Ледяная душа

Подземелья Конохи были далеко не самым уютным местом на свете. Здесь никогда не водилось светильников ярче, чем угрюмые, еле коптящие факела, склизкие и влажные стены местами увивала плесень, а температура была низкой, почти как в морозильной камере. И среди всего этого великолепия таинственный гений и змеиный саннин Орочимару без устали проводил свои малопонятные и довольно-таки рискованные опыты. На чём именно он экспериментирует, понять было сложно: Орочимару не любил и не умел делиться своими секретами, да и его предпочитали об этом не спрашивать. Если честно, то жители Конохи, включая шиноби, вообще обходили вышеупомянутого человека десятой дорогой. Пусть и гений, пусть и один из сильнейших ниндзя деревни, он всё-таки был крайне подозрителен. С тяжёлым вздохом Орочимару выпрямился и опёрся напряжёнными ладонями о лабораторный стол. Узкие вертикальные зрачки его слегка расширились, когда он обвёл взглядом возвышавшиеся перед ним бесчисленные колбы с лекарственными препаратами, толпу толстых свитков, скреплённых мощными печатями, хирургические инструменты и тому подобные предметы. Орочимару давно уже собирался навести у себя в логове порядок, но до этого у него никак не доходили руки: всё время находились интересные новые исследования, — так что он привык работать среди хаоса, ориентируясь в нём лучше, чем в аккуратных соседних камерах, куда он заходил не чаще, чем пару раз в год, да и то по рассеянности. Вынув откуда-то из вороха использованных шприцев небольшой свиток, Орочимару снял печать и, нахмурившись, стал изучать малопонятные закорючки, нарисованные на бумаге в непривычном порядке. Посторонний человек, даже если бы и взломал печать, всё равно ничего не понял бы: саннин был слишком осторожен и все мало-мальски важные записи вёл с помощью секретного шифра. Декодер невозможно было украсть: он хранился у Орочимару в голове, в самом надёжном из всех тайников. Бледный палец прошёлся по нижней строчке, и саннин, задумавшись, сузил подведённые фиолетовой краской глаза. То, что он сейчас прочел, его расстроило. По-настоящему расстроило, поскольку он, учёный, терпеть не мог, если ошибки вкрадывались в его идеально верные расчёты. — Ну и где мне взять столько трупов, интересно? — проворчал Орочимару себе под нос, вытаскивая из кармана жилета карандаш и что-то помечая в свитке. — Третий и так уже нехорошо на меня косится. А этот эксперимент мог бы выйти достаточно любопытным, если бы я сумел опробовать свои техники вначале на живом человеке… Почувствовав приближение постороннего, саннин проворно умолк, свернул свиток, восстанавливая печать, и повернулся лицом ко входу. Эту чакру он уже достаточно хорошо знал, и в последнее время она стала его привлекать — как объект для исследований. Через несколько мгновений мнущийся, побледневший и немало напуганный, судя по его безумно расширенным зрачкам, Аоки Джуничи показался на пороге и осторожно вытянул вперёд шею. — Орочимару-сама? — негромко позвал он. — Орочимару-сама, это снова я, меня прислали… Усмехнувшись уголком губ, саннин шипящим негромким голосом произнёс: — Добрый день, Джуничи. Аоки вздрогнул, расширив глаза снова, отшатнулся, стукнувшись обо что-то спиной, и зачастил тонким глупым голосом: — Ох, простите, Орочимару-сама! Извините, что не поздоровался, просто мы совсем замотались… Добрый день…меня прислал…прислал за Вами Хокаге-сама, говорил, что для Вас есть миссия…подробностей я не знаю. — Миссия, значит? — с претензией на заинтересованность повторил Орочимару и, повернувшись к Джуничи спиной, безразлично стал распихивать по полкам наполовину опустошённые колбы. — И подробностей ты не знаешь? — Нет, — застывший за порогом Джуничи выглядел абсолютно несчастным, — Хокаге-сама ничего мне не рассказывал…просто велел Вас привести. — Я слишком занят, мне надо разобрать препараты, — негромко отозвался Орочимару, — я приду через полтора часа или два, так и передай. В лице юного чуунина впервые показались какие-то иные чувства, кроме ужаса и преклонения перед особой легендарного ниндзя, которого он сейчас пытался вытянуть из лаборатории. — Но Хокаге-сама сказал, что это срочно! — встряхнув головой, Джуничи добавил слегка заискивающим тоном: — Если Вам действительно необходимо всё тут разобрать побыстрее, я могу помочь: у меня всё равно сейчас нет ни заданий, ни тренировок. Оставьте мне подробную инструкцию, Орочимару-сама, и я всё сделаю за Вас. Саннин медленно, с опасной змеиной грацией повернулся. В глазах Джуничи он, помимо ужаса и настойчивости, увидел то, что сам Джуничи предпочёл бы никому не показывать. Он заметил скрытое восхищение, потрясённую зависть и тайную тягу к силе. К силе, по мнению Орочимару, стремились все, но у этого паренька он разглядел и ещё кое-что — то, что его заинтересовало. — Что ж, — произнёс он, — я уже отправляюсь. Я не могу доверить тебе разбирать такие ценные препараты, но завтра мне может понадобиться твоя помощь. Приходи, как только сможешь: я буду тебя ждать. Джуничи с трудом сглотнул, нелепо встряхивая головой. — Д-да…я понял, Орочимару-сама.

