ждет критики!

Путь к тебе +16

Слэш — в центре истории романтические и/или сексуальные отношения между мужчинами
Boku no Hero Academia

Основные персонажи:
Изуку Мидория (Деку), Шото Тодороки
Пэйринг:
Тодороки/Мидория
Рейтинг:
R
Жанры:
Романтика, Hurt/comfort, Пропущенная сцена
Предупреждения:
Нецензурная лексика
Размер:
планируется Миди, написано 10 страниц, 1 часть
Статус:
в процессе

Награды от читателей:
 
Пока нет
Описание:
Наверно, всё началось ещё раньше, но, задумываясь, Изуку непроизвольно возвращается мыслями в ту ночь в больнице.
Не то чтобы именно тогда для него всё стало очевидным, это только теперь показавшиеся в тот момент странными переживания обрели ясность. Но ведь вовсе не обязательно понимать, что ты чувствуешь, чтобы чувствовать. А в ту ночь Изуку чувствовал.

Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика

Примечания автора:
Приятно вернуться на фикбук с новой работой:) Меня неожиданно для самой себя так зацепил пейринг Тододеку, что вдохновение воплотилось именно в работе по Геройской Академии.
Написание будет идти медленно из-за тотальной нехватки свободного времени, поэтому заранее извиняюсь перед читателями за предстоящее ожидание. Простите:(
И все же приятного всем чтения!

Глава 1.

3 декабря 2017, 00:57
      Наверно, всё началось ещё раньше, но, задумываясь, Изуку непроизвольно возвращается мыслями в ту ночь в больнице.

      Не то чтобы именно тогда для него всё стало очевидным, это только теперь показавшиеся в тот момент странными переживания обрели ясность. Но ведь вовсе не обязательно понимать, что ты чувствуешь, чтобы чувствовать. А в ту ночь Изуку чувствовал.

      Мидорию вытягивает из сна, и рука привычно тянется к звенящему будильнику, но в ступоре замирает на полпути. Будильника нет. Тумбочка у его кровати непривычно мала и пуста: куда-то пропали и фигурки Всемогущего. Изуку тратит ещё несколько секунд на соображение, что звон в его ушах не похож на свойственное будильнику верещание. Он откидывается обратно на подушку и старательно фокусирует зрение: потолок, кажущийся серым в сумрачном свете, гораздо выше, чем в его комнате.

      Звон в голове постепенно стихает, мозг наконец синхронизируется с реальностью, и Изуку моргает, прогоняя остатки сонливости. Правая рука, замотанная в бинты, немного тянет болью, и Изуку морщится, приподнимаясь на локте и осматриваясь.

      Он в больничной палате. На дальней койке размеренно дышит сморённый обезболивающими и седативными препаратами Иида, справа от Мидории отгороженный занавеской Тодороки сдавленно бормочет какое-то слово и вроде бы затихает, но в остальном вокруг спокойно.

      В палате немного душно, пахнет медикаментами, антисептическим раствором и ещё каким-то едва уловимым запахом, но Изуку не придает ему особого внимания, занятый мыслями о том, что могло его разбудить. Неужели звон в ушах?

      Врач предупредил, что это посттравматическое и не должно беспокоить больше пары дней, да и Изуку не то чтобы волновался на этот счёт — вряд ли такая мелочь могла доставлять дискомфорта больше, чем все остальные его раны, — впрочем, неизвестно, какие ещё неприятные последствия может нести за собой сотрясение мозга. Вполне вероятно, что в их числе может оказаться нарушение сна, и в таком случае, чтобы стабилизировать его фазы, имеет смысл сократить период…

      Из потока собственного бормотания Мидорию выдергивает скрип соседней койки — справа вновь ворочается Тодороки-кун. Изуку прикрывает рот ладонью и мысленно ругает себя за очередной уход в Бредоляндию. Он ещё раз осматривается вокруг, прислушивается к сидящей где-то внутри лёгкой тревоге. Спать больше не хочется, хоть времени до утреннего обхода врача ещё оставалось немало, если судить по предрассветному сумраку.
Изуку свешивает босые ноги с койки, нащупывает тапочки, потягивается, разминая затёкшие от жесткого матраса мышцы, и глубоко вдыхает, наслаждаясь тем, что отбитые ребра больше не отдают болью. Чужеродный для этого места запах наполняет легкие и неприятно горчит на языке. Изуку морщится и встает с кровати, стараясь перенести основной вес на здоровую ногу. Тодороки-кун коротко болезненно стонет, Изуку напрягается ещё больше и делает шаг в его сторону, но неуверенно замирает перед плотной больничной шторой.

