Любовь в сущем аду

Восемь утра.

Я проснулся от будильника Шная, а его владельца не оказалось на месте. На кровати лежала записка «Если ты читаешь это, значит проснулся. Я уехал в город, приеду завтра вечером. Хороших выходных». Эх, ладно, проведу эти выходные в гордом одиночестве. Я взял вещи и пошёл в душ. Очереди не было, что меня не могло не обрадовать. Приняв водные процедуры, я вернулся в комнату, переоделся и пошёл на завтрак. После скудного завтрака, я захотел порисовать и послушать музыку, но, как на зло, наушники и плеер накрылись медным тазом. Настроение упало. Спустя несколько минут ко мне в дверь постучали, я открыл. Там стоял Линдеманн и внимал моей совести, мол старший класс, должен помогать и все такое. В общем — просил прийти в детскую раздевалку. Через десять минут я был в детском блоке. Как оказалось, мне надо было выгулять детей. Кое — как собрав мальков, мы вышли на улицу. Снега за ночь намело очень много и, не предусмотрев это, я надел кеды, которые сразу же намокли. Тилля слезно упрашивали поиграть в снежки, но он отказывался, а я, решив, что тоже присматриваю за мелкими, разрешил им поиграть в снежки, чтобы ещё больше не поганить их детство. Поняв, что не стоит больше позволять малышам кидать друг в друга небольшие комочки снега, я остановил игру и предложил слепить снеговика, на что малые согласились. Прошло около сорока минут и у нас был готов огромный снеговик, ростом почти как я. Тилль начал созывать детишек в корпус. Через несколько минут мы уже переодевали детей, а затем ушли в свой корпус. У меня ужасно болели руки, видимо обморозил. Я пришёл в комнату, с горем пополам переоделся и пошёл в медпункт. Как оказалось, я все же обморозил кисти. Помазав их, перемотав колено и обработав раны на спине, меня отпустили, и я вернулся в комнату. В своей, как я называл её, «каморке» я просидел около часа за прочтением очередной книги Стива Кинга, а потом пошёл на обед. На тихом часу после « очень плотного обеда», меня просто вырубило на полчаса. Ближе к вечеру я пошёл к малышам, чтобы опять погулять с ними. В детской раздевалке находился Линдеманн и следил за детьми. — О, пришёл, думал, ты забудешь, — как — то даже радостно произнёс Тилль. — Плохо вы меня знаете, Герр Линдеманн, — подойдя к нему, сказал я. — Буду исправляться, — подмигнул он и посмотрел на меня каким — то странным взглядом. Спустя двадцать минут мы вышли на улицу. Дети бегали, звонко смеялись, а мы ходили как гуси и следили за малышнёй. — Рих, давно хотел спросить, как ты сюда попал? — спросил Тилль, и перевёл взгляд на меня. — Мать от меня фактически отказалась, не назвав причину. Видимо, или надоел, или не смогла справиться с моим характером. Как — то утром она сказала собирать вещи, потому что я еду в интернат, но особо не расстроился. Тут мне хотя бы немного спокойней и комфортней, хоть и не нужен никому, — как-то грустно сказал я. — С чего ты взял, что никому не нужен? — спросил Герр. — А вы, как будто знаете, кому я нужен? — посмотрел я в его глаза. — Да, знаю, но этот человек просил не говорить, — каким-то расстроенным голосом ответил Тилль. — Хорошо, не буду навязываться. Теперь у меня к вам вопрос. Помните, когда вы били меня, то сказали, что вам не нужна любовь. А вы вообще когда — нибудь любили по-настоящему? До порхания бабочек в животе, — с интересом задал вопрос я. — Да, было дело, но это было в юношестве, было как — то глупо, неуклюже, бессмысленно, а ведь знал, что не получится ничего, но всё равно любил, — чуть ли не плача начал он. — И долго это продолжалось?  — Нет, около четырёх месяцев.  — А за время работы здесь, вам нравился кто — нибудь из учащихся или учителей?  — Да, до сих пор.  — И кто же, если не секрет? В этот момент, Линдеманн прижал меня к широкому стволу дерева. Всем своим телом он прижал меня к нему. Его лицо освещал яркий свет уличного фонаря. Наши лица были очень близко и Тилль смотрел мне прямо в глаза. Так мы недолго играли в гляделки, пока Линдеманн не отошел от меня. — Прости, я не специально. Скользко и все такое, сам понимаешь, — сказал он и ускорил шаг, идя к детям. За то время, что мы смотрели в глаза друг друга, я понял, что Герр Линдеманн — суровый, огромный, тридцатилетний мужчина, полюбил меня. Чувства во мне перемешались. С одной стороны, хотелось обходить его за двести метров, а с другой, подбежать к нему сзади и прижаться к его широкой спине. Я простоял на месте пару секунд, а затем рванул к отдаляющейся вдаль фигуре. Приближаясь к объекту «преследования» я крикнул: — Герр Линдеманн, стойте, — он остановился и медленно развернулся.