Обмен

То ли шторы действительно были так хороши, то ли свет с улицы — ленив и бледен, но проснулся Гоголь в примерно том же полумраке, в котором засыпал — рассеиваемом только светом огня из камина, который, удивительное дело, все еще горел, словно кто-то подбрасывал в него дрова всю ночь. В комнате было тепло, как было тепло в его родной спальне в Колдовстворце, и это подняло настроение Николаю. Часы — небольшой хронометр с белым циферблатом и трепещущими крылышками серебристыми металлическими феями вокруг него — показывали восемь. Ему очень редко удавалось проспать до восьми. До девяти — безмерно редко. До десяти — о, удивительная возможность, — почти никогда. Вчерашний вечер был не так уж и плох. Гоголь разобрал вещи, достав из чемодана только самое необходимое — большая часть вещей осталась в бездонном багаже. Чемодан теперь слушался его и без палочки. Как говорил некогда господин Крылецкий, преподававший Гоголю заклинания, дело было все же в душевном равновесии. Без него магия не может течь по телу свободно, без препятствий и уж точно не способна быть направлена в нужном направлении и нужную форму. Мир становился все более мятущимся, Гоголь все чаще заглядывал к Данишевскому за настойкой пустырника, чтобы хотя бы нормально поспать, и все чаще даже для простых вещей брал в руки палочку. Видимо, в Европе уже давно отказались от всего в пользу палочек. Наверное, скоро все перейдут на их использование и у Бинха будет повод побухтеть про старые добрые времена. Это было его любимое занятие — рассказывать, что раньше палочками не пользовался в Империи никто и все было хорошо. Это было, конечно, преувеличение, потому что Бинх явно не был так стар, но все же. Гоголь ничего не имел против палочек — его собственная была сделана из боярышника лучшим мастером Российской империи и слушалась безотказно. Черная, словно вымазанная застывшей смолой, полторы пяди длиной, немного сужающаяся и расширяющаяся, словно суставы пальцев. Перед ужином к нему зашел Гуро, сменивший пальто на темно-зеленую, почти черную мантию. По дороге в Большой зал он рассказал Николаю о системе движущихся лестниц и о том, как постоянно терялся в замке, когда учился на первом курсе. За ужином, особенно когда директор Эверард рассказывал про дружбу народов, школ и то, что ближайший месяц он надеется, что ученики покажут временному преподавателю, насколько прилежны могут быть будущие маги Великобритании и Ирландии, Гоголь изо всех сил пытался не провалиться на месте. Немного спасал ситуацию сидящий по левую от него руку Гуро, с которым можно было спокойно поговорить о повторяющем погоду потолке — на том клубились тяжелые темные тучи, — и не концентрировать внимание на взглядах учащихся, которые, естественно, были прикованы к нему. Ученики Хогвартса отличались от своих коллег из Колдовстворца больше внешне, чем поведением. Простые белые блузки у девушек, рубашки у парней, галстуки и обшивки мантий соответствующих факультетам цветов. Юбки короче и шире, из серой клетчатой ткани. «Колдовстворецкая юбка» было нарицательным, в некоторых случаях даже фразеологизмом, обозначающим что-то, в чем скрыто куда больше, чем можно предположить. Темно-синие, прямые и длинные, они выглядели так, словно носившие их девушки могли ходить только семеня. На самом же деле каждая юбка состояла из множества хитро заутюженных складок, подогнанных так, что в состоянии покоя они выглядели сплошным полотном, но в случае дуэли или любой другой деятельности, где нужно было двигаться, разворачивались широким веером. А вот мантии в России если и носили, то только взрослые маги. Ну, конечно, если не считать своеобразной мантией форменные женские кейпы. Мужская студенческая форма была весьма похожа на форму любых других гимназистов, разве что была такой же темно-синей. В кабинете директора Гоголь провел без малого полчаса, подписывая одну за одной разнообразные бумаги. Последнюю запечатали и отправили с совой в Россию. — Николай Васильевич? — В дверь постучали. — Надеюсь, вы уже проснулись, иначе рискуете пропустить завтрак. — Я уже встал! Сейчас! — Гоголь скатился с кровати и принялся собирать вещи, которые снимал словно в пьяном угаре — уснул он, едва коснувшись головой подушки. — Хороший завтрак — основа здорового питания! — сказал Гуро, свежий и бодрый с самого утра, резко контрастирующий с растрепанным, несмотря на все ухищрения, Гоголем. У того волосы через день после мытья, когда немного жирнели, начинали виться, и это был какой-то кошмар. — А здоровое питание — основа долголетия! Тем более сегодня нам предстоит обход местных достопримечательностей, а