весна на полароидных снимках

дверь медленно с противным скрипом захлопывается, и обессиленный чонгук падает прямо у порога. он кое-как снимает с себя грязные ботинки, промокшую джинсовку и кидает ее возле сломанной обувницы. намджун как-то страшно пьяный вернулся домой и сел на эту бедную обувницу — она, вроде как, сломалась, но не сильно: первые две полочки и правая передняя ножка треснули и немного погнулись. в целом, ничего страшного. главное, что стоит. и не только обувница. так вот, чонгук бросил подле нее свою мокрую джинсовку и дальше пополз в ванную. пока он полз, ему в голову пришла весьма интересная и полезная мысль: было бы неплохо помыть пол. он был невозможно пыльным, грязным, в некоторых местах к нему что-то присохло (и, честное слово, чонгук даже не хотел узнавать что это), и вообще выглядел он сейчас не очень, когда столкнулся лицом к лицу с чонгуком. это прямо как с нынешними девчонками: очень даже хорошенькая, пока не подойдешь поближе. приняв теплый душ, загрузив стиралку и все-таки помыв пол, чонгук устало упал на мягкую свежую постель и прикрыл глаза. с того момента, как они с ви расстались, прошел месяц с копейками — они больше не виделись, не созванивались и вообще не разговаривали. признаться честно, чонгук немного тосковал за ним. вернее, чонгук немного тосковал по тому ощущению, когда рядом с тобой кто-то есть. то есть, чонгук тосковал по неодиночеству. он долгое время был один после сонми, и иногда в электричке он платил за двоих, а в макдональдсе брал две коллы, и потом до него дошло: он привык к тому, что он не один. и платить за двоих в электричке, и брать две колы в макдональдсе — это все привычка. вот и иметь кого-то рядом с собой тоже привычка. поэтому чонгук скучал именно по присутствию ви рядом с ним, а по нему, кажется, совсем нет. ну, чонгук думал так. а намджун говорил что он дебил, и в чем-то он был прав все-таки. конец августа был очень суровым и до крайности несправедливым: постоянные дожди, молнии, страшные громы, недопечатанные курсовые и смерть любимого баристы в старбаксе. пожалуй, потеря баристы была самой ужасной и неизбежной вещью за этот месяц. он был отличным парнем, но у него были проблемы с наркотиками; чонгук часто встречался с ним и вне старбакса, на рейвпати или на домашних концертах. он был очень не осторожен и никогда ничего не боялся. ветренный человек, словом. но хороший парень. и кофе хорошо готовил. не самый лучший, конечно. чонгуку вдруг очень сильно захотелось уехать отсюда. ну, так, поездить туда-сюда: в пусан, дэгу, инчхон, может, в енсан; как получится. родители давно его приглашали; ну, месяца три назад приглашали. сами приезжать, видимо, не хотят. и приглашают ради приличия, кажется. это не так важно. все равно чонгуку не чем заняться. поездить туда-сюда и посмотреть на новые лица было не таким уж и плохими занятием. все-таки, ему надо немного развеяться. - чонгук собрал свой походный грязный рюкзак и отправился до больницы. сперва ему бы хотелось встретиться с чимином. честно, они больше не виделись с выписки, но чимин надоедал ему каждый день, перед сном. и вдруг представлять на ночь молчаливого чимина вместо какой-нибудь горячей красотки стало обычным делом. мерзким, кончено. чонгук вроде как прочитал письма, а чимин все еще осуждает его. не по-христиански как-то. они договорились встретиться в больничной столовке за последним столиком, ближе к кухне. когда чонгук пришел, чимин уже сидел там. он выглядел немного иначе, чем выглядел всегда: он был бледным, осунувшимся и явно не в духе. чонгук сел напротив. — и что тебя привело сюда в этот раз? — чимин недовольно фыркнул и его выцветшие рыжие волосы, кажется, нерасчесанные, смешно дернулись. — хотел с тобой увидеться. помнится, в прошлую нашу встречу ты что-то хотел мне сказать, — чонгук тихо хихикнул: чимин выглядел так смешно с поднятой для удара бледной ладошкой и с надутой моськой. его глазки-щелочки стали совсем маленькими, весь он сморщился и насупился. выглядел он, словом, как старый щуплый апельсин. чонгук засмеялся еще сильнее, за ним засмеялся чимин и еще несколько рядом сидящих то ли больных, то ли врачей. кажется, раньше они говорили о том, как образуется моча. — я прочитал письма. и с ви расстался. чимин улыбнулся; но что-то в нем было не то. ему как будто бы очень хотелось улыбнуться, но его лицо совсем еле-еле слушалось. это когда ты во сне хочешь бежать и у тебя не получается. или когда тебе хочется закричать, но просто беззвучно хлопаешь губами. он отпил что-то из своего цветного термоса с мультяшными котиками и собачками на пластмассовой стенке. — и я расстался с ви. ты, наверное, знаешь уже. — чимин кивнул. — собственно, чего я вообще пришел? хотел увидиться. почему-то показалось, что ты поймешь меня. сейчас уеду на недельку; в пусан, потом в тегу, инчхон, еще куда-нибудь. поедешь со мной? потом собираюсь тэхена найти. термос глухо стукнулся пластиковым изогнутым дном о поцарапанную крышку стола и лицо чимина вдруг посветлело; его