весна на полароидных снимках

тэхен перегоревшая лампочка.

отвыкать было ужасно тяжело. от полуночных тупых бесед с намджуном, от скользких, молчаливо желанных историй о чонгуке, от улыбки с неровными красивыми ямочками на чужих обветренных щеках, от смазанных фотографий прошлой жизни и дорогих телефонных звонков. тэхен много раз думал вернуться. настолько много, что через сто десятую ложку сахара в девятьсот восьмую кружку зеленого чая в пакетиках начало тошнить; и это совсем не из-за плохого качества чая. скорее потому, что тэхен не мог вернуться, и это 'не мог' было началом и концом. не мог потому, что боялся; для тэхена трехгодовалой давности эта идея напоминала прыжок в самое жерло действующего вулкана с парашютом. во-первых, от него никакого толка не было бы совершенно, ведь он бы сгорел. во-вторых, также бессмысленно.

тэхен потерянные колючие варяжки

одним утром, вместо тысячи ядовитых осколков внутри бешено колотящегося сердца тэхена встретила морозная пустота. спасение, — подумал тэхен, заполняя освободившиеся полки пятой чашкой кофе. раньше тэхен ненавидел кофе. раньше тэхен много чего ненавидел. теперь ему нравится горький вкус растворимого кофе на губах, внутри, на стенках его глотки, кишечника, легких, несмываемого налета в крови и на тонких переплетах его любимых книг про то, что всегда оставалось безответным. тэхену до дрожи в коленках нравились лютики. и еще кое-кто. тэхен все еще довольствовался электронными письмами, голосами и прикосновениями. пиксели с каждым разом все больнее полосовали по тонкой коже на тэхеновских пальцах, а улыбка хосока и 'я так соскучился. все мы соскучились, хен' становились для тэхена спасительным вздохом под водой. тэхен и вправду тонул, он чувствовал, как легкие сковывало каждый раз тяжелыми спазмами, как прохладная вода разрывала изнутри его грудную клетку и выворачивала наизнанку ребра. он закрывал глаза, закрывал уши холодными ладонями, прикрытыми длинными рукавами любимого широкого свитера и 'лютики, лютики, лютики, лютики, лютики'

тэхен глупый мотылек.

через три года тэхен вдруг понимает. он просыпается, заказывает билеты лондон-сеул, наспех собирает чемодан и бежит. телефон отключен, симка выброшена куда-то в соседский газон, пальцы крепче сжимают потрескавшуюся в некоторых местах кожаную ручку любимого чемодана, и руки сами ловят такси. плевать, во сколько обойдется. тэхен больше не может ждать сам себя. время вышло с опозданием на шесть лет. за окном мигают знакомые верхушки домов, магазинов, парков. скоро рассвет. тэхен делает музыку громче, касается кончиками пальцев прохладного стекла и ничуть не жалеет. скоро все закончится. скоро все закончится, непременно. солнце медленно выплывет из-за тонкой ленты чьих-то жизней, замыкаясь в небе несбыточными надеждами. оно ослепит тэхену глаза и разрушит своими острыми лучами-мечами его в тысячный раз стеклянное сердце. тэхен улыбнется и отпустит. аэропорт встречает тэхена приятным запахом пластика и быстрорастворимого кофе. его рейс отправляется через двадцать минут, люди вокруг медленно собираются и в глазах тэхена в геометрической прогрессии становятся с каждым движением все скучнее, угрюмее, тоскливее. в лондоне всегда дождь. тэхен так и не нашел здесь себе никаких друзей, кроме картинных галерей, библиотек и магазинов с пластинками. он катался на старых винтажных автобусах один, ходил в кино поздней ночью в одиночестве, кормил уток в соседнем парке тоже один. кстати, об утках! тэхен забыл попрощаться. ну, ничего. он обязательно отправит им открытку. унылый женский голос пригласил тэхена занять свое место и пожелал хорошего полета. ким горько усмехнулся, пристегивая ремни безопасности; после пожелания захотелось выбить маленькое окошко иллюминатора и перерезать безобразными осколками себе горло, в попытке хорошо провести время. у всех вокруг не было никаких проблем, думал тэхен, ловя очередной тусклый, ничего не выражающий взгляд одного из пассажиров, читающего заумную газету, или ковыряющегося в своих ногтях толстого нудного дядьки. тэхен искренне не понимал, безмолвно улыбался и разглаживал несуществующие складки на любимом кремовом пальто. он уснул на плече у чужой женщины, но ей, кажется, было все равно. лондон научил уходить по-английски.