значит, вам нужны силы! Огромным преимуществом в глазах Николая в Гуро было то, что тому нужен был не столько собеседник, сколько слушатель. Гоголь не был особым любителем потрепаться, но слушать умел, начиная с того, что «вот та женщина с картины в красной раме — видите? — изобрела добрую половину бытовых заклинаний», а заканчивая тем, как и когда в последний раз в Хогвартсе что-то перестраивали. — Английская кухня — понятие спорное в современном мире. — Яков Петрович почти взлетел по лестнице, словно это не стоило ему никаких усилий. — Спроси кого угодно, даже того, кто никогда здесь не был и ничего не ел, и он скажет, что английская кухня ужасна. На самом деле её просто нужно понять. В ней нет изысканности, как в французской, или взрыва вкуса, как в итальянской. Она проста как дверь, каждый ингредиент остается в своих правах. Отдельно нужно сказать про завтрак. Заряд энергии на весь день, а кровяная колбаса, которую, должен сказать, делают здесь же, на местной кухне, достойна особых похвал. Гоголь съел яичницу и несколько тостов. Чуть запоздавшие преподаватели приветствовали его и раннего Гуро, которого называли «Якобом». — Правильнее было бы «Джейкоб», — пояснил Гуро. — Через J. Но я слишком привык к своему имени, чтобы согласиться на это. К тому же оно несложное, здесь у всех проблемы со звуками «Ш» и «Ч». — Он отправил в рот ложку фасоли. — У меня был знакомый с фамилией Яичница. С учетом правильного произношения выходит «Yaishnitsa». Ужас, а не фамилия для простого европейца. Гоголь рассмеялся. — У вас очень хороший русский. — Я читаю вслух, чтобы не терять сноровку. К сожалению, здесь обычно нет никого, с кем можно было бы поговорить. Иногда ловлю себя на мысли, что начинаю думать на английском, и это меня расстраивает. Гуро рассказал Гоголю о всех башнях Хогвартса по очереди, о Большом зале и еще немного о маге, разработавшем вместе с Основателями проект замка и воплотившем его. — Мне нравится система распределения. Она логичная и заставляет прыгать выше головы. — Гуро стукнул тростью по полу и указал вправо, где находилась очередная статуя какого-то деятеля образования. — Возьмем мой любимый Слизерин. С факультетом связано множество предрассудков, его учредитель весьма настаивал на том, чтобы принимать в школу исключительно чистокровных, но не встретил понимания. На деле же сюда попадают еще и хитрецы и те, чьи амбиции больше, чем принято. И вот получается своеобразная закрытая группа однокурсников, в которой у каждого эти самые амбиции размером со слона. Приходится учиться, чтобы выделиться на их фоне. Подобная группа получается и на другом факультете, допустим, Рейвенклоу, только там все изначально весьма своеобразно умны. — Вы… чистокровный? — спросил Николай. — Извините, если я… — Да, — Гуро кивнул. — Ничего страшного. А вы? — Нет, — Гоголь неловко улыбнулся. — Полукровка? — Нет. Я… Мои родители обычные. — О, — сказал Гуро. Он помолчал с минуту-другую, и Гоголь грешным делом подумал, что, возможно, убил к себе интерес. Хотя это был всего один человек, это его расстроило. — В Хогвартсе есть Книга и Перо Приема. Они сами записывают туда имена тех, кому предстоит учиться в этой школе. Мое было внесено в нее в тот же день, как моя семья вселилась в новый дом. Потом сова принесла письмо о зачислении. Гоголь краем глаза посмотрел на Якова Петровича. У того не поменялись ни тон, ни какое-то хитрое выражение темных глаз. — К вам, думаю, пришел кто-то лично? — Да, — Николай кивнул. — Это был… хороший день. Мать тогда рыдала, сначала от шока, потом — от счастья, а их дом наконец-то прекратили посещать разнообразные священники. Да и сам Гоголь перестал думать о том, что окажется в монастыре, когда подрастет. Перспектива просыпаться в пять утра и бить поклоны развеялась. — Могу только представить. Я вам даже немного завидую. Когда живешь в этом мире всю жизнь, почти не чувствуешь восторга от замечательных на самом деле вещей. Гоголь выдохнул. — Честно говоря, я прежде считал, что почти вся восточная Европа обучается в Дурмстранге. А Дурмстранг, в свою очередь, — весьма своеобразное место. — Есть такое, — кивнул Николай. — На самом деле да, некоторые едут учиться туда, в основном этнические немцы, им ближе атмосфера той школы. Но я не жалею, что очутился в Колдовстворце. — Расскажите о вашей школе, — попросил Гуро. — Дурмстранг, насколько я знаю, весьма серьезно скрывает свое местонахождение. Колдовстворец?.. — Находится в Пермской губернии, — улыбнулся Гоголь. — По левому берегу реки Сылва. Я могу описать вам, как туда дойти, но вы не найдете замок, если у вас нет приглашения