бледные брови подскочили вверх, глаза стали широкими и весь он мелко задрожал. чонгуку показалось, что он сейчас взорвется: таким возбужденным был чимин. но ничего не происходило, и чонгук немного расстроился. — знаешь, ты просто конченный мудак и тупица, — его голос звучал приглушенно, но хорошо отличался от всей этой назойливой какофонии в столовке. мужчина, сидящий рядом заговорил про половые членики у паукообразных. чимин закрыл термос. — сначала заедем в бар на кванджу. - и они поехали. чимин быстренько собрал свои вещи, надел флисовую серую курточку, смешные рыбацкие сапожки и смольную шапку-ушанку. они сели в метро и поехали, молча, конечно. чимин сразу уснул и плюхнулся на плечо к какой-то читающей девчонке. кажется, она читала какой-то роман и когда бледная головка чимина приземлилась ей на плечо, она вся вздрогнула, подобралась, засмущалась и еще десять минут продолжала делать вид, что она читает. одну страницу все это время — полнейшая жуть! вышли они не на своей ветке, чуть погодя от нужной станции. хотелось немного прогуляться. чонгук рассказал чимину про недописанные курсовые, про сломанную обувницу и про жизнь с намджуном в целом. он смеялся и просил рассказать ему еще что-нибудь, и чон охотно рассказывал. жизнь с намджуном каждый день была веселой. а потом он остановился, как будто вспомнил что-то, и остановил чонгука. — так, получается, тебе влетит за это? чон долго соображал, за что должно ему влететь, но потом понял. чимин спрашивал про университет. — влетит. но мне плевать. они все равно не выставят меня, — чимин понимающе угукнул и они пошли дальше. на улицах было тихо и уже совсем начало смеркаться; где-то в дали стали мигать фонарики и всякие лавочные вывески, издалека доносился редкий рев машинного мотора и тихое шарканье обуви по неровному асфальту. становилось прохладнее, и верхушки деревьев немного покачивались из стороны в сторону, теребя электронные провода. они шли молча и через пару закаулков показалась нужная вывеска. чимина тут уже знали. место оказалось не очень богатым, но и не бедным, выглядело приличным. здесь было не шумно, собственный "оркестр" и горячая чернокожая солистка, певшая в полголоса. людей было немного, и они сели в самом дальнем углу. рядом сидела пара; взрослая женщина с очаровательными (думал чонгук, а чимин только фыркал и закатывал глаза) морщинами и симпатичный крепкий парнишка, видимо, эскорт. они о чем-то оживленно болтали, но чонгук, к сожалению, совсем не слышал о чем. им принесли заказ: несколько бутылок соджу и виски. чимин разлил им виски. они выпили. они выпили еще раз и еще, пока чимин наконец-то не оценил ее морщины. — ты, кажется, прав. она выглядит очаровательно, — чимин достал сигарету и закурил. чонгук внимательно смотрел на него, но так ничего и не находил: все было на своих местах, ничего лишнего или странного. но все-таки что-то было не так. — это мое любимое место. я сюда прихожу и слушаю, как бэкки поет. иногда сюда приходят важные шишки, как та дамочка, — он указал на очаровательную морщинистую женщину. — здесь много кто бывает, оттого-то тут и хорошо. вроде бы так много людей, а ты чувствуешь себя спокойным и одиноким. как будто никого тут и нет. это потому что бэкки так хорошо поет. спокойно так, тихо. всем бы так петь. а не вот эти громкие бритни спирс, рианы... бэкки хорошенькая. у нее есть своя пластинка, могу подогнать. чонгук согласился и чимин продолжил. его сигарета закончилась и он достал еще одну. чонгук прикурил. — я здесь сам работал. когда студентом был. вот так и познакомился со всеми. здесь хорошо работать, говорю же, такие шишки бывают. чаевые оставляют огромные. ни в одной кафешке такие бабки не видел, представляешь! — он показал на бармена. — его зовут майкл. они все тут американцы. а он канадец. такой смешной. веселый парень, ничего не скажешь. правильный еще до жути, чистоплотный. но для бармена это хорошо, да? в бильярд как бог играет, меня учил. из него прекрасный учитель! в общем, он просто душка... я с ним больше всех дружил. чимин еще много болтал. в основном, о прошлом; чонгук спрашивал его о нынешней жизни, но отвечал он уклончиво, без интереса, и чонгук больше не спрашивал. зато о прошлом прямо таки светился весь, запинался, захлебывался в словах, так ему нравилось разговаривать о нем, так много мыслей было у него в голове. чимин, на удивление, вообще не хмелел. ну, так показалось чонгуку. они посидели еще чуть-чуть, познакомились с очаровательной морщинистой женщиной и ее партнером — оба они были из дэгу и приехали сюда совершенно случайно: так вот и встретились, прямо в этом кафе. они немного поболтали, и под конец женщина любезно пригласила их как-нибудь забежать на ужин. они попрощались, вернулись за столик и попросили счет. чимин заплатил, и они вышли. стало совсем темно и улица наконец-то наполнилась людьми. разукрашенные девчонки, поддатые мужики, уличные музыканты и хиппи, казалось, сидели на каждом углу. в воздухе блаженно запахло пивом и пряностями — из пивнушки напротив. улица наконец-то проснулась и все вокруг стало ярким и живым. чонгуку вдруг стало очень весело. — пошли в кино, — чимин мило улыбнулся и помахал какому-то щуплому черному парню из пивнушки. — на порнушку пошли, а? чонгук немного удивился, но делать было все равно нечего: до поезда оставалось четыре часа. он согласился и они пошли; все подобные киношки в этом районе были уже закрыты, поэтому, им пришлось проехать еще три квартала. чимин сказал, что там есть неплохой кинотеатр и что он был там несколько раз. все-таки, слышать это от чимина было очень удивительно. в пустом вагоне приглушенно звучала 'street spirit' радиохед, пахло моющим средством и было немного прохладно; если честно, чонгук бы хотел еще как-нибудь покататься в пустом вагончике: он представлял себе, будто сейчас на невероятной скорости несся по старой заброшенной шахте и впереди его ждали оборванные изуродованные куски рельс в никуда. эта картинка все навязчивее и навязчивее всплывала в голове, и чонгук вдруг на самую маленькую секунду подумал что все это взаправду. страшно стало невыносимо. но потом он вспомнил про чимина, что баловался с зажигалкой, всячески вертел ее и ронял к себе за пазуху у его ног, и немного успокоился. металлический женский голос тихо сообщил о нужной станции и автоматические двери с громким шипением раскрылись, выпуская в промоченный хлоркой вагончик свежий воздух. они вышли и побрели через дворы. несколько патрульных машин проехали мимо. кинотеатр находился в старом трехэтажном домике в самой глубинке улицы; внутри было довольно симпатично, учитывая местность, где находится эта киношка. сотрудники были приятными, и пока они ждали свой сеанс, чонгук успел познакомиться с одним из них — идон, кажется, учится в том же университете, что и чонгук, только на экономическом факультете. они немного посмеялись и поболтали, и потом вошли в зал. порнушка, конечно, была донельзя скучной; чонгук первые пятнадцать минут старался слушать колкие замечания переполненного интересом чимина, но потом все-таки уснул. не назло, конечно, заснул, но чимин вроде как обиделся. пришлось отсидеть с ним еще один сеанс; и во второй раз чимину было настолько же интересно, он придумывал все новые и новые шутки, и чонгук, если честно, не понимал, откуда в нем столько странностей? вокруг сидели старые мужики и пахло, если честно, отвратно. со всех сторон раздавались неприятные хлюпающие и чавкающие звуки и чимин постоянно озирался, чтобы потом шепнуть чонгуку на ушко, что 'вон тот чувак на седьмом ряду, четвертое сидение, вот он — дрочит!'. ну, конечно! это же логично, что приходя на порнушку, ты должен подрочить. если ты, кончено, не чимин: он приходит сюда посмеяться и исключительно в ознакомительных целях! иначе в этом нет смысла — приходить на порнушку и не дрочить. чимин, конечно, был странный. они досидели до конца и потом поехали на станцию: через час выезжал их поезд. чимин постоянно дергался, болтал и бродил из стороны в сторону. кажется, для него это было очень волнительно и ожидаемо. к нему подошли трое симпатичных девчонок и стали что-то расспрашивать. чимин отвечал с кокетливой улыбкой, откровенно флиртовал. девчонки крутили свои волосы, подминали короткие юбочки, закусывали губки и краснели — в общем, тоже отвечали своеобразно на флирт. они оживленно о чем-то болтали, но чонгуку было совсем не интересно. девчонки его не интересуют. и он уверен, что чимина тоже. поезд прибыл, он подошел к воркующей сворке, извинился, наделал кучу комплиментов и утащил чимина. сели они в самый конец вагона, у большого открывающегося окошка. оно, правда, было пыльным и грязным, но это ничего. главное открывалось. кондуктор с усталым лицом всем своим видом 'я ненавижу эту жизнь, тебя и твою собаку, но улыбнусь, если мне заплатят' проверил их билетики, монотонным голосом пожелал хорошего пути и скрылся в комнатке для персонала. поезд тронулся. сеул медленно оставался позади. - чимин разбудил его, когда они уже подъезжали; знакомые пейзажи пролетали в замызганном окошке, и чонгуку все сильнее и сильнее становилось хорошо. он представлял, как, наконец, трава защекочет его твердые мозолистые пятки, как он упадет в нее с головой и всякие таракашки заползут ему за ворот и будут щекотать шею своими тонкими черными лапками, как он снова заберется на самый высокий холм и будет ночь напролет считать гаснущие огни города и после, когда все светлячки соберутся улетать, будет искать их на небе. ночной пусан был его домом, его пристанищем от проблем, и все ему нравилось в его маслянистых картинах, и все заставляло его душу доказывать свою животу, свою величественность и кровную связь с природой. поезд медленно и скрипуче остановился, усталый кондуктор открыл дверь и небольшая, но шумная толпа ринулась к выходу — маленькой дверке в конце вагона. кондуктор стал еще более усталым, чем был до этого. они с чимином решили подождать, пока толпа рассосется — так было гораздо удобнее, к тому же, они никуда не