***

Осень входила в золотую пору, солнце светило тусклее, уже не жарило, но пока ещё грело, а в дуновении ветра то и дело проскальзывали холодные нотки. Ничего не выражающим взглядом глядя в окно на стайки перелётных птиц, что покидали Коноху с приближением морозов, бабушка Ай глубокомысленно замечала: — В Суну, значит, направляются…тамошний климат как нельзя лучше подошёл бы для моих старых костей, ведь им сейчас так необходимо тепло. Старику Третьему оно, видимо, сейчас тоже требовалось не меньше, чем древней Ай. Во всяком случае, такой вывод Миюки и Ичиро сделали, когда несколько раз подряд застали главу деревни не в Башне Хокаге, которая считалась его фактическим местом жительства, а на улице, задумчиво глядящим в небо и заложившим за спину морщинистые руки. Выглядел он на редкость умиротворённо. — Тоже греется, гляди-ка, — фыркнул тогда Ичиро, толкнув Миюки локтем в бок, — таким его увидишь — в жизни не поверишь, что он, вообще-то, великий воин и даже Хокаге стал… — А ещё не поверишь, что он способен сердиться, — поддакнула Миюки, отойдя от размахивающего руками Ичиро подальше, чтобы он случайно либо намеренно не задел её во время бурной жестикуляции. — Мне кажется, за ту миссию мы ещё легко отделались. — Он вроде и не особенно разозлился, — неуверенно промолвил Ичиро. — Странно это, конечно, но кто знает, что там творится у старика в голове? Может быть, он вошёл в наше положение и понял, что мы сделали всё возможное… — Ага, а вот в чьё-то другое положение он никогда не входит и со всеми обращается одинаково сурово, — сказала Миюки задумчиво, — например, на прошлой неделе, когда Обито с командой вернулись с проваленной миссии, им всем здорово досталось. — Твой ненаглядный Обито сам во всём виноват, — беспечно зевнул Ичиро и заложил руки за голову, — ему нужно лучше маскироваться и не быть таким шумным: делов-то… -…сказал человек, который сам на любой секретной миссии пыхтит, словно загнанный гиппопотам, — съязвила Миюки, и на эту подколку Ичиро никак не ответил, если не считать того, что у него слегка покраснели уши: всё-таки он трепетно относился к своей особе и терпеть не мог унижений, особенно если унижать его пыталась «учиховская женщина», которую он по-прежнему считал слабее себя. Больше о подозрительной снисходительности Третьего они не заговорили: появились другие проблемы и заботы. Старик Хокаге, вопреки всем опасениям Миюки, не бросился убивать её особо изощрённой техникой, стоило ей, прячущейся за спиной у Кушины-сенсея, появиться в кабинете. Можно было сказать, что Хирузен мягко их пожурил, попутно с этим похвалив улучшившиеся умения Кушины-сенсея и посочувствовав судьбе всех беженцев из Узушиогакуре. Такое милосердие и впрямь выглядело крайне странным, даже бабушка Ай несколько удивилась и сообщила ледяным тоном: — Я, будь я на месте Третьего, обязательно поручила бы вам какие-нибудь задания внутри деревни. Впрочем, именно такие миссии и стоило давать с самого начала…я не понимаю, как Хирузен додумался выбрать Кушину наставницей… Ай явно что-то недоговаривала, но что именно, Миюки так и не удалось выяснить. Все её попытки расспросить старуху: и прямые, и замаскированные — неизменно оканчивались глупейшим провалом, так что вскоре девочка, признав своё поражение, отступилась. День проходил за днём, тренировки в ниндзюцу сменялись тренировками в фуиндзюцу и тайдзюцу, а новых миссий им всё никак не давали. — Нашей команде тоже чего-то никак не поручат нового задания, — выслушав очередной поток её жалоб, понимающе покивал Обито, — сенсей Минато только и делает, что тренирует нас, а, когда мы спрашиваем, долго ли ещё ждать миссии, он не даёт чёткого ответа и приказывает заниматься усерднее. Как будто бы я и без этого усердием не блещу! Схватив с земли какой-то