с печатью. Будете ходить вокруг да около. Гуро остановился. — Восхитительно. Замок? — Да, — Гоголь сунул руки в карманы и прикрыл глаза, вспоминая. Школу было очень хорошо видно с ближайшего холма. — Он наполовину уходит в скалу и еще больше — под землю. Как минимум три уровня замка находятся под землей, но это хорошие подземелья, теплые. Там все пропитано магией, потому что рядом болота. И лес. Очень красивый лес. Горы. Скалы. Некоторые из них похожи на столбы, и там очень просто потеряться. — Вы родом где-то оттуда? — спросил Гуро. — Эм, нет. Совсем нет. — Просто вы с таким восторгом об этом говорите. — Нет. Я родился и вырос в Малороссии. Возле Миргорода. — И как же вас там нашли? — Иногда мне кажется, что обо мне сообщила местная шептуха, — Николай усмехнулся. — Мои предки… некой частью… были связаны с церковью, и я… выбивался из очерченных обществом рамок. Думаю, я пугал людей. Конечно, они боялись его. Его и бесконтрольно летающих вещей. Его и его откровений, которые он произносил, когда его лихорадило. Его и… У него было одиннадцать братьев и сестер, многие из которых умерли, прожив очень мало, и порой Николай видел в глазах окружающих — в глазах прислуги и кучеров, — что лучше бы это он умер, перестал топтать землю и смотреть на них своими слишком светлыми, почти рыбьими глазами, какой ужас, сгинь, сгинь уже, бесовское отродье. Но он жил, немагические болезни его не брали, а магическими заразиться было не от кого. — У нас… нет такого статута о секретности, как у вас. Об этом все, конечно же, молчат, но почти в каждом селении есть своя ведьма. Она не афиширует, что она ведьма, ходит в церковь, как и все, но все в курсе и тоже… ходят. Он тогда тоже дошел до какой-то грани, за которой была уверенность, что они правы и ему стоит пойти к Псёлу и ухнуть ко всем чертям в темную воду. Ведь лучше лежать на дне, чем все это. От постоянного подавления чего-то в себе Николай начал чувствовать, как внутри него поселяется нечто черное и липкое, как паутина из горячей смолы, что стало бы больше, не скажи ему мать вовремя, что она его любит — любого. Его тогда прорвало, и он рыдал, наверное, минут двадцать взахлеб, пока абсолютно все вещи в помещении не поднялись в воздух и зависли и пока не закончилась его истерика. А потом за ним пришел Вакула, которого все считали пропавшим без вести, и в жизни Гоголя стало на одну тайну меньше. У бывшего кузнеца оказалась в наличии жена-ведьма и симпатичная дочурка. Он рассказал Гуро о магическом квартале Санкт-Петербурга, спрятанном с помощью наложения пространства — на улочке с магазинами в каждом дверном проеме две двери, и если первую может открыть кто угодно, то вторую открывать надо уметь, потому что она спрятана в первой. — У вас есть деление на факультеты? — М-м-м, не совсем так. Скорее, у нас есть специализации. Они вышли из замка. Воздух был сырой и холодный, но ветра не было. Небо было ровного серого цвета — поди разбери, будет оно таким до самого вечера или же пойдет дождь. — Первые три курса обучение общее. Базовые основы предметов — заклинания, прев… трансфигурация, защита от темных искусств, история, прочее. В правилах школы прописана возможность завершения обучения после третьего курса. Такое очень редко, но случается, обычно по семейным обстоятельствам. Студент получает диплом о базовом магическом образовании и волен идти на все четыре стороны. — А как же запрет на колдовство для несовершеннолетних? — Человек с дипломом перестает считаться таким, — Гоголь запрокинул голову и сощурился. — Нам с самого начала внушали, что мы должны держать себя в руках, совмещать горячее сердце с холодной головой и так далее, потому что это идеальное состояние мага для качественного сильного колдовства. Плюс… у вас применяют розги? Гуро кивнул. — И розги, конечно же. У меня до сих пор шрам на лопатке после знакомства с ними на первом курсе. — А я никогда не получал наказаний в свою бытность студентом. Они свернули к мосту. — Вы были прилежным учеником? — Нет, я просто не попадался. Гуро удобнее перехватил трость. — На шестом курсе я обнаружил еще один способ — весьма экономичный и быстрый — производства спирта. Осталось развести его водой и настоять на уведенных из оранжереи корнях лапчатки белой. Все это разливалось по бутылочкам и позиционировалось как успокоительное. Гоголь рассмеялся. — Смею вас заверить, что функцию успокоительного данная настойка выполняет на отлично! Николай хотел что-то сказать. Они ступили на вымощенную плиткой широкую площадку, на которой случилось то, чего он всеми силами желал бы избежать. Он упал и потерял сознание.