спешили. и, кажется, вечно уставший кондуктор был благодарен им за то, что они не стали частью этой вонючей потной недовольной кашицы, столпившейся у выхода из вагона. солнце медленно вылазило из-за металических крыш станции; все постепенно становилось малиновым, окошки соседних домиков и вагон постепенно наполнялись теплым светом. толпа медленно рассасывалась. станция пусана за четыре года совсем ничуть не изменилась — даже попрошайки сидели на тех же местах, что и раньше. похоже, время обходит это место стороной. как и чимина, впрочем. но в пусане было здорово. чонгук чувствовал, что именно сейчас он дома. на станции они с чимином разделились, но пообещали собраться вечером на холме. чонгук решил наведаться на старую квартиру. было интересно, забрала ли сонми свои вещи? - как оказалось, забрала. все забрала: свои вещи, шубку (ту самую, за которую чонгук дрался), стол, стулья, стиралку, телек, да даже их облезший белый диванчик — все обчистила. замызганного столика не было, но тарелки с ее ужасной стряпней все еще оставались, одиноко стояли на холодном деревянном полу. видимо, ждали, когда их помоют. чонгук этим заниматься не будет, а сонми, видать, настолько спешила все забрать, что решила не тратить совое время и не мыть бедные тарелки. подумаешь, какие-то тарелки, к тому же и грязные. пакость одна, да и только! и сколько бы чонгук не размышлял, к толковому выводу прийти никак не мог: ну для чего она забрала все это барахло? оно же никуда не годится. совсем никуда. чон присел на единственное из оставшихся безделушек подранное старенькое кресло и закурил. здесь пахло плесенью, сыростью, протухшей селедкой, но все это почему то вызывало в его груди приятную настольгию: ему казалось, будто бы он спит, и все эти ведения лезут к нему в голову легкии сном, плавно всплывают из памяти и снова исчезают где-то в ее нетронутых глубинах. чонгуку не хотелось копаться в себе. окошко было мутным, но городскую свалку было видно хорошо. чонгук вдруг удивился, не обнаружив ни одной башни из мусора около грязного моря. да и грязного моря не обнаружил. с окна на него блестела чистая соленая вода и, наконец, пустое побережье, с кое-где торчащими полосатыми пляжными зонтиками. приятно стало до невозможности. теперь вид отсюда не был таким тоскливым. чонгук вышел из подъезда. на улице было свежо и немного прохладно, солнце по-прежнему держалось низко над землей, когда темный внедорожник остановился перед чонгуком. оттуда выскочила красивая роскошно одетая женщина и подлетела к чонгуку. она сняла свои, должно быть, дорогущие солнцезащитные очки. что-то в ее остром лице показалось чонгуку знакомым. — привет, — она вдруг замялась, перевела дыхание и схватилась за подол своей барсучей шубки. пахло от нее приятно, богато и, кажется, все в ней говорило о том, что она женщина высокого уровня. чонгук слегка улыбнулся. и что она только забыла в трущобах? — ты, должно быть, уже не помнишь меня, но тогда, три года назад, прямо в новогоднюю ночь... ты пригласил меня на вечеринку, но дал мне мой адрес. и знаешь, я так благодарна тебе! я тогда будто очнулась, в тот день. пить бросила, шляться, за голову, наконец, взялась... в общем, спасибо тебе! я, знаешь, всегда у санты что-то просила. все свои тридцать три с хвостиком. ты вот, видимо, мое рождественское чудо. чонгук немного опешил. красивая женщина, что сейчас стояла перед ним никак не хотела иденцифицироваться как проститука из соседнего подъезда с милыми желтыми зубами. признаться честно, чонгук вообще ей не поверил. это что такое должно было случиться, чтобы она вот так расцвела? это у всех девчонок так — сначала фиона из шрека, а потом, когда ты совсем не ждешь никакого подвоха — сходит с небес богиней? он еще немного поспрашивал ее, чтобы точно убедиться, что это никакая не шутка, и все-таки согласился, чтобы люсиль подвезла его до дома. люсиль оказалась довольно умной и общительной, рот у неё, конечно, воообще не закрывался: всю дорогу она что-то рассказывал из своей жизни, иногда прерывалась и маникально шептала на выдохах "ты точно чудо, чонгук" или "такой хороший мальчик, невозможно!", а потом снова продолжала рассказывать. интересно рассказывала. грустные вещи, но с такой подачей они казались самыми веселыми на свете. люсиль подвезла его к калитке, еще раз поблагодарила, всучила свою визитку и в уголке накарябала личный номер. сказала если что обращаться, ведь теперь она у него в долгу, по гроб обязана. чонгук улыбнулся, отшутился тем, что будет названивать ей ночью, и они расстались. веселая женщина, эта люсиль. хорошенькая. со своей жизнью разобраться не может, а спасает другие. вот что чонгук подумал про себя и вошел в дом. вдали гудел мотор внедорожника люсиль, и совсем неслышно, из утреннего тумана, доносилась "snow" ред хот чилли пепперс. - родители встретили его как всегда: с натянутыми улыбками, блюдами, на которые у чонгука аллергия, глупыми вопросами и вымышленным беспокойством. мать немного всплакнула ему в шею, от чего стало еще