весна на полароидных снимках

чонгук просыпается в своей палате один. он смотрит по сторонам и все равно ничего не находит, кроме запаха терпкого намджуновского одеколона и чуть-чуть солнечного света, пробирающегося в оранжевую комнату через плотные шторки. сердце медленно ухает вниз. получается, он снова ошибся? дал себе стальную установку больше никогда не наступать на одни и те же грабли — и снова наступил? руки крепко сжали края колючего больничного пледа, разрывая прочные соединения шерстяных ниток. ви, он же совсем не такой! чонгук тихо проскулил. в голове густая вонючая каша с комочками из раздражения, обиды и абсолютного непонимания реальности: он отображает на своем теле разряды вчерашних прикосновений и обессиленно взвывает. на столе лежат красно-желтые капсулы, спирт, очищенные мандарины и совсем никакого листка с телефоном или хотя-бы запиской... чонгуку горько и он хмурится: он тотальный идиот. конечно, он просто невероятный дурак и олух! черт, он вообще в своем уме, если только что подумал о том, что для ви это могло быть важным? они просто целовались. они просто целовались, а чонгуку бы хотелось, чтобы они не просто целовались. он, черт возьми, влюбленный идиот; ему бы хотелось не просто целоваться, не просто залезть своим языком в его рот, ему бы хотелось дрожать и пропускать через себя сотни разрядов тока, когда они бы держались за руку, когда он бы крепко сжимал его маленькую аккуратную тонкую ладонь в своей, когда бы их пальцы прочно переплетались, и он бы смотрел на него со всем обожанием, и его глаза были бы полны совершенно незнакомой любви... яркая кружка с кривой свинкой пеппой оказывается на прикроватной тумбочке с глухим стуком керамики о деревяшку, и чонгук чувствует голодным желудком сладкий запах. он медленно поднимает усталые разочарованные глаза выше и замирает: ви снова глупо улыбается своей такой-же глупой квадратной улыбкой, несильно треплет его по волосам и протягивает розовое блюдце ему в руки. тепло. до чонгука вдруг доходит и он хватает доктора за плечи, крепко сжимая и вдыхает чужой запах от шеи. ви пахнет улицей, сигаретами и банановым блеском для губ. чонгуку немного страшно и его трясет; он, должно быть, выглядит сумасшедшим или так, будто у него тяжелые проблемы с наркотиками, но, твою мать, ви сейчас живой, перед ним и улыбается — он, черт, он совсем никуда не ушел! чонгук смеется. ви никуда не ушел. чонгук не наступал ни на какие грабли, его лоб абсолютно цел и ни единственной царапинки. он крепче стискивает теплое тело в своих руках и дышит в ворот бежевого свитера. ви чертовски идет этот бежевый свитер. — эй, парень, что с тобой? захотел сломать меня? — ви хрипло смеется и приобнимает чонгука в ответ. — брось, я совсем не той комплекции: мои кости совсем хлипкие... — подумал, что ты ушел чонгук отходит и они больше не касаются друг друга, но все еще находятся слишком близко: чонгук чувствует температуру чужого тела и теплое дыхание на своей щеке. ви теряется. и если бы только чонгук слышал насколько бешено колотится его проклятое сердце.. чонгук тянется вперед и касается чужой руки. — расстроился он несильно сжимает чужую шершавую ладонь, скользит пальцами по горячей коже и двигается все ближе, укладывая свою темную голову на чужое шерстяное плечо. тело ви дрожит, его мышцы под теплой тканью передвигаются туда-сюда, грудная клетка ходит ходуном; чонгук непозволительно близко. он вроде уже давно не школьник, ему уже давно не девятнадцать, и любовь, доселе казавшаяся простейшей химической реакцией, преобретает новый, чуждый вид сильнейшего в мире чувства. ви сходит с ума. — сходи со мной на свидание. наконец заканчивает чонгук, обвивая горячую спину доктора своими руками, крепко сжимая осторожные ровные плечи, останавливается и дышит: от ви пахнет сладким лимонным пирогом и леденцами со вкусом кока-колы, свежей травой и еще чем-то, что до жути приятно и напоминает детсво. в его руках он кажется абсолютно замечательным. чонгук точно уверен — тело его доктора создано только для его крепких мозолистых рук с кучей ошибочных кривых татушек и шрамов; они как чертовы подходящие паззлы, намазанные супер-клеем и сотканые прочной ниткой, клочки одинаковой ткани — настолько хороши, что дополняют друг друга. лопости одной мельницы — пропадет всего лишь одно — другие приходят в негодность. — утречком-бодрячком! — оповещает звонкий девчачий голосок из дверной щели. в узком просвете мигают черные глазки-щелочки и неровная широкая улыбка. ви дергается и его спина заметно напрягается; чонгук медленно, с нежеланием отпускает его, и в палату влетает низкорослый доктор, невероятно похожий на ребенка. чонгуку вдруг, на совсем маленькую секунду, показалось что это обычный маленький мальчик-хулиган, переодевшийся в белый халат — настолько уж крохотные щели-глазницы и пухлые щеки не сочетались с образом доктора! а потом чонгука передернуло: слишком знакомыми кажутся эти едкие