      Он знает, что Тодороки-куну вновь снится кошмар. Может, всему виной недавний стресс, но с того дня, как они все вместе загремели в госпиталь, Изуку уже дважды слышал, как сосед ночью мечется по кровати. Иногда из него вырывались проклятия и обрывки каких-то слов. Изуку испугался по первости, не зная, стоит ли ему вмешаться и разбудить друга, и даже почти сделал это однажды, но прирос к месту, услышав всхлип и тихое «мама». Он не знал, проснулся ли в тот момент Тодороки-кун, или то было частью его сна, но после этого парень затих, и так же случилось и в следующий раз.

      Мидории было ужасно неловко, ему казалось, что Тодороки-кун если не разозлится, то точно будет не в восторге от того, что кто-то невольно стал свидетелем чего-то столь личного, поэтому наутро он лишь осторожно поинтересовался, хорошо ли Тодороки-куну спалось и, получив сдержанное, но вполне дружелюбное: «Не думал, что вообще смогу уснуть на таком мягком матрасе», облегченно хихикнул.

      Всё-таки у всех есть внутренние демоны, и Тодороки-кун не обязан выворачивать перед ним душу наизнанку. Если он способен справиться с этим сам, то всё в порядке, если же нет… Что ж, Изуку просто будет рядом, готовый помочь в любую минуту.

      Мидория возвращается из плена своих мыслей и опускает потянувшуюся было к шторе руку. Всё верно, он дал себе слово не лезть без острой необходимости. Хватило его вмешательства на фестивале ЮЭй. Он сжимает кулаки и смотрит в пол, не решаясь вернуться в кровать. Ещё один короткий стон заставляет вздрогнуть. Хорошо, что Иида-кун не стал отказываться от снотворных, предписанных врачом, было бы вдвойне неловко, будь они оба сейчас застигнуты врасплох этой ситуацией.

      Изуку глубоко вздыхает в попытке хоть чуть расслабиться, но внутри обостряется тревога. Снова этот запах, что с ним не так? Внезапно нутро пронзает осознанием: это… это пахнет гарью!

      Мидория без раздумий дёргает занавеску в сторону, и в лицо ударяет удушливая волна жара. Лежащий на койке Тодороки-кун напоминает натянутую струну — так сильно его тело пронизано напряжением. Глубокая складка между бровей искажает его лицо гримасой страдания, пот крупными гроздьями стекает по облеплённому сырыми волосами правому виску, левая же сторона разве что не дымится от испаряющейся с неё влаги. Под левой рукой, на сжатой почти до треска простыне, медленно расползается пятно копоти, бинты на запястье тоже подёргиваются чернотой, и Изуку с паникой замечает первые алые языки зарождающегося пламени.

      — Т-тодороки-кун!

      Тот лишь сильнее сжимает ткань. Огонь на его руке уже открыто ползёт к локтю. Мидория вцепляется пальцами в чужое плечо.

      — Проснись, Тодороки-кун!

      Огонь набирает силу. Изуку бросается вперед, хватает парня за ворот больничной пижамы и с силой дёргает на себя.

      — Хэй, да очнись же!

      В распахнувшихся глазах вспыхивает ярость, пальцы Тодороки с силой перехватывают запястья Мидории и тот невольно вскрикивает — левая ладонь Шото сейчас подобна раскалённому железу. Изуку с ужасом пялится в суженные зрачки, в которых отражается его испуганное лицо.

      Но вот мгновенное наваждение спадает, выражение лица Тодороки сменяется на недоуменное, и он несколько раз быстро моргает, ослабляя хватку и слегка отстраняясь.

      — Мидория?

      Изуку выдавливает виноватую полуулыбку. Огонь на держащей его руке стихает не полностью, и Изуку опасливо косится на него. Тодороки-кун следит за направлением его взгляда и резко отодвигается к изголовью кровати.