тоскливее, чем было раньше. хотелось поскорее убежать отсюда. все в этом доме кричало о том, что чонгук здесь лишний и что ему пора бы уже наконец убраться отсюда. чонгуку, если честно, самому насточертел этот цирк; он искренне недоумевал, почему нельзя просто взять и сказать "чонгук, ты больше нам не нужен, уезжай и больше не возвращайся"? но никто такого в конце концов не сказал. до самого вечера они сидели за столом, чонгук лениво ковырял лошкой по дну железной тарелки с бобовым супом, который чонгук ненавидел досмерти, отец листал газету за прошлый месяц, а мать что-то трещала безумолку, иногда предлагала что-то со стола и несколько раз подходила к стационарному телефону. скучно было невероятно. телек у них был в ремонте, поэтому было скучнее раз в десять. из развлечений оставалось только ковыряние бобового супа и смешное выпуклое отражение чонгука в аллюминевой погнутой ложке. ближе к восьми позвонила сонми. — эй, чонгукки, звонит твоя подружка и хочет поговорить с тобой, — мать громко загрохотала в прихожей. чонгуку не нужно было видеть ее лицо, чтобы знать что сейчас она улыбается. как идиотка. она всегда такой была, когда дело касалось девочек. в такие моменты чонгуку нереально сильно хотелось крикнуть что-нибудь вроде из разряда "мама я гей" или "твой сын шпилится в задницу", ему было интересно, что случится с ее идиотской улыбкой, когда она услышит это? вероятно, она окончательно полетит с катушек. чонгук находил это забавным. — она говорит, что ее зовут сонми, передать ей что-нибудь? чонгук немного помедлил, откинулся на стульчике и громко закричал — передай ей, что она шлюха, — в комнате на несколько секунд стало тихо; но после отец издал сдавленный смешок, нервно переворачивая бумажную страничку просроченной газеты, а мать недовольно вздохнула, снова натянула на себя невозмутимую дружелюбную улыбку и продолжила ворковать и строить глазки пластиковой трубке. — чонгукки сказал, что очень рад слышать тебя и передал, что очень скучает... — не правда, я сказал что она шлюха и что я ее ненавижу, — лицо матери дрогнуло. она укоризненно посмотрела на расслабленного чонгука и продолжила. они еще немного о чем-то поболтали, а потом мать снова обратилась к нему. — чонгукки, хочешь сказать что-нибудь на прощание своей сонми? кажется, она очень обеспокоена... — надеюсь, что она сдохнет от спида, — с улыбкой пролепетал чонгук, откидываясь на спинку стула. о, лицо его матери было просто великолепным! на нем смешалось абсолютно все: от настоящих эмоций до кусочков треснутой маски. выглядела она, словом, совсем никуда. старость не в радость, так сказать. — пусть вернет шубу и мой любимый диван. — он желает тебе удачи и счастья с твоим мужем! надеется как-нибудь встретиться с вами... — голос матери звучал ровно и также доброжелательно. пожалуй, если бы чонгук не знал ее, он бы ни за что не поверил, что она притворяется. но он знает ее. и не удивляется. врать у них у всех получается занятно. ага, очень надеется. в морге. - получив несколько оплеух и поучительных речей от матери, позаимствовав ящик пива из холодильника отца, чонгук отправился на холм. чимин, как они и договаривались, уже был там в девять и ждал чонгука, тащущего полный ящик холодного пива. уже смеркалось и тропинку было совсем плохо видно, поэтому носы любимых удобных конверсов цеплялись за траву и всякие коряги, торчащие из мокрого позвоночника холма. кое-как добравшись, пару раз смачно приложившись затылком о скользкую траву, чонгук плюхнулся на колючий плед рядом с чимином, поставил между ними ящик и наконец-то принялся разглядывать все, что было вокруг. удивительно, ни одной стены, ни потолка с монетками, чонгук не обнаружил. впереди и сзади горели теплые огоньки города, шуршали машины и лаяли соседские псы; внизу была холодная влажная земля с палками, гнилыми листьями, высокой сырой травой и маленькими божьими коровками, а сверху на него глядело настоящее звездное небо: чонгуку было хотелось пересчитать все монетки, что там были, но на сто восемьдесят четвертой он решил остановиться. чувство того, что сейчас его ничего не ограничевает, пришло совершенно внезапно; охватило все тело, разум, душу, пересчитало все его ребра, промыло мозги и покинуло его приятными мурашками. они привыкли запирать себя в коробки. и кто-нибудь из них помнит, как выглядит небо? а сколько на нем монет, кто-нибудь помнит? в коробке безопасно, вот что они говорят. но какая к черту безопасность, когда перед тобой настоящее необузданное совершенство? чонгук вдруг вот что понял: в коробки запираются только полные трусы. и чимин с ним согласился. пиво у них уже кончалось. секреты тэхена чонгук так и не разгадал. небо честно молчало и вряд-ли бы начало говорить, вряд-ли бы. — то, за чем ты бегаешь совсем, рядом, чонгук, — чимин глотнул прохладного хмеля и упал на плед. чонгук лег за ним следом. — вот знаешь что, ты полный идиот. они еще немного полежали, чимин неспеша рассказывал что-то, чонгук иногда различал созвездия, потом чимин