камушек, Обито размахнулся и пустил блинчик по колышущейся воде. Они снова сидели на берегу озера, где когда-то научились делать Катон, и наслаждались последними мгновениями уединения: наручные часы Миюки показывали двадцать минут третьего — до прихода очередного юного Учихи оставалось меньше получаса. Ветер всколыхнул древесную листву, и ввысь унеслись, тихо шурша, несколько хрупких, начавших жухнуть листков. Миюки шумно вздохнула и, выбросив вперёд руки, обрушилась спиной на шероховатые доски настила. Теперь от них веяло заметным, но пока ещё не неприятным холодом, и небо, в которое она смотрела, казалось темнее, чем летом. — Слушай, Обито, — после недолгого молчания спросила она, — а что ты помнишь о своём детстве? Неловко повернувшись к ней лицом, Обито подался ближе и непонимающе похлопал глазами. — О своём детстве? — переспросил он и чуть прищурился. — А чего это ты вдруг такое спрашиваешь? — Просто захотелось, — протянула Миюки, не отрывая взора от синего неба, — я, например, помню тебя практически столько же времени, сколько и себя саму, но я ни разу не видела рядом с тобой ни родителей, ни каких-нибудь близких дядюшек или тётушек. Неужели ты всегда был совершенно один? Гулко вздохнув, Обито тоже улёгся рядом с нею и устремил задумчивый взор в небо. На глазах у них к грязно-белым животам облаков взлетела, кружась, новая плеяда листьев. — Если честно, я не знаю, — сказал он, — я не помню ни матери, ни отца. То, что они вообще были, подтверждаю лишь я сам. Ну, тем, что я есть, — уточнил он, косо взглянув на молча слушающую Миюки. — Я всегда жил в своей комнатке, а бабушка Юки и дедушка Исаму проведывали меня, приносили поесть, учили чему-то. Они мне и были как родители. — Неужели у тебя не сохранилось ни одной их фотографии? Ничего, что о них напоминало бы? — потрясённо выдохнула Миюки. — Нет, совсем ничего. — Взгляд Обито по-прежнему был направлен в небо. — Я знаю только, что они были членами клана, что папу звали Акайо, а маму — Юмико. Бабушка Юки говорит, я на них очень похож, но я понятия не имею, так ли это на самом деле. — То есть? — Миюки чуть приподнялась, глядя на него сверху вниз. — Как ты можешь не походить на них, если ты — их сын? — Ну, бывает такое, что дети совсем не такие получаются, как их родители, — задумчиво сообщил Обито, — а бабушка Юки врёт, чтобы я был пободрее. Я не думаю, что у моих родителей в моём возрасте тоже не было шарингана. Если бы словами можно было ранить, по телу Миюки наверняка протянулась бы окровавленная полоса. Вздрогнув, она выпрямилась и отползла от Обито, сердито скрещивая на груди руки. — Достал уже со своим шаринганом, — проворчала она, — ну чего он тебе так дался? У меня его тоже, как видишь, нет, ты такой не один! Мне кажется, чем меньше ты будешь думать о додзюцу, тем скорее оно пробудится. Да и вообще, — склоняя голову к груди, добавила она, — от таких слов всё настроение к чёрту летит… Обито тоже сел, опёршись на растопыренные пальцы, и негромко проговорил: — Извини, больше не буду. Просто…понимаешь, если бы я пошёл на ту миссию с шаринганом, я не провалился бы так глупо и ничего не испортил бы. Рин была очень разочарована, по-моему. — Да не могла она в тебе разочароваться, ты что, — торопливо замахала руками Миюки, — а если ты перестанешь упираться только в додзюцу, которым пока всё равно не обладаешь, то сможешь стать лучше гораздо быстрее, я в этом уверена. — Знаешь, — задумчиво произнёс Обито, — я тоже начинаю так думать. В конце концов, старик Третий стал Хокаге, хоть никаких шаринганов у него не было и быть не могло. И сенсей Минато тоже очень сильный…скорее всего, действительно не в дурацких глазах дело. — Дело — в чакре, — подтвердила Миюки. В глубокую высь неба улетела ещё порция потрёпанных листков.

