун ещё немного изучает его с ничего не выражающим видом, а затем наконец произносит:       — Нам пора разложить всё по своим местам, Мидория.       Изуку весь поджимается, пойманный врасплох. О, нет-нет-нет, он что, сейчас бормотал всё это вслух?!       — Т-тодороки-кун, я-я-я… — Изуку чуть не задыхается от подступающей паники, — я совсем не… н-ничего такого… о боги, я даже не знаю, с чего начать…       Брови Тодороки едва заметно приподнимаются и он поудобнее перехватывает книги.       — Если тебе хочется какой-то системы, мы можем сначала рассортировать по алфавиту.        — Эм… — неуверенно выдавливает из себя Изуку. — Что-то я не совсем… — до него внезапно доходит, и ему хочется дать самому себе по лицу. Он с облегчением выдыхает: — Ах, ты имеешь в виду книги!       Брови Тодороки-куна теперь уже явно взмывают от удивления, а потом он немного хмурится:       — А ты о чём подумал?       — Нет-нет, ни о чём таком! — активно трясёт головой Изуку, шагает к стопкам книг на столе и неразборчиво бормочет: — Давай поскорее займёмся этим.       Изуку старается не выдавать своего волнения, пока они с Тодороки-куном раскладывают книги по алфавиту, разделяют их на две равные стопки и расходятся — каждый со своей — убирать на нужные полки. Когда Изуку внезапно обнаруживает, что в его руках остался последний увесистый том — кажется, это именно его читала Урарака-чан, — он понимает, что до этого момента делал всё на полнейшем автомате. Просто рассовывал книги по стеллажам, на самом деле постоянно ища взглядом фигуру Тодороки-куна в просветах между полками и неровными рядами верхушек фолиантов. Изуку тяжело выдыхает. Притяжение образа степенно двигающегося между рядов друга оказалось выше его сил. Ему хотелось уловить и впитать в себя как можно больше мелочей, вроде того, как пальцы Тодороки-куна всякий раз, будто на прощание, слегка оглаживают корешок убираемого на своё место тома, или как в затенённых проходах его светлые волосы приобретают серый оттенок, а алые кажутся почти бордовыми, и переход между ними и шрамом на лице почти сливается, или как неглубокая складка залегает между его бровей всякий раз, когда он вчитывается в название книги, и от этого он кажется немного старше, и Изуку приятно видеть, как она разглаживается, и с красивого лица Тодороки-куна исчезает излишняя суровость…       Изуку снова тяжело выдыхает и с глухим стуком утыкается лбом в полку стеллажа перед собой.       Ну да, только слепой не скажет, что Тодороки-кун действительно очень красив, это неоднократно подмечали вслух и одноклассники, и, особенно, одноклассницы Мидории, но Изуку понимает, что его мысли на счёт внешности друга только что были далеко не бесстрастной констатацией факта, и это кажется таким неправильным, что руки чешутся от желания дать самому себе смачно заправленную Одним-за-всех оплеуху.       Собравшись с силами и выдохнув в третий раз, Изуку отлепляется головой от полки, делает полшага назад и обводит взглядом стеллаж, ища просвет между плотно стоящими корешками, пока не находит его на самой верхней полке. Задрав голову, Мидория прикидывает, как бы половчее вернуть энциклопедию на место, если учесть, что даже вытянув руку и встав на цыпочки он едва достаёт до нужной полки, и одновременно задаётся вопросом, каким образом Урараке-чан удалось провернуть этот фокус, если она не выше него.       Наверняка она каким-то образом нашла выход в использовании своей причуды, к примеру, могла применить обнуление гравитации на самой себе на короткий промежуток времени, чтобы подняться в воздух и тем самым компенсировать значительную разницу между высотой полки и своим ростом, хотя, если учесть известные негативные последствия воздействия её причуды на саму себя, для данного случая могло больше подойти…       — Мидория.       Изуку вздрагивает, едва не выронив энциклопедию.       — Ох, Тодороки-кун, ты напугал меня… — с полуулыбкой выдыхает Изуку, оборачиваясь на стоящего позади товарища.       — Прости, — коротко извиняется Тодороки и кивает на книгу в его руках. — Ты закончил? Пора бы уже уходить, библиотеку запирают на ночь.       — Да, конечно, я сейчас, только поставлю… — отвечает Изуку, поворачиваясь обратно к стеллажу и вставая на мыски.       