замолкал и через пару минут снова начинал что-то рассказывать. все только о прошлом. ничего о настоящем. ни словечка. чонгук все же не решился донимать его: не хочет, значит не так уж это и нужно. потом стало совсем темно, фонари горели только вдоль трассы и где-то совсем вдали города. чонгук почти совсем не разбирал лица чимина. он замолчал. долго молчал. а потом медленно повернулся и — если хочешь меня поцеловать, сейчас самое время. и они поцеловались. не то, чтобы чонгук хотел, но было скучно, да и, признаться честно, он был немного пьяным. а когда ты пьян целоваться хочется ужасно. чимин хорошо целовался; губы у него были мягкими, влажными и чонгук чувствовал на них вкус выпитого пива. правда, чимин был жутко холодным. через чур уж, ледяным правда. они еще немного целовались, пока губы чимина в конец не распухли, и чонгук не засмеялся. выглядел он так, будто его только что надули — таким вот он был. забавным. чимин все-таки хорошо целуется. — фу, никогда с тобой целоваться больше не буду, — чимин непонимающе посмотрел на чонгука. тот еще больше расхохотался. чимин сейчас был пиздец каким дурацким и смешным. — такое ощущение, что со своей старшей сестрой лижусь. чонгук, если честно, тэхена представлял. - тэхен размеренно шагал по мокрому от дождя асфальту и старательно избегал частой грязи. сеул был мутным городом, донельзя тесным и душным, но техену нравился: здесь он никогда не чувствовал себя одиноко. каждый день его окружало около десяти тысяч людей, кого-то он видел в первый раз, а с кем-то была уже не первая встреча. сеул — огромная песочница, вот что понял он, когда в один из осенних вечеров, идя с работы, его догнал сокджин и предложил чашечку чая в кафешке, что была совсем рядом. признаться честно, тэхен согласился только потому, что тоска по чонгуку совсем не давала жить спокойно и ему нужно было наконец-то вытряхнуть его из своей головы и взять себя в руки. это, кстати, у него все-таки не получилось: чонгук до сих пор снится почти каждую ночь, а его руки и родное лицо часто мерещатся в толпах... проклятый плут! но тэхен изо дня в день уговаривает себя в том, что джин неплохой парень. ведь он так старается ради него: пригласил жить вместе, готовит завтраки и ужины, с улыбкой встречает с работы, иногда они залезают под одеяло и он долго-долго целует тэхеновские щеки и они вместе хохочут; но все это техену отчего-то казалось чужим. казалось, что это место не пренадлежит сокджину. все чаще тэхен представлял на этом месте кого-то другого. и возможно тогда ему на секунду казалось, но этой секунды хватило для того, чтобы страх перемыл ему все кости. вот что его пугало больше всего на свете: быть однолюбом хуже всякого кошмара и ужаса. особенно, когда твоя любовь все еще есть и ответа уже вряд-ли получит. ким, подбирая рукава своего бежевого пальто, медленно подбирался к подъезду. отчего-то возвращаться к сокджину не хотелось, и он остался на лавочке. воздух пах дождем, скошенной травой и прелыми опавшими листьями. осень потихоньку цеплялась своими когтистыми лапами за края дождливого августа, небо было тихим и хмурым, вероятно, пойдет еще один дождь. пройдет еще немного времени, когда тэхен поймет, что сегодня он забыл зонт. тэхен никогда не думал, что забывать человека окажется настолько трудной и не выполнимой задачей. так всегда, если тот, кого ты стараешься стереть из своей жизни — чон чонгук. сладкое имя вертелось на языке, высеченное кем-то на ржавом заборе. дворовая романтика, совпадение века и ноющее сердце в тревожной груди. дверь с тихим стуком туго сплавленных железок захлопнулась. и мост был сожжен. - через две недели, потный и уставший, придавленный пыльным тяжелым походным рюкзаком, чонгук снова полз по полу, который снова был грязным и снова к нему присохло непонятно что, и чонгук снова не хотел узнавать, что это. с чимином они пробыли несколько дней в пусане, больше, к счастью, не целовались, около двух дней в дэгу, и после чимин уехал, а чонгук остался там и пробыл с неделю. в дэгу было здорово. особенно по вечерам: местные бродяги устраивали костер и бренькали что-то на английском во внутреннем дворике трущоб. чонгук пару раз подтягивался к ним — неплохие ребята, веселые, в основном американцы, но были еще китайцы и японцы. хорошие парни, талантливые. и еще он несколько раз ходил в местный старбакс, недалеко от его квартирки. бариста там тоже был здоровским, душевным. пару раз приходил к чонгуку во двор, сказал, что ему понравилось. напоследок сделал ему кофе. бесплатно, за счет заведения. потому что чонгук — чумовой парень. все это здорово освежило его разум. ненадолго. к девяти вечера его покоцанный мобильник прерывисто затрещал и громко стукнулся покрышкой о пыльный кухонный пол. чонгук неспеша поднялся с насиженного стула и поднял мобилку, отвечая на телефонный звонок. скорее всего, это мог быть намджун — он обещал позвонить вечером, как освободится с работы, и отвезти чонгука покататься по ночному сеулу на новой 'детке'. — чонгук? звонил