***

Ступенька негромко скрипнула под затронувшей её сандалией. Переваливаясь с ноги на ногу, древняя Ай спустилась вниз по лестнице и ненадолго замерла, будто бы прислушиваясь к чему-то. Но в этом доме, равно как и во всём квартале, сейчас царствовало сонное молчание: оно и не являлось удивительным, ведь сейчас было только полчетвёртого утра. Оказавшись в просторном прохладном помещении, Ай подступила ближе к заветному шкафчику. Чуть слышно звякнула связка ключей на поясе, когда она отцепила металлическое кольцо и, встряхнув им, отделила самый маленький и старый на вид ключ. Он резко вошёл в скважину, прокрутился в ней, и створка шкафчика приотворилась. Морщинистыми пальцами Ай взялась за старинную статуэтку и приблизила её к глазам. Зрение старухи неумолимо ослабевало, и эту её хворь не могла даже замаскировать и такая умелая целительница, как Цунаде Сенджу. «Если бы я смогла пробудить те глаза, о которых Вы сказали мне, когда ушли, — она провела ногтем по гладкому плечу статуэтки, — я уже давно ослепла бы совсем. Иногда я даже радуюсь, что оказалась в своё время такой слабой и малодушной. Возможно, мне не удалось разбудить эту стадию именно потому, что никакие потери не могли причинить мне настоящую боль». Негромко вздохнув, старуха развернула статуэтку к себе спиной, любовно обвела пальцем спутанную гриву волос и вернула свою драгоценность на место. Тихо звякнули ключи, и шкаф закрылся, снова запирая прошлое и спрятанные в нём воспоминания — запирая до тех пор, пока Ай опять не пожелает к ним возвратиться. А с каждым проходящим годом её всё сильнее и сильнее тянуло к тому, что невозможно было вернуть, прожить заново. Если бы только она получила такую возможность, сколь многое она изменила бы! В дверном проёме показалась детская фигурка. Ай оглянулась через плечо: на пороге мялась, сцепив в замок пальцы, тихая и сосредоточенная Миюки. Она уже была полностью одета и выглядела бодро. На поясе у неё висел старательно вычищенный коричневый подсумок. — Пришла точно вовремя, — негромко сказала Ай, — ты никого не разбудила? Девочка отрицательно покачала головой и в пару робких шагов приблизилась к старухе. — Нет. Мамору и Мэзэо с Тоши спят. Я старалась не шуметь. — Отлично, — Ай быстро, деловито потёрла ладони и, расправив узкие плечи, скомандовала: — Идём на озеро. Новая техника, которую я тебе покажу, требует большого умения концентрироваться. — У меня всё получится, — уверенно сказала Миюки, — пусть не сразу, но обязательно! В полном молчании Миюки проследовала за бабушкой. Держа спину царственно ровно и уверенно, Ай провела девочку окольными путями, почему-то не выводя на главную дорогу квартала, узкими, извилистыми садовыми тропинками. Она бесцеремонно раздвигала ветви кустарников на границах чужих участков, пальцем манила за собой Миюки и, дождавшись её, широким шагом двигалась дальше. Наконец, они оказались неподалёку от озера. Природа едва начинала просыпаться: изредка по небу проносились оставшиеся зимовать птицы, чьи чёрные силуэты отчётливо угадывались на фоне рассветного неба. Алая дымка окутывала тяжёлые облака, плотно прижавшиеся друг к другу, на увядающей траве поблескивала серебристая россыпь водяных капель — ещё не высохшей росы. Прозрачная гладь озера таинственно поблескивала в ещё не рассеявшихся сумерках. — Тренироваться будем здесь, — объявила старуха и, прямо держа спину, прошествовала к невысокому берегу. Остановившись в паре шагов от помоста, она развернулась и