тэхен склеенная и снова разбитая любимая ваза.

шесть лет или двести двадцать миллионов семьсот пятьдесят две тысячи ударов его полумертвого сердца. огромная пропасть в восемь с лишним тысяч километров. огромная пропасть в две с половиной тысячи ночных, остывших на обветренных щеках, прожитых скудной жизнью слез. огромная пропасть. просто огромная. песчаные замки тэхена возрастают в геометрической прогрессии; он наступает на потрескавшийся старый асфальт на выходе из аэропорта и греет руки любимым капучино, а внутри него настоящая червоточина из спрессованой тонны убивающих мыслей вникуда. сеул встречает приятным холодом, и последние солнечные лучи напоминают тэхену, зачем он здесь. люди вокруг кажутся родными, привычными, и тэхену хочется сказать проходящему мужчине в смешной меховой шапке, что он соскучился. тэхен никогда не был в сеуле. и никогда не скучал по меховым шапкам с коричневыми пальто и случайным прохожим. он медленным шагом через узенькие улочки, расписаные громкими словами чьих-то тел, выискивает в толпе запахи прошлого, неуловимое и слишком знакомое, но спотыкается об идентичные лица. чужие лица, которым до него нет никакого дела, ровно как и ему до них. ему пришлось еще немного побродить перед бесполезными небоскребами с мутной стеклянной обшивкой, потолкаться с попрошайками и энтузиазмом молодых бродячих музыкантов в узком сыром переходе и сделать несколько совершенно не памятных снимков, которые не смогут ему ни о чем напомнить, прежде чем купить билет до пусана и почувствовать себя одиноким. почувствовать одиноким. и еще раз. это одиночество совсем не то одиночество, о котором обычно болтают хваленые поэты-романтики, реалисты и вообще все унылые люди в целом. это то самое одиночество, по которому тэхен тосковал; когда ты наконец-то избавился от рук-коряг, что держали тебя так долго над несуществующей пропастью. и все. ты больше никому не обязан. такое одиночество. тэхеновское, не громкое, не тоскливое и по-детски приятное. воздух в пусане полусоленый, смешанный с солнцем и теплым песком, он заползает тэхену под кожу, разрывает запястья и тонкие вены и перекрывает дыхание. тэхен захлебывается. он ластится к морю, к полупрозрачной холодной воде, касается ее своими ледяными ладонями и тонкими, покрасневшими декабрьским морозом пальцами, и ему становится хорошо, по-себе. вокруг никого, кроме отчего-то притихших чаек; тэхену на минуту перед полным прорывом кажется, что он один во всем мире, как будто тихие попытки вспененных волн утащить тэхена с собой на дно и мокрые изношенные конверсы это все, что у него есть. и ему кажется все это жутко правильным. тэхен встречает хосока немного замерзшим, с теплой квадратной улыбкой и донельзя согревающими объятиями. пропасть в тысячи километров и электронных звонков разрывается между ними со скоростью света, и вот уже тэхен с маленького пиксельного экрана стирает теплым рукавом любимого пальто чужие холодные слезы долгожданной встречи, и вот низкокачественные цифровые прикосновения отдают настоящим человеческим теплом. хосок ярко улыбается, и режущие пиксели сменяются лечебными карамельными искрами. тэхену кажется, что он держит в руках неиссякаемый бенгальский огонь, он гладит хосока по волосам, стараясь запомнить каждое крошечное касание его пальцев и шелковых красных чоновских прядей, как будто тэхен старается впитать в себя, принудительно развить в себе мышечную память прикосновений. хосок на одном дыхании рассказывает все, и плевать, что тэхен слушает эти рассказы уже в тысячный раз, плевать, что каждую хосоковскую историю он знает наизусть, плевать. тэхен думает, что времени безбожно мало. и доверчиво лезет к хосоку под теплый колючий плед.

тэхен звездная пыль.

в его старых джинсах он находит несколько клубничных 'малибу', оранжевую советскую зажигалку и маленький сверток пожелтевшей бумаги. на светофоре мигает желтый, позади него куча спешащих студентов, недокуренная сигарета и слегка взвинченный хосок. впереди пропасть неизведанного, второй курс медицинского института и восходящее солнце. тэхен поправляет бордовый берет, подмигивает хосоку и улыбается. светофор загорается красным, и тэхен переступает черту с заливистым хриплым смехом. солнце медленно выплывает из-за стеклянных стен. доброе утро, тэхен.

доброе утро, солнце.