не намджун. робкий тихий голос знакомо хрипел из динамика, сердце чонгука громко затарахтело в груди, и безудержное желание к чертям собачим выбросить это проклятое устройство в окно накрыло его с головой. но его ноги не сдвинулись ни на миллиметр и он стоял неподвижно; бог знает, как ему это вообще удавалось. он сдавленно промычал. на другом конце послышались всхлипы. пару минут они просто молчали; чонгук не мог выдавить из себя ничего толкового, кроме отсталого мычания, а ви еле слышно скулил, стараясь совладать с собой. потом он громко зарыдал, в перерывах между всхлипываниями и дурным воем вставляя затравленные "пожалуйста, чонгук" или "забери меня". в голове стало совсем пусто, а сердце, кажется, сорвалось с места и сокращалось у чонгука прямо посреди горла; ви продолжал умолять его забрать, плакал и выл ему в трубку, а чонгук продолжал стоять неподвижно посреди кухни в пижаме с рожицами железного человека и пытаться проглотить свое сердце обратно. — адрес, — еле слышно прошептал чон, бросаясь к своему грязнющему походному рюкзаку, трясущимися ладонями судорожно ища ключи на его дне. — блять, не молчи, диктуй адрес! — я в районе хакку, двенадцатый дом, четвертый подъезд, третий этаж, — охрипшим голосом просипел ви, задыхаясь и зазлебываясь своими словами. чонгуку стало невероятно хуево. — пожалуйста, забери меня скорее и чонгук отключился. рюкзак был разорван и все вещи были раскиданны по полу, спустя долгих десять минут чонгук все-таки отыскал ключи. накинув старую вонючую намджуновскую джинсовку, которую быстро прихватил на полу, он позвонил биллу и попросил срочно выезжать за ним. билл отличный парень, толковый. через пару минут старая мицубиши — чонгук откровенно называл ее последней рухлядью и отстойным металлолом — подхватила его и быстро помчалась по нужному адресу. руки до сих пор дрожали, и сердце ни на секунду не переставало бешено колотиться. все волосы чонгука были мокрыми от непрекращающегося литься с него пота и края любимой пижамы были испачканы дождевой грязью; тревога с новой силой накрывала остатки чоновского разума и он непрерывно крупно дергался и дрожал, забывая дышать время от времени, громко вдыхая воздух. он никогда не помнил себя таким: в его короткой жизни не было никаких волнений, подобных или не очень, ничто еще не заставляло его сердце биться так часто и раздирать его потную грудную клетку до дикой боли в висках. он был загнан в угол страхом и беспокойством за другого человека. за человека, от которого он добровольно и самостоятельно отказался. и поступок его тела считался несправедливым и не простительным — вот так просто брать и возвращаться к заводским настройкам было крайне несправедливо. что же могло случится? и что же случилось? и почему, из двух сот имен в телефонной книжке, ви набрал именно его номер? вопросы постепенно выедали чонгука изнутри, и небольшая паранойа охватила его цепкими холодными лапами за горло. билл остановился и разблокировал двери — он знает, что от чонгука ожидать можно было что угодно, потому и заблокировал, в случае, если дурной малой захочет выпрыгнуть на ходу. еще одного трупа в своей жизни билл не хотел. чонгук выпрыгнул из тачки и помчался к подъезду, вспоминая код и собирая своими смешными тапками с рилакумой (у одного медведя отвалился глаз) противную воду с червяками и жучками из приподъездных луж, он несколько раз промахнулся по нужным цифрам и перенаберал заветную комбинацию три раза, прежде чем на четвертый влететь в уютный подъезд и взорваться на третий этаж побыстрее, под кривую и жутко громкую мелодию открывающейся дверки. она играла еще немного, когда дверь была уже закрыта; а чонгук бессиленно полз по последним ступенькам наверх, встречаясь взглядами с зареванным доктором. он валялся на входном черном коврике перед дверью и закрывал свои уши разодранными ладонями. когда ви увидел чонгука, его скулеж прекратился. выглядел он просто ужасно, серьезно, его лицо было красным и опухшим от слез, губы перекушенны и по подборобку добром лилась мутная кровь, стекая мелкими капельками на его шею, полосатую ситцевую рубашку, которую они покупали ему вместе, и на любимое кремовое пальтишко. чонгук подошел поближе и присел перед ним, поднимая и усаживая к стене. чужие горячие ладони крепко сомкнулись на шее чонгука, ви тычился носом ему в ворот пижамы и жался ближе, тихо всхлипывая. должно быть, ему сейчас чертовски больно. чонгуку тоже больно видеть его таким. беззащитным, сломаным, уставшим и до смерти напуганным. он сжал его маленькое дрожащее тельце и погладил по волосам, аккуратно пропуская их через щели между своими пальцами. доктор медленно приходил в себя. они посидели так еще немного, прежде чем чонгук все-таки спросил. — что произошло, эй? слышишь меня? ви залез ему под футболку, волосами щекоча мокрый чонгуковский стан. он покачал головой и снова затяжно всхлипнул. — там... сокджин и.. намджун, они вместе, чонгук, там... парень затравленно посмотрел в сторону чуть приоткрытой железной