рыжие волосы, узкие глазки, неровные зубы и тонкий девчачий голос. низкорослый доктор прыгал из стороны в сторону над ви, нашептывая что-то и изредка стукая его по плечу; и когда он вновь остановился, чонгук заметил его рарзрисованный бейджик. — чимин? — писклявое щебетание прекратилось, низкорослый доктор больше не улыбался. он нахмурился, выпятил нижнюю губу, наклонился вперед и стал пристально рассматривать чонгука. чону думалось, что пак совсем не изменился. его лоб все также морщился, нижняя губа все также выпячивалась и вся эта детскость, опасная наивность так никуда и не подевалась. чимин был именно тем чимином, которого помнит чонгук: маленьким шустрым ребенком. даже если ему слегка (уже) за двадцать. — чонгуки? чон чонгуки? — его маленькое тельце натянулось вверх, лицо стало улыбчиво-удивленным и все говорило о том, что чимин, скорее всего был выбит из колеи — не каждый день встречаешь потерянных друзей детства. он взвизгнул, подпрыгнул и накинулся на чонгука, словно пес, встречающий своего хозяина. тело чона опасно покачнулось, и ви тактично оттащил пухлое неугомонное туловище подальше. — пак чимин, чертов эльф, где ты был все это время? намджун так долго тебя искал... ви прыснул: чонгук обреченно смотрел то на красного чимина, что сжимал свои несуразные пухлые кулачки, то на умирающего где-то в углу ви и откровенно не знал что ему делать: воспользоваться окном или звонком другу. — береги свои колени, мудак. оказалось, что чимин ненавидит поле чудес. - чимин был очень болтливым. чонгук вспомнил это снова, пока они сидели в больничной кафешке и ели лимонный пирог, который заботливо приготовил ви для их пикника с чонгуком. чимин мог вечно болтать, тараторить, захлебываться в собственных словах, теряться в мыслях, но болтал он всегда. и если он все-таки начинал говорить, то заканчивал часа через три, а то и больше — вот таким болтливым он был. рассказывал даже тогда, когда его никто не слушал. за все время, что они провели в прохладной столовке, он узнал, что чимин переехал в сеул сразу после того, как закончил среднюю школу и доучивался уже тут, потом пошел в медецинский и в итоге стал детским педиатром. жизнь у него, по его словам, 'бежит очень быстро и весело'. хоть что-то радует. чимин честный молодец, поднялся на ноги, живет, не расстраивается, чонгук бы тоже хотел, как чимин. светиться, жить, быть, без разницы. чимин выглядит счастливым. намджун приезжает за ним в девять вечера, они прощаются с ви и он обещает обязательно приехать к нему завтра после работы, а чимин еще долго щебечет о том, что очень рад, обескуражен и еще много всего — чонгук больше не слышит, ви уводит чимина в лаборантскую. намджун по-отцовски улыбается, треплет чонгука по волосам и увозит его домой. дождь размеренно барабанит по серебристо-черной поверхности намджуновской детки и чонгук засыпает. намджун смотрит на него с тоской и делает музыку в салоне тише. - — черт, тэхен, ты совсем идиот? — чимин злобно смотрит на доктора, развалившегося на диване в лаборантской. ви выглядит устало и подавлено; последнее, что ему хочется — выяснять отношения с чимином. в голове тысячи рецептов лимонных пирогов, поцелуи чонгука, диагнозы пациентов и графики ночных дежурств: ему совсем не до того, чтобы разбираться сейчас с чимином и его непониманием. он тянется за горячим кофе на дряхлом журнальном столике. — и долго ты собираешься молчать, а? считаешь это нормальным? ты чертов засранец, полный эгоист! знаешь, каково ему было, когда ты уехал? ты вообще ничего не знаешь, конечно, тебя не было там тогда и ты не знаешь, что приходилось терпеть нам, пока ты... бумажный стаканчик из старбакса с глухим стуком приземлился обратно на дряхлый журнальный столик. он слегка покачнулся и пластмассовая плавленная ручка с опасным скрипом наклонилась вправо. — пока я что? — чимин дернулся; голос ви звучал тихо, почти неслышно, с нескрываемым раздражением. тэхен очень редко разговаривал с чимином так; обычно, он все понимал и спускал ему несносность, чрезмерную болтливость и занудность. в жизни иногда случается предел чему-то: тэхен, все-таки, далеко не айрон-мен и даже не дройд. — послушай, мочи, я знаю, что я делаю. я уже не ребенок, если ты не забыл, и я вряд-ли снова позволю случится тому, о чем ты мне так усердно рассказываешь в красках который год. я бы предпочел больше никогда не разговаривать на эту тему, — ким медленно поднялся, схватил несчастный карамельный маххиато со стола и ключи от машины — бывай. дверь ординаторской замкнулась. чимин остался наедине с нагретым карамельным воздухом, выдержанным одеколоном тэхена и со своей неспособностью. — играй, но не заигрывайся, тэхен. — в джинсовых плотных карманах завибрировал старый покоцанный нокиа. чимин вытащил телефон из кармана и глупо уставился на экран: 'юнги хен'. надо же, какая ирония! он присел на диван и откинул пищащий мобильный на покосившийся столик. — не заигрывайся...