Логичнее, наверное, было бы попросить об этом Тодороки-куна, ведь он выше, но Изуку понимает это только когда переплёт книги предательски выскальзывает из пальцев, и увесистая энциклопедия начинает своё пикирование на зелёноволосую макушку. Изуку уже почти зажмуривается в ожидании столкновения, когда из-за его плеча выныривает обдавшая прохладой затылок рука, ловит книгу и помещает её на полку. Изуку успевает обернуться вполоборота, прежде, чем осознаёт, что зажат между стеллажом и чужим крепким, вытянувшимся в струну телом, и он не уверен до конца, бьётся ли его сердце сейчас так бешено от испуга или внезапной близости.       Время словно сгущается.       — Тодороки-кун… — заворожённо произносит Изуку, чувствуя на своём виске жаркий выдох. Чуть выше блестят глубоким бирюзовым и серым живые, пронзительные глаза, и в их широких зрачках плещется какая-то таинственная непередаваемая эмоция, отражение которой резонирует внутри Изуку, и в рёбра жёстче упирается деревянная полка, когда Тодороки-кун чуть сильнее прижимается к нему и его прекрасное лицо склоняется немного ближе и замирает, и пальцы Изуку ловят ткань чужой рубашки и тянут к себе ещё сильнее, несмотря на почти болезненно впившуюся в бок деревяшку, и, кажется, он слышит своё имя и осязает его ещё одним выдохом, опалившим щёку и уголок губ, и…        — Мальчики, библиотечный корпус вот-вот закроют.       Тодороки-кун спешно отстраняется, делая широкий шаг назад и чуть не врезаясь в стеллаж за собой.       Они испуганно смотрят на стоящую в начале прохода маленькую фигуру.       — Г-господин директор! — в ужасе восклицает Изуку, стараясь отлепиться от поверхности пола, к которой, кажется, приросли его ноги. — Мы не… — Он прикусывает язык и ловит на себе быстрый взгляд замершего напротив Тодороки-куна.       Они не… что? Что это было?       — Вам стоит поспешить по домам, ребятки, — невозмутимо говорит директор. — Я частенько и сам задерживаюсь в этом месте и успел прочесть уже почти каждую книгу с этих полок, — он обводит взглядом окружающие его ряды книг, словно не замечая, что ученики перед ним пребывают в крайнем смятении, или же давая им время это смятение скрыть, — но всё-таки нет места лучше, чем родной дом, где вас ждёт семья и горячий ужин. — Он, наконец, смотрит на ребят с миролюбивой улыбкой, и те находят в себе силы, чтобы ещё раз неуверенно переглянуться и сдвинуться со своих мест.       Они молча проходят мимо директора, только Изуку слегка втягивает голову в плечи и выдавливает извинение за них обоих, а Тодороки-кун заметно жестенеет спиной, но директор лишь довольно кивает и не говорит им ни слова, хотя Мидория чувствует, что он провожает их взглядом до тех пор, пока за ними не смыкаются двойные двери выхода.       — Директор довольно необычный… Э-эм… Человек? — первым нарушает молчание Изуку, когда они выходят в вечернюю прохладу улицы.       — Думаю, уместнее сказать «личность». Всё-таки он зверь, пусть и умнее большинства людей благодаря своей причуде, — спустя пару мгновений всё же отзывается Тодороки-кун, и Мидория испытывает облегчение от того, что в его голосе не таится напряжение или недовольство.       Они выходят за пределы территории академии и останавливаются.       — Ну, э-эм… — Мидория неловко переминается с ноги на ногу. — Мне туда… — указывает он пальцем в нужную ему сторону, чувствует себя дураком и бормочет: — Ммм, не то чтобы ты и сам не знаешь, ха-хах… — он теребит кончик галстука и мнётся с ноги на ногу. Самое время попрощаться и отправиться восвояси, но что-то не даёт Изуку просто уйти сейчас. Тодороки-кун тоже почему-то не спешит расходиться и робко взглянув на него, Изуку явственно видит его порыв сказать ему что-то.       Он чуть не подскакивает, когда мелодия из заставки некогда популярного мультфильма про Всемогущего звучит из его кармана вместе с активной вибрацией. Изуку суетливо достаёт телефон, едва не роняя его вспотевшими пальцами, видит высветившуюся на экране подпись «Мама», делает боковой кнопкой звук потише и, виновато морщась, косится на Тодороки-куна.       — Ах, прости, это мама звонит.       Тодороки-кун выглядит слегка растерянным, но кивает Мидории, призывая его ответить на звонок.       Изуку отходит на несколько шагов и принимает вызов.       Мама весело щебечет в трубку, интересуется, скоро ли он придёт домой, немного волнуется, хоть он и предупредил, что задержится в библиотеке с одноклассниками, но уже темнеет, а его всё нет, вот она и звонит, но раз всё в порядке, пусть зайдёт, пожалуйста, в магазин по пути домой, если не очень устал, она пришлёт ему список, и сегодня на ужин карри, и, ладно, она просит прощения, что отвлекла, и очень ждёт его дома.       