      — Что за?..

      Он бегло оглядывает прожжённые простыни и осознание ситуации ложится ему на лицо хмурой тенью. Он поднимает правую руку, морозный воздух, лизнувший щеку, шевелит волосы на затылке Мидории, и тонкая ледяная корка враз покрывает остатки окружающих очагов возгорания.

      Наступает почти звенящая тишина. Изуку мысленно во второй раз благодарит небеса за крепкий медикаментозный сон Ииды-куна и скованно присаживается на край койки. Ему совершенно не хочется неосторожным словом пристыдить Тодороки-куна и потому он просто молча смотрит тому куда-то в ноги.

       — Прости, Мидория. — Голос Тодороки-куна звучит так неестественно ровно, что Изуку с тревогой поднимает на него взгляд, но красно-белая челка почти полностью скрывает бледное лицо. Понять, какие эмоции на нём отражены, невозможно. —
Я… я до сих пор не очень хорошо владею левой стороной. Особенно под эмоциями. — Он с трудом сглатывает и выдерживает паузу. — Мне жаль.

       — Да что ты, всё в порядке! — Изуку машет руками и нервно смеется, всеми силами стараясь придать своему голосу как можно более беззаботный тон в попытке разрядить напряжённую атмосферу. — Со всяким может случиться! — Он чешет затылок и неловко улыбается. — Повезло ещё, что не сработала пожарная сигнализация.

      Тодороки-кун явно не разделяет его понятие слова «повезло»; он продолжает сидеть неподвижно, свесив голову, кажется, даже воздух потяжелел и сгустился вокруг него.

      Изуку нервно теребит подол пижамной кофты. В голову не приходит ни единой идеи, как отвлечь друга, лишь лезут неуместные вопросы касательно его ночного кошмара. По-видимому, его невысказанный интерес повисает в воздухе, потому как Тодороки-кун наконец откидывает голову, прислоняется спиной к смятой у изголовья подушке, упирается затылком в стену и первым нарушает затянувшуюся тишину.

       — Это был кошмар про мою маму.

      Изуку нервно ёрзает: он чувствует себя так, словно его поймали на месте преступления. Хотя очевидно, что пусть и не по своей воле, но он стал свидетелем тяжёлого сновидения Тодороки-куна, однако Изуку предпочёл бы сделать вид, что его не занимают подробности. Ему неловко быть тем, перед кем друг считает себя обязанным оправдываться. Особенно за то, чего не контролирует.

       — Это место, — продолжает Тодороки-кун, кивком указывая на центр палаты, — возвращает меня в тот день, когда отец оставил меня в больнице залечивать ожог, а сам повёз мать в психушку. Несмотря на произошедшее, лёжа в палате, я мечтал, как она заберёт меня домой.

      Тихая, спокойная речь так резко контрастирует с её тяжелым смыслом, что Изуку в который раз поражается железному самообладанию Тодороки-куна. Ему невольно думается о том, сколько жизненных страданий закалили его до такой степени, что рассказ о собственной боли он сопровождает лишь размеренными паузами.

       — Во сне я каждый раз вижу сквозь больничное окно, как она бежит прочь и совершенно не слышит, как я зову её. Потом появляется отец и сжигает её дотла.

      Изуку тяжело сглатывает, представляя себе столь ужасающую картину.

       — Те же сны, что и тогда в детстве. В то время я ещё не знал, что не увижу её долгие годы, но, наверное, подсознательно понимал, что отец не даст ей после этого жить с нами. Оттуда такие образы. — Тодороки-кун ненадолго прикрывает веки. Изуку на мгновение кажется, что он борется с эмоциями, но когда его глаза раскрываются, в них нет ни намека на слёзы.

      Мидория продолжает смотреть на затихнувшего друга. Такое чувство, что он устал от собственного монолога, не привыкший к долгим беседам. Изуку хочется сказать хоть что-то, хоть как-то помочь, но его охватывает бессилие. Ведь что он может? Ему не переписать чужое прошлое, не выкинуть из головы горестные воспоминания, не убрать дурные ассоциации с этим местом. Всё, что он может, это слушать и быть рядом, и последнее зарождает в Мидории немного отчаянное желание оказаться ближе к Тодороки-куну. Поддавшись ему, он осторожно придвигается.