'скоро буду. сегодня задержался... не поверишь, видел сегодня чонгука! он стал совсем взрослым. купить что-нибудь к ужину? '

быстро напечатав сообщение, чимин накинул потертую болотную ветровку и выскочил на улицу, быстро кинув охраннику что-то про дверь в ординаторской. закрыть, к сожалению, самому не получилось: такси уже подъехало. - тэхен хорошо знает, что в той булочной за углом вечером бывают скидки: он часто покупал своим коллегам там что-нибудь всего в полцены. обычно, в семь часов там уже непроходимая очередь и к концу рабочего дня на прилавках уже совсем ничего не остается, разве что, маленькие булочки с вишней и огромные творожные лепешки. их почему-то никто не берет. тогда, хозяин собирает их в одну большую коробку и выносит на улицу, перед самым входом, бережно ставит на холодную витрину и закрывает булочную до нового дня. здесь часто бывают обескровленные, старики и чумазые беспризорники. обычно, они приходят по средам и воскресеньям; тогда хозяин печет очень много вишневых булочек и творожных лепешек, вечером также выносит огромную сладкую коробку перед входом, на холодную витрину, и бедные, измученные люди, по-одному, испуганно пробираются к этой волшебной спасительной коробке, забираются в нее усталыми руками и, быть может, только тогда, за весь их трудный мутный день, едят. — тэхен, ты снова тут крутишься? маленький негодник! — булочник — жилистый крупный мужчина сорока лет, гладковыбритый и совсем лысый — улыбается тэхену через открытое пыльное окошко. — дядюшка, ты же знаешь, что твои творожные лепешки — самые лучшие на свете! — ким открывает болотно-зеленую пластиковую дверь с ветряными колокольчиками и проходит внутрь. вокруг все теплое, полосатое, большой красный кирпичный камин в углу столовой кажется тэхену очень родным; он проходит к кассе и садится на огромный мягкий стул. булочник треплет его по волосам и протягивает теплый стаканчик черного чая с ромашкой. — я оставил тебе несколько лепешек, можешь накормить ими своего дружка, — мужчина достает из-под прилавка бумажный пакет с красивым логотипом булочной и ставит его перед кимом. тэхен благодарно улыбается. от пакета сладко пахнет свежим горячим тестом и настоящим, самым вкусным творогом; тэхену внезапно становится так уютно, он прижимает теплый пакетик к себе и вдыхает. булочник смеется. тэхен смеется вместе с ним. он думает, что чонгук тоже обязательно посмеется, и ему тоже обязательно понравится эти замечательные творожные лепешки... где-то на холодной витрине медленно пустеет сладкая коробка. солнце наконец-то сползает вниз. - дождь начался как нельзя кстати. пыльные, жаркие расскаленные дороги медленно остывали, сухие уставшие от вечно палящего солнца деревья жадно пили холодные капли, и весь город, вся планета, казалось, начинает освежаться, смывать с себя весь зной мартовской жары: дышать. на часах уже далеко за девять, чонгуку совсем не спится; он стоит у чуть приоткрытого окна и сквозь дымчатые сумерки впитывает в себя долгожаднное умиротворение. внизу туда-сюда снуют белые человечки, ворота не успевают закрываться, а двери больницы открыты. спешить к кому-то — всегда означает то, что где-то тебя ждут. чонгуку всегда хотелось спешить к кому-то, приходить домой и вместо привычной тишины и отстраненного холода, наконец, услышать заветное 'с возвращением'. ни дома, ни того, к кому без зазрения совести с легким сердцем можно было так, невзначай, обыденно спешить, увы, не имелось. все, что у него есть — это немногочисленные приветы из прошлого, намджун и этот замечательный доктор, парень с домашнего концерта и его горячие поцелуи. все это для чонгука было бесценным кладом, великим чудом и абсолютной фантастикой. на краю деревянной тумбочки звонкой трелью затрещал телефон. — эй, чонгукки, если не хочешь сейчас пропустить лучшее свидание в своей жизни, то тебе стоит поспешить, — ви говорил убедительно. по крайней мере, так казалось чонгуку, когда он в одной пижаме бросился в дикой спешке к темной ординаторской, получая от своего любимого доктора ленивые поцелуи в шею и уголки губ, неуместные шутки во время просмотра мстителей и горячие ладони в своих.

однако, когда ким размеренно задышал ему в шею, чонгуку вдруг отчаянно захотелось, чтобы причиной его спешки оказался ви.