сухо прокашлялась, прежде чем начала говорить. — Я слышала, что твои занятия с Кушиной Узумаки приносят свои плоды. — Ага, — радостно закивала Миюки, — я единственная в команде, кто уже подчинил себе вторую стихию! — Ты пока не владеешь толком даже одной, — пропечатала по слогам старуха, сердито сдвинув брови, и девочка разочарованно ссутулилась. — Я не считаю умение применять единственную, простейшую, технику суитона, да ещё и лишь в контакте с водой, чем-то впечатляющим. Нахмурившись, Миюки чуть подумала и всё-таки решилась задать каверзный вопрос: — Ну, а Вы, бабушка, разве владеете этой стихией? — Я — нет, — спокойно ответила старуха, пожав плечами, — но я пользуюсь элементами огня, земли и ветра без каких бы то ни было затруднений. Пойми, что владение единственной техникой чужой стихии не подчиняет её тебе. С таким же успехом ты могла бы, отломив от огромного дерева тоненькую веточку, заявить, что перепилила его ствол. Управление стихийными техниками требует большой выносливости, которой ты не обладаешь, к сожалению, и огромной усидчивости. Чтобы продемонстрировать свою готовность к обучению, Миюки уселась на землю, скрестив ноги, и внимательно стала изучать непроницаемое лицо старухи. Та по-прежнему стояла, хоть её и одолевал соблазн немного потешить свои больные суставы, дав им отдохнуть. Ай не садилась напротив внучки только потому, что знала: самостоятельно она не поднимется, — а ей не хотелось кому-то демонстрировать свою слабость, пусть даже свидетелями слабости стали бы её собственные родственники. Хрустнув соединёнными в замок пальцами, старуха объявила: — Подчинить себе стихию воды ты сумеешь с помощью Кушины: пусть она и не очень хороша в ниндзюцу, она знает множество техник. Мы обратим внимание на огненный элемент: так как он является для тебя основным, ты, скорее всего, будешь отдавать ему предпочтение. Используя свою базовую стихию, ты не так сильно напрягаешься и, как следствие, тратишь меньше чакры. Отсюда мы делаем ещё один вывод: тратя меньше чакры, ты дольше сохраняешь боеспособность, и, стало быть, увеличиваешь свои шансы на победу. — Я поняла, поняла, бабушка, — старательно закивала девочка, наклоняясь вперёд и впиваясь взглядом в по-прежнему бесчувственное морщинистое лицо старухи. — Ты уже владеешь тремя техниками огненного элемента, — размеренно произнесла Ай, — неплохо, но всё-таки этого мало, если ты по-прежнему стремишься к той цели, о которой ты мне сказала перед поступлением в Академию. Вытянувшись на месте, Миюки чуть было не стукнула кулаками по земле. Выглядела она крайне возмущённой, у неё даже сверкали глаза (правда, на старуху она при этом не глядела, словно бы обращаясь к озеру). — Конечно, я продолжаю к этому стремиться, бабушка! Я очень хочу… — Это сейчас неважно, — лёгким взмахом руки остановила её Ай. Миюки облизнула губы, напряжённо кивнула и возвратилась на прежнее место, успокаиваясь. — Нам нужно двигаться дальше. Я обучу тебя новой технике ранга «С». Слушай внимательно, смотри на меня и запоминай. Здесь ты овладеешь приёмом Пушки пламени — если будешь стараться, разумеется. — Я буду, бабушка, только научите, — шёпотом пробормотала девочка, поднимая сплетённые друг с другом руки на уровень груди. — Первой огненной техникой, которую ты выучила, был, разумеется, Огненный шар. Ты научилась концентрировать свою чакру в плотный комок пламени и выпускать его на незначительное расстояние. Пушка пламени — примерно то же самое, что и Огненный