Они прощаются, и Изуку подходит к задумчиво пялящемуся куда-то в пустоту Тодороки-куну. Тот возвращается в реальность на звуке его шагов, слегка встряхнув головой.       — Извини ещё раз, — улыбается ему Изуку и смущённо лохматит затылок.       Тодороки-кун кивает на его зажатый в руке телефон и вежливо интересуется:       — Всё в порядке?       — Да, она просто заволновалась, вечер уже. И ещё в магазин попросила зайти. — Изуку трёт большим пальцем ребро телефона и зачем-то добавляет: — У нас сегодня на ужин карри.       — Ммм, — неопределённо мычит Тодороки и с улыбкой в голосе замечает: — тогда тебе точно стоит поторопиться домой.       — Угу, — отвечает Изуку, прикидывает, стоит ли ему пригласить друга в гости, и смущённо решается, ковыряя ботинком протёртый асфальт. — З-знаешь, т-ты мог бы зайти к н-нам на ужин…       — Оу, — немного теряется Тодороки-кун. — Спасибо за приглашение, Мидория, но сейчас уже немного поздно, и…       — Не обязательно сегодня! — машет руками Изуку. — Считай это бессрочным предложением. Моя мама очень вкусно готовит и, ну, я мог бы попросить её приготовить холодную собу, тебе ведь, кажется, нравится это блюдо… Если х-хочешь, конечно.       Тодороки-кун по-доброму хмыкает и кивает.       — Звучит заманчиво.       — Отлично! — обрадованно восклицает Изуку. — Тогда как-нибудь заранее договоримся на удобный тебе день, и… Ох, — в кармане вновь вибрирует телефон, извещая о полученном сообщении — мама прислала обещанный список покупок. — Да, надо бы идти, и н-ну… — он смущённо чешет кончик носа, чувствуя, как краснеют уши. — Спасибо, что остался помочь мне в библиотеке и что согласился прийти в гости, э-это… ну… кхм, — совсем смутившись, он договаривает уже едва слышно. — Я буду очень этого ждать.       Тодороки-кун дарит ему одну из своих сдержанных, но чудесных полуулыбок и, слегка склонив голову набок, отвечает:       — И я.       Он поправляет съехавшую с плеча сумку и спокойно произносит:       — Пожалуй, пора по домам.       — Угу, — шмыгнув, соглашается Изуку, сжимает лямки рюкзака, и качнувшись с пятки на носок на удивительно лёгких ногах, желает:       — Удачного выходного, Тодороки-кун!       Тодороки-кун кивает, ещё с мгновение смотрит на него и, уже разворачиваясь, махнув на прощание бросает:       — До понедельника, Мидория.       Изуку ещё совсем чуть-чуть смотрит в его спину, дотрагивается до груди, где расцветает что-то жаркое, яркое и сокровенное, улыбается и пружинящей от счастья походкой идёт к станции.

***

      Изуку вызывается помыть посуду после ужина, ведомый своим приподнятым настроением и желанием хоть как-то отплатить маме за чудесное карри. Мама благодарно чмокает его в щёку, располагается на диване и, притянув к себе причудой пульт, щёлкает каналы. Остановившись на новостном выпуске, она оборачивается на домывающего тарелки Изуку и делает звук чуть громче, чтобы он мог разобрать о чём говорят в репортаже сквозь шум льющейся воды. Изуку слышит резанувшее нутро геройское прозвище и переводит взгляд на экран, где заняв весь передний план широченной грудиной со скрещенными на ней руками, полыхая пламенем давал интервью Старатель. Руки непроизвольно сжимаются в кулаки от воспоминаний о единственной его живой встрече с этим героем и рассказе Тодороки-куна об отце, и Изуку, выключая воду, негромко просит мать:       — Переключи канал, пожалуйста.       Что-то в его голосе заставляет её посмотреть на него с тревогой и плохо скрытым испугом, но она только кивает, переключает на какую-то развлекательную телепередачу и сделав звук обратно чуть потише, откладывает пульт. Изуку очень любит маму, в особенности за то, какая она у него понимающая. Он садится рядом с ней на диван и, стараясь вернуть своему голосу прошлую весёлость, говорит:       — Я пригласил друга зайти как-нибудь к нам на ужин. Надеюсь, ты не против.       Мама кивает и ласково приглаживает его торчащие в разные стороны волосы.       — Конечно не против, милый. Приготовить что-нибудь особенное для него?       Изуку позволяет себе положить голову на тёплое мамино плечо и подгибает под себя ноги, устраиваясь поудобнее под приобнявшей его рукой.       — Тодороки-куну нравится холодная соба.       — Хорошо, дорогой, холо… П-подожди, т-ты сказал Тодороки-кун?       Мама заглядывает в его лицо, и он видит, как взволновало её это имя, она даже стала заикаться, как это обычно случается с ним самим.       — Т-тот самый Т-тодороки Шото-кун? С-сын… сын Старателя?       Изуку зарывается лицом в её домашнюю кофту и немного неразборчиво отвечает:       — Да, но, мам… — Он поворачивает голову, смотрит в её лихорадочно блестящие со всё ещё склоненного к нему лица глаза и проникновенно просит: — Пожалуйста, не упоминай при нём его отца. Хорошо?       Мама у Изуку замечательная. Да. И очень понимающая. Черты её лица смягчаются лёгкой улыбкой, она снова гладит его по голове и спокойно, чуть ласково отвечает:       — Конечно, милый. Как скажешь.       Они почти допоздна сидят перед телевизором, Изуку дремлет на плече матери, пока она не выключает экран, отчего комната остаётся освещённой лишь неярким светом настольной лампы, легонько треплет его за плечо и произносит:       — Изуку, уже поздно. Иди спать в свою кровать.       Изуку трёт уставшие глаза, сонно кивает матери и широко зевая шаркает к выходу из комнаты. Когда он уже оказывается в дверях собирающая журналы со столика мама мягко говорит:       — Если тебя что-то вдруг беспокоит, ты всегда можешь поговорить со мной, дорогой.       Изуку замирает, оборачивается на робко прижимающую к груди журналы маму и думает о том, насколько ей на самом деле, наверное, тяжело было сейчас произнести эти слова ровно и без запинки. Он тепло улыбается ей.       — Спасибо, мам. Сейчас всё хорошо.       Она улыбается ему в ответ, кивает, но в уголках её глаз блестят слезинки, и от этой картины Изуку щемит сердце. Он подходит к матери и заключает её в объятия. Он уже немного выше неё, и её лицо утыкается ему в плечо, она тихо охает и крепко ухватывается за его футболку на спине, а когда отстраняется, шмыгает носом и украдкой утирает слёзы.       — Ах, п-прости, Изуку, п-просто мне показалось, что в последнее время ты немного сам не с-свой… — Она достает из кармана платок и промакивает глаза, избегая смотреть на Изуку и продолжая шмыгать носом: — п-просто хотела, чтоб ты знал, что я в-всегда р-рядом, и… готова в-выслушать… и… и… — Она всхлипывает особенно громко, и Изуку ещё раз слегка приобнимает её.       — Мам, я знаю, и очень благодарен тебе за всё. — Он успокаивающе гладит её по голове и спине, как она всегда делала в детстве, когда он зарёванный, весь в ссадинах и синяках, возвращался домой после стычек с Кач-чаном или другими ребятами. — И я понимаю, как ты беспокоишься за меня. Особенно в последнее время, — добавляет он, имея ввиду своё поступление в ЮЭй, — но сейчас всё правда хорошо. Конечно, бывают какие-то трудности, всё-таки учёба в академии очень напряжённая, — он немного отводит взгляд, стремясь не выдать того, что на самом деле есть ещё кое-что, что беспокоит его сейчас, но о чём он пока не готов в открытую говорить, — но нет ничего, с чем я не мог бы справиться. — Он ободряюще улыбается немного затихнувшей матери.       — Х-хорошо, — слабо кивает она и сморкается в платок. — Хорошо. Да, ты прав, Изуку, я просто всё никак не могу привыкнуть к тому, что ты уже так сильно вырос. — Она издает смешок, в последний раз утирает нос платком и легонько похлопывает сына по плечу. — Иди спать, родной, уже действительно поздно.       Изуку чмокает маму в висок и отправляется в свою комнату. Он чувствует себя очень измотанным физически и морально и всё, чего ему хочется в этот момент — это лишь провалиться поскорее в сон, но, заведя будильник на утреннюю тренировку и зарывшись в одеяло, он всё же не засыпает мгновенно, как хотел бы, а невольно прокручивает в голове все события прошедшего дня. На воспоминании о горячем дыхании на своей коже Изуку, наконец, проваливается в сон, и в нём чужой выдох смешивается с его собственным вдохом и ложится поверх его губ невесомым касанием произносящих его имя губ.       Покинув утром свою комнату Изуку застаёт на кухне готовящую завтрак маму, присаживается за стол и, преодолевая внутреннюю преграду, чуть сжав сцепленные перед собой руки, зовёт:       — Мам… — Он переводит взгляд со своих рук на вопросительно поднявшую брови мать — единственного человека, который, как он только теперь понял, действительно способен помочь ему разобраться в себе.       Мама смаргивает удивление, выключает только что зажжённую плиту, присаживается на стул напротив Изуку, мягко накрывает его напряжённые руки своими ласковыми ладонями и понимающе улыбается, когда Изуку наконец озвучивает главный для себя вопрос:        — Как понять, что ты влюблён в кого-то?