двери и рвано вздохнул. чонгук плавно отпустил его, поднимаясь на ноги, отряхивая свою пижаму, подошел к двери и чуть приоткрыл, проходя внутрь. было темно и тихо, только в конце коридора, в одной из комнат приглушенно мигал свет и доносились тихие протяжные голоса. и тут чонгук внезапно все понял: намджун, сокджин, интимная обстановка, тихие стоны, рыдающий в коридоре тэхен, все это прояснилось в его голове в одну секунду и разожгло в его груди тяжелую злобу. он закатал рукава любимой пижамы и бросился к двери, выталкивая ее и вваливаясь внутрь, хватая намджуна за плечи и разворачивая его к себе. чон смотрел с ненавистью и чертовой злостью, громко и тяжело дыша, и его грудь ходила ходуном, а лицо было максимально красным и вздутым, будто бы чонгук объелся перцем чилли и поблизости не было никакой жидкости. он заехал ничего не понимающему намджуну в челюсть, потом в нос, в висок и снова в челюсть, он бил его сильно и размашисто, пока джин не влез между ними и не вытолкнул его из комнаты. обида застелила его глаза и чонгук громко разрыдался. намджун, черт его дери, ебаный предатель! чонгук медленно скатился вниз по двери с грохотом приземлился на холодный паркет. он только что отпиздил своего лучшего друга. спустя пару минут ви робко подполз к нему и уложил свою голову на плечо. — какого черта, блять? — сквозь размытую пленку слез было плохо видно; чонгук уже и забыл это чувство. душевная боль постепенно заполняла его тело, разливаясь по молодому телу раскаленным свинцом и тяжелела на веках. протяни руку и все твое — парень рядом готов лечь под твои ноги или стать половой тряпкой. но почему он все еще не уходит? чонгук ведь сожрет его сердце, так почему он еще не ушел... — поцелуй меня, хен. чонгук отрешенно тыкался в темноте в его щеки и губы, но ви настойчиво уворачивался и отталкивал его от себя. чонгуку плохо и он не соображает. чонгуку совсем хуево и у него пограничное состояние. но почему он не целует его? почему ви так жесток с ним? ведь он примчался к нему по первому звонку, в любимой пижаме и в уродских тапочках, он набил рожу своему лучшему другу и его парню, но ви не хочет с ним целоваться. отворачивается, шипит, царапается и толкается. он прогоняет чонгука, когда сам же его позвал. несправедливо. жуть как несправедливо. чонгуку удается смазанно его поцеловать в скулу, но доктор опасно вскакивает и жмется в угол. — послушай, чонгук, — голос его совсем сорвался и переходит на шепот, утопая в махровом коврике гостинной. он держится от чона на растояннии вытянутой руки — сделай шаг и ему будет уже некуда деваться, впереди голодный тигр, а сзади бетонный угол. ви смотрит на него с... раздражением и обидой? — помнится мне, ты искал ким тэхена, верно? руки тэхена скидывают чужие ладони со своих плеч. он вытирает сочащийся кровью рот бледным рукавом пальто и с вызовом смотрит на чонгука. — так вот он, перед тобой, — голос его становится злым и почти рычащим, а чонгук в недоумение замирает, дергает кадыком и смотрит в надежде на объяснение. ви призренно скалится и ухмыляется, прикусывая щеки изнутри. говорить все это было безумно трудной задачей; легче было бы вырвать себе язык, лишь бы не иметь возможность сказать сейчас. — мое имя ким тэхен, двадцать четыре года, родился и до тринадцати проживал в корее, город пусан... последнее, что видел тэхен перед ударом — искареженное гримассой боли лицо чонгука и его занесенный вверх острый кулак. потом удар, кратковременная боль и абсолютная темнота. последнее, что услышал тэхен это приглушенное полушепотом "я тебя ненавижу", удаляющиеся шаги и жутко громкий хлопок дверью. только что любовь всей его жизни сказала, что ненавидит его и ушла, громко хлопнув дверью. был бы тэхен в сознании, от души бы расхохотался от нелепости ситуации. подумаешь тоже, все прямо как в сериалах! только вот это ни черта не весело и даже не забавно. а тэхену безумно хочется спать, совсем немного — он только приляжет, а потом обязательно догонит чонгука и расскажет ему обо всем на свете. только секунду... чонгук медленно выполз на улицу и сел в ледяную лужу у дома. его пижама была перепачканна своей и чужой кровью, уродливые тапочки в конец испортились и разорвались, и все, чего хотелось чонгуку сейчас — утопиться в этой самой луже, лишь бы не помнить чужой вкус теплой крови на своих губах и слезы, стекающие по его обветренным скулам. жизнь, оказывается, бывает чрезвычайно пакостной сукой. пустота медленно вытесняла остальные чувства и отчаяние настигло чонгука с приходом намджуна и его теплыми руками на его плечах. 'детка' встретила искусственным теплом и мягким задним сидением. чонгук еще немного смотрел в окна на мерцающие огоньки трассы, пока его тело окончательно не сдалось и не отключилось. где-то на затворках разума веселыми нотками плыли тайные желания отвергнутых и угасающее солнце сломанного метрополитена, в одной из кричащих беззаботных толп чонгук несколько раз отыскал себя, пока не понял, что он и есть толпа. -

капкан захлопнулся.