шар, только она не имеет чёткой формы. Благодаря этому радиус поражения можно несколько увеличить, если ты не в силах выбрасывать шар на внушительное расстояние. Такая техника лучше всего подходит для защиты при стремительной атаке нескольких противников, которые наносят свои удары с разных позиций. Пока у тебя недостаточно знаний и опыта, чтобы выучить более серьёзные техники, например, Неистовое пламя, поэтому тебе придётся изворачиваться и применять те дзюцу, какими уже владеешь, в меняющихся условиях. Ты хорошо меня поняла? Судя по лицу Миюки, сейчас она жалела, что не взяла с собой блокнота и карандашей, чтобы конспектировать пространную лекцию старухи. Не обратив внимания на появившееся в глазах девочки несчастное выражение, Ай безжалостно продолжила грузить ту сведениями, попутно складывая печати: — Особого расхода чакры эта техника не требует, она достаточно легка в исполнении и в силу некоторых особенностей подходит тебе. Так как шарингана у тебя нет, а тайдзюцу — по-прежнему твоё слабое место, тебе ни в коем случае нельзя доводить до рукопашной схватки. Если ни Огненный шар, ни Цветы Феникса, ни Пламя дракона тебе не помогли, с помощью этой техники ты сможешь хотя бы ненадолго задержать противника и сменить своё местоположение. Сейчас сама увидишь, как это работает, — Ай повернулась к озеру и, сверкнув блёклыми глазами, сложила последнюю печать. Сияющий огненный сгусток ненадолго прошёлся по водной глади, волнуя её, сжигая жухлую траву по кромке низкого размытого берега. С испуганными криками две-три птицы влетели в небо, запутались в кроваво-красных облаках и исчезли. Потрясённая Миюки молча смотрела на бабушку, чья фигура в её глазах сейчас выглядела величественной, внушительной и страшной. Когда последние отблески пламени погасли, Ай неторопливо развернулась и тихо спросила: — Ну что, ты всё поняла? Девочка медленно кивнула. — Тогда тренируйся, — приказала старуха, — у тебя есть в запасе ещё примерно четыре часа: так используй же их с толком. Миюки молча проводила удаляющуюся фигуру Ай взглядом, так ничего и не сказав, хотя она совсем не была рада неизбежной перспективе самостоятельного обучения. Она промолчала лишь потому, что знала: никакое возмущение и никакие просьбы помочь не размягчат каменное сердце старухи. А у той и впрямь сейчас имелась достаточно уважительная причина для того, чтобы бросить внучку в одиночестве, предоставив ей сражаться с новой техникой на свой страх и риск. Клан пристально следил за мировой ситуацией, и то, что сейчас происходило, никому из уважающих себя Учих не нравилось: ведь по старой традиции, заложенной ещё Тобирамой Сенджу, любые угрозы списывали на сам факт их существования. Миролюбие Третьего не могло затмить грозную враждебность Второго. Учихи по-прежнему чувствовали себя зажатыми меж двух огней, они ненавидели собственную деревню и боялись её: боялись, хотя и не желали в этом признаваться. Миссия Кушины Узумаки, едва было не закончившаяся её пленением и потерей как бойца, немало взволновала старую Ай. Уже немало времени прошло с тех пор, как команда номер восемь вернулась домой, и даже Миюки выпустили из больничной палаты, однако Учихи ни разу не попытались выразить своё недовольство Хокаге в лицо. Излить негодование клана была направлена Ай, и направили её именно в то время, когда Хирузен уже почти успокоился, решив, что Учихи не станут показывать зубы — хотя бы теперь. Но Учихи всегда отличались своей удивительной непредсказуемостью.