      Но это не то.

      К Шото возвращается привычная внешняя отстранённость, он садится прямо и открыто смотрит на Изуку.

       — Знаешь, а ведь, возможно, я вообще никогда не решился бы увидеть мать, не вправь ты мне мозги на фестивале.

      Изуку тупо пялится в ответ, не сразу понимая, звучит это как благодарность или обвинение. Он прячет краснеющее лицо в руках и принимается сбивчиво оправдываться.

       — Т-тодороки-кун, я в-вовсе не хотел лезть в твои мозги, т-то есть вообще грубо лезть в твою личную жизнь, я-я…

      Тодороки-кун жестом останавливает словесный поток и черты его лица чуть смягчаются.

       — Я благодарен тебе. Тогда меня задела самоуверенность, с которой ты выступил против меня. — Уголки его губ едва уловимо приподнимаются, и Изуку чувствует, что почему-то краснеет ещё сильнее. — Но в итоге оказалось, что именно такого пинка под зад мне и не хватало. Я, — он смотрит в раскрытую ладонь своей левой руки, — я наконец смог принять эту силу и сделать её своей.

      Мидорию словно пронзает от этих слов. Это звучит так похоже на него самого, что его буквально переносит в воспоминания о том моменте, когда он произнес нечто подобное перед Кач-чаном. Ощущение душевного родства заставляет его глупо улыбнуться. Это чувство очень похоже на то, что он испытал, услышав о решении Ииды-куна оставить свою руку травмированной в качестве напоминания о собственном безрассудстве.

      Он смотрит на свои ладони, как Тодороки-кун минуту назад, и внутри поднимается волна гордости. Пусть пути, по которым они прошли к обретению контроля над своими причудами, сильно разнятся, но всё же Изуку, как, наверно, никто другой, способен прочувствовать переживания Тодороки-куна и оценить весь тот труд, что он вложил в становлении себя единым со своей силой.

       — Я так рад слышать это, Тодороки-кун. — Изуку всё ещё пялится на свои руки, но краем зрения замечает, как встрепенулась сидящая рядом фигура. — После фестиваля я много думал о том, имел ли я право влезать в твою жизнь со своими учениями. Пусть таковы мои убеждения, пусть тогда это и возымело эффект, но потом, во время твоего боя с Кач-чаном, я вновь увидел твою неуверенность и засомневался, не запутали ли мои действия тебя ещё сильнее, чем раньше. — Он сжимает пальцы, стараясь унять легкий мандраж, но дрогнувший голос выдает его волнение. — А затем ты появился в том переулке. Несмотря на весь ужас ситуации, я не мог не испытать восторг, увидев то, как ты используешь обе стороны. — Изуку наконец поднимает голову и встречается взглядом с широко распахнутыми разноцветными глазами. — И сейчас, после твоих слов, я безмерно рад за тебя, Тодороки-кун!

      Тодороки-кун ещё пару секунд, не моргая, изумленно смотрит на него, а затем по-доброму прищуривается и кивает.

       — Это приятные слова. Спасибо, Мидория.

      Изуку широко улыбается.

      Всё важное между ними кажется уже сказанным, и Мидория начинает чувствовать лёгкую неловкость. Он оглядывает окружающую обстановку, не зная, куда себя деть.

       — Я, эм, — Изуку запинается. Тодороки-кун с участием смотрит на него, и это кажется таким непривычным. Не сказать, что его лицо стало эмоциональнее, скорее Изуку научился читать тонкие изменения его мимики, или, может, просто убедил себя, что научился, но сейчас Тодороки-кун кажется ему открытым, и да, это непривычно. Но приятно. — Ну, эм, уже п-поздно, то есть… то есть рано, — Изуку косится на свою койку, — наверное, стоит попытаться ещё немного поспать перед обходом.

      Тодороки-кун как-то недоуменно оглядывается по сторонам, словно только сейчас вспомнив, где они находятся.

       — О, да, конечно. — Он откидывает изувеченную простынь с ног и чуть свешивается с края кровати в поиске тапочек. — А я попробую выпросить на дежурном посту новое постельное белье. Надеюсь, их не слишком огорчат испорченные простыни.