***

— Вы точно преподаватель защиты от темных искусств? Гоголь обнаружил, что сидит в кресле, абсолютно неуместно выглядящем посреди замкового двора. — А… я… — Вы повторяли три слова. Шляпа, меч, змея. Что это значит? — Я… я не знаю. — Вы прорицатель. — Очень… очень плохой прорицатель, Яков Петрович. Ну вот. Бинх бы посмеялся. Он его именовал припадочным за глаза и был прав на самом деле. — Шляпа… смею предположить, что это Сортировочная Шляпа, — Гуро почесал подбородок. — Меч… мечей много. Допустим, меч Годрика Гриффиндора. И змея. Вот при чем тут змея, ума не приложу. — Это что-то будет на этом месте, — тихо сказал Гоголь. — Что-то. Будет. Или было. Не знаю, это работает в обе стороны, но только на три слова. Иногда я их записываю, иногда так… — Вам надо выпить. — Пожалуй. — Давай аппарируем в Хогсмид и хлопнем по рюмашке! — Не-не-не! — Николай замахал руками. — Давайте… пройдемся. Здесь, вроде, недалеко, и я… подышу воздухом. Мне уже лучше, уверяю вас. Они прошли мимо озера, которое Гуро назвал Черным. В нем вроде как водились русалки, тритоны и прочие существа, в том числе гигантский кальмар и гринделоу. — Хогсмид — единственная деревня, в которой абсолютно нет магглов. То есть — обычных людей. Есть еще Годрикова Впадина, но там магглы есть, хоть и немного. А вот и наша цель — паб «Под метлой», лучшее заведение в ближайших ста милях! В пабе было тепло, и Гоголь снял свою крылатку, чтобы повесить на вешалку. Гуро перешел на английский и принялся осыпать комплиментами хозяйку паба. Он говорил очень быстро, с интересным мягким выговором, о котором Николаю стоило только мечтать — как у всякого, кто был лишен реальной практики общения с носителями языка, его произношение было весьма бесцветно. — Огненный виски Огдена! Лучший виски последние триста лет так точно. — Яков Петрович подвинул к нему медную чашку на невысокой ножке. — И еще попробуете местный рулет, он, заверяю, просто великолепен. Гоголь сунул руку в карман и понял, что у него нет местных денег. Французские монеты есть — с королевскими лилиями и драконами, русские — есть, а вот с английскими никак. — Я забыл обменять деньги. Думал, что отправлюсь в Францию, а не сюда и… — Не беспокойтесь, я угощаю. — Я… — начал возражать Гоголь. — Ну, можете оставить мне пару штук в роли сувенира. Николай выложил на стол золотую, серебряную и медные монеты. Они были похожи на те, что ходили в немагической России, только, если вглядеться, можно было понять, что вместо орла на серебрянной изображен двуглавый грифон, а на золотой — дракон. — Злотник, серебр, медянка. — Медянка — как змея? — Как змея. Хозяйка паба принесла тарелки с рулетом. Огненный виски обжег Николаю горло, горячим воском осел в желудке. Ему стало спокойнее и даже веселее. — Так что там с распределением? — А. Да. «Бочка». — Бочка? «Бочка» было скорее именем нарицательным, чем определением. Скорее кадка. Или чаша — деревянная и глубокая емкость из выдолбленного кедрового столба с нанесенными на него знаками и рунами. В нее пустую при учениках наливали воду, которая темнела, становясь абсолютно непрозрачной. — Надо засунуть руку в воду и достать со дна лист растения. Или два. Иногда — очень редко — четыре. Вода там холодная, почти ледяная, и Гоголь, пока нащупал свой кленовый лист на самом дне, здорово продрог. — Листья… клена, папоротника, клевера и дубовый. Они же будут на эмалевых значках, которые носят студенты. Гуро слушал. — Кленовый — это в своем роде что-то вроде военной кафедры. Будущие авроры, мастера дуэлей и так далее. Углубленное изучение боевых и защитных заклинаний, проклятий и так далее, так далее. Папоротник — медицина и тому подобное. Зелья, травы. Клевер — что-то вроде будущих чиновников. История магии, магическое право, нумерология, не знаю, зачем она им. — А дубовый? — «Дубы» — будущие создатели новых заклинаний и магических вещей. У них самый обширный курс предметов. С четвертого по седьмой год обучения. Вот так вот. Яков Петрович хитро посмотрел на него из-за своего бокала. — Вы думали, что окажетесь там, где оказались? — Нет, — честно признался Гоголь. — Нет. Рулет был действительно хорош.