***

Переступив порог своей подземной лаборатории и не бросив в само помещение ещё ни одного взгляда, Орочимару без особенной радости произнёс: — Я не просил тебя приходить сегодня, Джуничи. — Извините, — Аоки, бестолково улыбаясь, потёр двумя пальцами лоб. — Я всё равно пока совершенно свободен, а Вы были на миссии…я решил Вам помочь. В змеиных глазах Орочимару появилось разозлённое выражение, и Аоки, умолкнув, отступил на несколько шагов назад. Саннин мгновенно сложил печати, и выскользнувшая из широкого рукава его толстая змея проворно обвилась вокруг тела незваного гостя и приближая плоскую уродливую голову к побледневшему лицу своей жертвы. Джуничи стоял на месте, глядя на Орочимару потрясёнными глазами и неловко шевеля обездвиженными руками. Кончики пальцев его стали красными от застоявшейся в них крови. — Орочимару…сама…отпустите меня… — Ты слишком любопытен, — с каким-то отзвуком разочарования в голосе произнёс Орочимару, — раз пытаешься проникнуть туда, куда тебя не звали. Ты крайне невоспитанный ребёнок, Джуничи… — Я всего лишь хотел помочь, Орочимару-сама! — воскликнул Аоки, дёрнув головой и испуганно покосившись на змею: та медленно приближалась к нему, посверкивая ничего не выражающими холодными глазами, что имели страшную схожесть с глазами саннина, стоявшего напротив. — Я не замышлял ничего дурного… Вы сами сказали, что я могу приходить к Вам, помните? Орочимару, конечно, всё это помнил и не собирался отрицать, что выдал глупому чуунину персональное разрешение пробираться в свою официальную лабораторию. Его волновало другое, а именно — свиток, что вывалился из сдавленных змеиным телом пальцев Аоки и подкатился к кончикам сандалий саннина. — Я также вполне неплохо помню, что не разрешал тебе ничего тут трогать, — спокойно произнёс Орочимару, поднимая свиток, — кроме препаратов. — Оно валялось среди разных колб, Орочимару-сама, — доложился Аоки, — простите, что я…взял…я не знал, что это такое, поэтому и попробовал распечатать… — И, разумеется, ты этого сделать не смог, — заключил саннин с лёгкой усмешкой, — я же говорю, Джуничи, порой ты слишком любопытен. Любопытен ко всему, что здесь видишь, ведь ты не знаешь, что поможет тебе обрести силу, о которой ты мечтаешь, я прав? — голос Орочимару стал тихим и вкрадчивым, теперь он и впрямь напоминал шелест тела ползущей змеи. Пойманный огромной склизкой змеёй и фактически обездвиженный, Джуничи не пытался отпираться или врать. Склонив голову, он пробормотал голосом, полным отчаяния: — Да, Орочимару-сама. Я действительно хотел стать сильнее. Здесь мне не у кого учиться, кроме Вас: Вы один знаете такие техники, о которых нам не рассказывают, потому что не имеют о них понятия о них или не владеют ими. — Я скажу тебе больше, — вкрадчивым шёпотом сообщил саннин, — техники, которыми владею я, созданы мною после долгих лет упорного труда и экспериментов. Все остальные даже не подозревают, к какому могуществу я приблизился. Уверен, что и сам Хокаге никогда его не достигнет: просто потому, что он боится. — Как можно бояться могущества, Орочимару-сама? — непонимающе пробормотал Аоки. Скользкие объятия змеи сделались слабее, благодаря чему пленник сумел повернуть голову и увидеть, как прошедший мимо него саннин стал деловито разбирать свои приспособления с крайне сосредоточенным видом. Казалось, будто Орочимару вообще нет никакого дела до обездвиженного Джуничи, так и пристывшего к холодному, сырому полу подземелья. — Сдаётся мне, ты сам это неплохо понимаешь, — отвлечённо отозвался саннин и, развернув один из своих свитков, принялся пристально изучать начертанные на серой хрупкой бумаге иероглифы. — Ведь до недавнего времени ты боялся даже подойти к этим подземельям. Ты не мог заглянуть в лицо своим собственным спрятанным желаниям, не правда ли? От лица Джуничи отхлынула кровь. Казалось, будто в крепких объятиях змеи висит труп. Наконец, Аоки смог шевельнуть серыми губами и чуть слышно спросить хриплым от изумлённого ужаса голосом: — Как Вы это поняли, Орочимару-сама? — Это не составило особого труда, — с отголоском какого-то усталого презрения промолвил тот, не прекращая скользить кончиком карандаша по иероглифам — уже по третьему их ряду. — Ведь ты сам практически признался в этом, пусть не сказал и ни слова, когда подошёл ко мне несколько дней назад и попросил дать тебе разрешение оказывать свою помощь. Я знаю этот взгляд, нетерпеливый взгляд человека, мечтающего о признании. — Я всего лишь понял, что не могу долго ждать, — вздохнул Джуничи, — мне нужно стать сильным сейчас. Я понял, что уже не в силах видеть, как страдают и погибают дорогие мне люди. Я уже не в силах чувствовать себя жалким и беспомощным. — Значит, вот зачем тебе понадобилось моё могущество, — с лёгким оттенком иронии в голосе заметил Орочимару. — Вот она — твоя жизненная цель? — По правде сказать, — прохрипел Аоки, пытаясь повернуться в змеиных объятиях так, чтобы видеть фигуру саннина, которая таинственно тонула в подземном полумраке, — я не знаю, какая у меня цель в жизни. Я понятия не имею, зачем я живу, Орочимару-сама, раз от меня столь мало толку и я практически никогда не могу повлиять на события. Временами у меня возникают ощущения, что мир — это огромная доска для игры в шогги, а я — фигура, которую в самом начале партии убрали с её клетки. Орочимару даже заинтересованно хмыкнул и ненадолго обернулся, сверкнув на Джуничи холодными змеиными глазами. Узкие зрачки его таинственно блеснули. — Хм, животрепещущее сравнение, — одобрил он, — в некотором роде даже имеющее право на жизнь. Но скажи себе, Джуничи, неужели ты ни разу не спрашивал себя: если ты — выкинутая с доски фигура, то кто же разыгрывает саму партию? — Хокаге, — незамедлительно откликнулся Джуничи. — Если такой же человек, как и ты — игрок, то что мешает тебе, выкинутой фигуре, разыграть собственную партию? Пламя двух ничтожных факелов чуть всколыхнулось, и оранжевые отблески заиграли на стенах, причудливо изгибаясь в загадочном танце. — И тогда, — добавил Орочимару, — если уж в твоей жизни сейчас нет смысла, то, возможно, он появится потом. Скажи же, что может быть забавнее, чем наблюдать за суетой, которую ты сам и создал? Роль созерцателя весьма интересна, если правильно её исполнять. Повинуясь очередной комбинации проворно сложенных печатей, толстая змея выпустила Джуничи и неспешно поползла к своему владельцу. Её длинное гибкое тело изящно скользило по камням, затем обвило ногу Орочимару, перебралось к нему на плечо, и вот уже треугольная голова проскользнула в рукав. Змея как-то незаметно уменьшилась, потемнела и вскоре исчезла совсем, спрятавшись под слоем ткани и, казалось, даже слившись с телом призвавшего её человека. Орочимару ещё раз бегло просмотрел свой свиток, пришёл к какому-то удовлетворительному для себя выводу, и настроение у него разом улучшилось. По крайней мере, теперь он уже не глядел на сидящего на полу в совершенно нелепой позе Джуничи как на свою потенциальную жертву. Джуничи пару раз потряс головой и прижал горячие ладони к затылку. Лицо у него застыло, словно карнавальная маска, а в глазах появилось выражение глубочайшей задумчивости. — Подумай над этим, — почти что отеческим шипящим тоном напутствовал его Орочимару, — и, быть может, тогда твоя жизнь станет хоть чуточку разнообразнее. — У меня не получится быть довольным наблюдателем без силы, — негромко заметил Джуничи с пола. Голос его звучал сухо и упрямо. — Что толку следить за суетой, к которой ты не имеешь никакого отношения? — Что толку плакать о своей несчастной судьбе, если ты можешь изменить её? — ловко парировал Орочимару. — У тебя есть выбор, Джуничи: пойти за мной и обрести смысл жизни прямо сейчас…или же оставаться в стороне, чувствуя себя той самой выброшенной фигурой. Возможно, пойдя по второму пути, ты создашь для себя убогую имитацию существования, которой довольствуется большинство обитателей Конохи…но ведь ты не хочешь ждать, верно? Воспоследовавший кивок положил начало новой жизни.