       — Хехех, думаю, они должны радоваться, что ты не спалил весь госпиталь, — Изуку чуть напрягается, спохватившись, что его шутка неуместна, но, к его удивлению, Тодороки-кун дружелюбно хмыкает.

      — Именно такой аргумент приведу им, если что, спасибо.

      Они одновременно встают с койки.

      — Но ведь и вправду могло быть хуже. В случае со мной пришлось бы менять сломанную кровать, — продолжает отшучиваться Изуку, окрылённый расслабленной атмосферой.

      — Хм, бери выше — заново отстраивать этаж. А может, и всё здание. — Тодороки-кун смотрит с весёлым прищуром. Изуку нравится этот взгляд.

       — И заодно собирать по частям мою руку.

       Вот это точно оказывается лишним. Изуку запинается и смотрит на свои бинты. Опять эта глупая, неловкая тишина.

      — Мы сможем.

      Тихий голос Тодороки-куна заставляет его поднять голову и встретиться взглядом с уверенностью в глубине смотрящих на него глаз.

      — Мы оба сможем совладать со своими причудами. Мы станем сильнее.

      Внутри поднимается благодарность, и лицо Изуку озаряет улыбка.

       — Обязательно станем!

      Он лохматит свою и без того пышную шевелюру и с удивлением отмечает неприятное жжение на руке. С неверием смотрит на свежеполученный ожог, непроизвольно потирает зудящую кожу. И как он забыл об этом? Может, стоит тоже сходить на пост за охлаждающей мазью, или всё же дождаться процедурную медсестру на обходе…

      — Мидория.

      Изуку чуть вздрагивает и прячет покалеченную руку за спину.

      Тодороки-кун подмечает это движение и делает шаг к нему.

       — Твоя рука… — Он делает еще один шаг. — Что-то не так?

       — А? — Изуку машинально отступает на полшага. — Да нет, всё в порядке.

      Тодороки-кун щурится, на этот раз с подозрением.

      — Ты снова поранился?

      — Э-это полная ерунда, — бормочет Изуку и вновь трёт за спиной ожог — Не стоит беспокоиться.

       — Сильно болит? Дай посмотреть. — Тодороки-кун подаётся вперёд.

       — Да нет же, правда, я не…

       — Мидория, дай мне посмотреть. — Тон Тодороки-куна звучит не грубо, но достаточно властно, чтобы Изуку подчинился и с обречённым вздохом протянул повреждённую руку. Тодороки-кун вновь мрачнеет, глядя на сильно покрасневший участок предплечья и бормочет — Ты обжёгся… — Он хмурится. — Нет, я обжёг тебя.

      Изуку мечтает провалиться сквозь землю. Отчего-то он чувствует себя ужасно виноватым за произошедшее. Он почти уже собирается вновь начать лепетать что-то про сложности с их причудами, но осекается, когда чуть повыше запястья на кожу ложатся прохладные пальцы.

       — Прости, — в который раз за сегодня извиняется Тодороки-кун. Его ладонь бережно накрывает воспалённую зону, и приятный холод смягчает жжение. Изуку стоит абсолютно неподвижно, скованный непонятным чувством. Почему-то вновь становится жарко. — Я не Исцеляющая Девочка, но так должно стать получше.

      Тодороки-кун впервые находится к нему так близко, что Изуку может внимательно рассмотреть его лицо. Тонкая линия носа, гладкая светлая кожа и резко выделяющийся на её фоне ожог с бугристыми краями, обрамлённый кончиками алых волос, ровный прямоугольник закрывающего порез пластыря, плавный изгиб скул и шеи, широкие плечи, виднеющийся в просвете открытого ворота пижамы рельеф мышц… Стоп. Изуку чувствует, как резко пересыхает во рту, а шея в противовес покрывается испариной. Он что, сейчас пялился на своего друга?! Мидория судорожно вдыхает и старательно держит взгляд на проборе двухцветных волос чуть склонившего к его руке голову Тодороки-куна. Это как-то ужасно неправильно, хотя он вроде не делал ничего запретного, но отчего тогда так неловко? Пальцы Тодороки-куна осторожно скользят вдоль обожжённого места, останавливаются на его запястье, и Изуку внутренне молится, чтобы он не почувствовал его бешеный пульс. Ещё одно почти нежное движение тонких пальцев, и из Изуку вырывается похожий на мычание звук.

      Тодороки-кун переводит на него взгляд, его брови чуть подняты в немом вопросе, но Изуку не может найти в себе силы шевельнуть хотя бы мускулом. Кажется, он даже не дышит.

       — Ох. — Тодороки-кун спешно убирает руку, на его лице проскальзывает неловкость. Он трёт шею и немного виновато косится на Мидорию. — Извини, я как-то не подумал, что тебе может быть неприятно.

      — Н-нет, — Изуку едва удается выдавить из себя слово. Это вообще его голос? — Н-нет, это было… — язык еле ворочается в пересохшем рту. Изуку с трудом заставляет себя сглотнуть и продолжить. — Б-было х-хорошо…

      На щеках Тодороки-куна проступает лёгкий румянец.

       — Оу… — Он еще раз трёт шею. — Д-да?

      Лицо Изуку полыхает жаром. Он коротко кивает. Интересно, известны ли науке случаи, когда человек самовоспламенялся от смущения? Если нет, то сейчас грозится произойти первый.

      Они просто смотрят друг на друга, сердце Изуку грохочет где-то в горле и он готов поклясться, что его тело становится невесомым, но ведь этого не может быть на самом деле, подобное случалось с ним только от воздействия причуды Урараки-чан, а в последний раз они только по телефону общались, да и даже если допустить, что это остаточное проявление её ранее применённой силы, не афишируемое ею ввиду отработки развития новых техник, наверняка одним из его условий является непосредственное близкое присутствие, впрочем он никогда не задавался вопросом радиуса или времени действия…

       — Мидория.

      Изуку захлопывает рот ладонями и испуганно пялится на Тодороки-куна.

      — Ты странно бормочешь.

      — П-прости, — он виновато втягивает голову в плечи, закрывая руками горящие щёки, — меня иногда заносит.

      Тодороки-кун ещё с секунду изучает его лицо, словно задумывая спросить что-то, но затем лишь произносит:

      — Я всё же схожу на пост.

      — Ах, конечно. — Изуку наконец опускает руки. К нему медленно возвращается самообладание.

      — Может, попросить у них заодно и мазь для твоего ожога?

      — Нет-нет, — Изуку отмахивается, как бы говоря, что это не проблема, — дождусь утреннего обхода и попрошу сам. Т-ты и так уже очень помог мне с этим… — последние слова он произносит едва разборчиво. От воспоминаний о касавшихся его пальцах к лицу снова подступает краска смущения. — С-спасибо за з-заботу.

      Тодороки-кун собранно кивает. Внешне он кажется даже слишком собранным.

      — Тогда я пойду.

      Мидория спохватывается, что стоит у него на пути.

      — Да, а я, э-эм… — он крутит головой по сторонам, старательно вспоминая, что недавно собирался сделать. Вид собственной незаправленной койки освежает память, — точно, да, я вернусь в постель. Да.

      Он в пару деревянных шагов преодолевает расстояние до кровати, неуклюже запрыгивает в неё, ещё более неуклюже зарывается под одеяло чуть ли не с головой и зажмуривается. Повернутую к Тодороки-куну спину нещадно бросает то в жар то в холод, Изуку практически осязает направленный на него взгляд, но старается дышать как можно ровнее.

      Когда затихает мягкое шарканье удаляющихся шагов, Изуку позволяет себе приоткрыть глаза и, окончательно убедившись, что в палате только он и Иида-кун, поворачивается на спину и смотрит в бывший серым, а ныне побелевший потолок. Он поднимает правую руку, осматривает чуть посветлевший, но всё ещё воспалённый участок кожи. Так странно, причуда Тодороки-куна способна нести боль, но она же способна её облегчить. Изуку опускает руку себе на грудь и закрывает глаза, вспоминая контраст между обжигающим жаром и успокаивающей прохладой рук Тодороки-куна. И всё-таки его силы удивительны.

      Когда спустя время почти беззвучно возвращается Тодороки, Мидория притворяется спящим. Слышится мягкое шуршание ткани, слабо скрипит пружина и воцаряется тишина.

      Изуку лежит без сна, как ему кажется, уже целую вечность, но когда вновь открывает глаза, потолок прошивает первый тонкий луч восходящего солнца, а значит, до подъёма по расписанию ещё явно немало времени. Мидория прислушивается к ровному дыханию товарищей, поворачивает голову и с удивлением отмечает, что Тодороки-кун не занавесил штору между ними. Это первый раз, когда он может свободно видеть спящего друга. Тот лежит на спине, зеркально повторяя положение самого Изуку, чуть склонённое в его сторону лицо наполовину скрыто съехавшей на глаза чёлкой, заново перебинтованная рука покоится на груди поверх сменённой простыни. Только теперь становится понятно, что это из-за ослабления контроля над огненной стороной по ночам Тодороки-кун отказался от одеяла. Очевидно, оно усугубляло перегрев. Жаль, что принятой меры оказалось явно недостаточно.
Перед глазами всплывает картина охваченного кошмаром друга, Изуку моргает, прогоняя наваждение, и смотрит на спокойно спящего соседа. Вид его умиротворенного лица, расслабленного тела, размеренно вздымающейся и опускающейся в такт дыханию груди действует убаюкивающе, веки тяжелеют, и, оставив себе где-то на границе сознания пару заметок про влияние подсознания на проявление причуды, которые стоило бы занести в журнал, Изуку наконец погружается в сон.

      Возможно, задержавшись в реальности чуть подольше, он успел бы заметить, как за ним из-под почти заслоненных волосами приоткрытых век наблюдают разноцветные глаза.

***



      Пришедшая на утренний обход процедурная медсестра громко сетует о не берегущих себя детях, пока обрабатывает ожог сконфуженно блеющего какие-то оправдания Мидории. После её ухода следует похожая по смыслу лекция Ииды, сопровождаемая его бурной жестикуляцией и догадками касательно причины появления у друга нового ранения, на которые тот отвечает весьма уклончиво. Когда подошедший терапевт приглашает Тенью на физиопроцедуры, Мидория с облегчением выдыхает, садится на кровати, подтянув под себя ноги, и принимается наконец за несъеденный за завтраком пудинг. Тодороки, уже долгое время пребывающий в молчаливом созерцании вида за окном, не поворачивая головы негромко замечает:

      — Ты мог бы прямо рассказать всё Ииде.

      Изуку замирает с полной пудинга ложкой во рту. Он использует своё вынужденное молчание для обдумывания, а когда, наконец, проглатывает десерт и смотрит на Тодороки-куна, тот всё ещё сидит к нему боком, направив взгляд на горизонт так, что видно лишь его неполный профиль.

      — Произошедшее ночью показалось мне очень личным.

      Когда он думает над ответом и озвучивает его, смысл кажется ему однозначным: кошмары Тодороки-куна и повлечённые за ними дурные последствия, в том числе ожог на руке Изуку, — это всё действительно дело очень деликатное, напрямую касающееся самого Тодороки-куна, а он, Изуку, не хотел бы ставить его в неловкое положение перед Иидой-куном своим рассказом о ночном происшествии. В конце-концов, он не вправе распространяться о душевных терзаниях друга, да и Ииду-куна вроде бы не оставили в обиде его увиливания.

      Но почему-то на какое-то мгновение произнесённые им самим слова резонируют внутри так необъяснимо волнующе, что Изуку застывает в смятении. Почему-то из всего произошедшего особенное место занимают ощущения бережного касания прохладных пальцев. И почему-то в эту самую секунду из всего произошедшего личным кажется только это.

      Наваждение исчезает так же внезапно, как и появилось, оставляя после себя легкую смуту в сердце, но она уступает место приятному удивлению, когда Изуку приглядывается к единственной видимой ему части лица хранящего молчание товарища. Со стороны, наверное, кто-то мог бы принять это лишь за игру света, но Изуку не сомневается, видя на бледной щеке друга веселый полукруг. Сейчас ему не кажется важным уточнять причины его улыбки. Он просто позволяет себе тоже улыбнуться и затаить в голове этот странно-приятный момент, а затем возвращается к поеданию пудинга.
Отношение автора к критике:
Приветствую критику только в мягкой форме, вы можете указывать на недостатки, но повежливее.

Идея:
Сюжет:
Персонажи:
Язык: