Ледяная душа

Было уже совсем темно, когда Миюки добралась до дома. Она шагала по тускло освещённой улице, медленно перебирая ногами. Хотя время было поздним, народа она по пути встретила ещё больше, чем посреди светлой середины обычного дня. То там, то тут вспыхивали отблески зажжённых факелов, неровные тени метались из угла в угол, и на крылечках невысоких домов, в квадратных окошках, загорался свет, а на жёлтом фоне танцевали чёрные гибкие силуэты. Становилось холодно. Миюки искренне пожалела про себя, что не захватила из дому плащ: ветер был пронизывающим до костей, ледяным и неуютным, словно бы принесло его из конца суровой и мрачной осени. Обхватив себя за плечи, она ускорила шаг — и тут же отшатнулась. По дороге, скрипя плохо сработанными колёсами, прокатила громоздкая, нелепая на вид телега, запряжённая четвёркой разномастных лошадей. Крайний слева конь был смешно мал по сравнению с остальными, а правый едва перебирал толстыми волосатыми ногами. Глаза у всех лошадей были усталыми, словно бы они повидали величайшую боль и величайшее разочарование. В телеге сидели три закутанные по самые уши женщины из Сунагакуре, а правил телегой крупный мужчина с тяжёлыми бровями, таращившийся на всех, кто шёл ему навстречу, как на своего первейшего противника. — А ну, пошли! — грубо закричал мужчина и вытянул хлыстом всех коней разом. — Что за деревня такая: нигде не остановишься, да ещё и лезут под колёса всякие там… — он яростно зыркнул на Миюки. — Эй, ты! Да, я к тебе обращаюсь! Чего ты тут стоишь: ждёшь, пока тебя задавят? Миюки предпочла пропустить его слова мимо ушей и прошествовала дальше, обернувшись к наглому путешественнику спиной. Тот остановил телегу, повернулся в её сторону и продолжил потрясать кулаком, выкрикивая: — Ты не слышала, что ли? Я к тебе обращаюсь! Глухая ты мало… Весьма удачно всколыхнувшиеся блики света от факельного пламени осветили спину Миюки, безжалостно выхватив из темноты герб, вышитый на её юкате. — Что за… — лицо мужчины побледнело, и он торопливо угнездился на прежнем месте, отводя от Миюки взгляд. — Учиха… твою мать, чуть было не попался… ведь не скажешь же по ней, что она куноичи, да ещё и из клана… Коноха, мать её… — Хватит тебе, — негромко сказала одна из женщин, — ты вообще собираешься нас сегодня куда-нибудь доставить? — Собираюсь, естественно, — пробурчал возница в ответ и лениво хлестнул всех четырёх лошадей разом. — Надеюсь, куда-нибудь мы всё-таки на ночь приткнёмся… Миюки продолжала пробираться дальше по улице. По мере приближения к кварталу Учих она сталкивалась со стремительно уменьшающимся количеством людей. Странно для неё было, подходя к нерушимо крепким и высоким стенам квартала, вместо сурового камня увидеть длинные ленты из разноцветных фонариков, мигающих всевозможными оттенками, словно крошечные кристаллы, гирлянды, опутывающие высокие и тощие фонарные столбы… Кварталу такая праздничность совсем не шла, и Учихи в окружении парадного великолепия выглядели ещё более мрачными, чем обычно. Количество стражей увеличилось втрое, как будто бы вместо экзамена на чуунина Конохе и отсеку Учих предстояло выдержать тяжёлую осаду. — Учиха Миюки, — доложилась девочка, подступив к высокой каменной арке, — я вернулась с тренировки. Все шестеро соклановцев посмотрели на неё ничего не выражающими ледяными глазами и молча расступились. Миюки вошла в пределы жилой черты — и в следующее мгновение замерла в совершенном потрясении. Старания Инаби оказались не напрасными: принарядилось всё, что она видела, облеклось в пышную и отстранённую торжественность, которая так шла всем представителям клана и не портила их устоявшегося имиджа. Сам Инаби, уставший, но явно довольный плодами своих трудов, сидел на скамейке под ближайшим невысоким деревом, широко раскинувшим толстые шероховатые ветви, и отдыхал, полуприкрыв глаза. На приближение Миюки он, однако, отреагировал сразу, как будто бы у него было выработано на неё чутьё, и сразу распахнул глаза. — Миюки, — деловым тоном заговорил он, поднявшись, — я тебя ждал. Иди сюда, нужно поговорить. — Со мной? — опасливо спросила она. Подходить к Инаби, в особенности после их утреннего разговора, у неё по понятным причинам не было совершенно никакого желания. Тем не менее, она хорошо понимала, что убраться отсюда тоже не сможет, пока Инаби не получит от неё того, что ему требовалось, поэтому у неё не оставалось иного выбора, кроме как подчиниться и покорно подойти, замерев на приличном расстоянии от скамейки. На периферии её зрения трое ребят играли в догонялки, а какой-то длинноногий мальчик лет семи старательно поправлял покосившуюся полосу гирлянды. — Что ты хотел у меня спросить? — Миюки не поднимала взора на Инаби, всматриваясь исключительно в землю у себя под ногами. — И неужели это так уж важно? — Очень важно, — холодно подтвердил Инаби, — это касается экзамена на чуунина. — Что? — и она потрясённо вскинула голову. Инаби смотрел на неё в упор холодными тёмными глазами, и почему-то, стоя под его взглядом, она словно заново переживала то чувство, которое испытала, когда вместе с командой Намикадзе явилась в полицейский участок докладывать о пойманных преступниках и попала к Ивао-сану в кабинет. — Да, ты правильно меня расслышала, — как ни в чём не бывало, подтвердил Инаби. — Я не могу утверждать наверняка, но я почти уверен, что Узумаки Кушина вызвала вашу команду, чтобы предложить вам поучаствовать в экзамене. Я прав? Ошеломлённая Миюки только и смогла сделать, что подтвердить охрипшим от изумления голосом: — Ну… да… да, ты прав. — Я и не сомневался, — фыркнул Инаби. — Так вот, нашей команде было сделано аналогичное предложение. Как ты понимаешь, я не собираюсь отказываться, я вполне уверен в своих силах, потому что… — тут он интригующе замолк и прикрыл глаза. В следующее мгновение, когда его веки поднялись, Миюки увидела то, что она вполне ожидала: одну томоэ шарингана, проступившую на рубиново-красной радужке. Инаби просканировал её взором с головы до ног, затем глубоко вздохнул и откинулся на спинку скамейки, деактивируя додзюцу. Глаза его снова стали тёмными и маловыразительными. — Теперь ты понимаешь? — спросил он негромко. Миюки напряжённо кивнула, как будто бы у неё свело мышцы шеи, и медленно подтвердила: — Да, я понимаю. С шаринганом у тебя действительно велики шансы на успех. — А у тебя, как мне кажется, нет, — безапелляционно заявил Инаби, даже не пытаясь ничем смягчить свою грубость. Смотрел он на неё как на преступницу, которой она ощущала себя всё чаще по мере того, как она взрослела, а додзюцу её всё не просыпалось, вообще не давало никакой уверенности, что оно у неё есть, хотя и странно было бы предполагать отсутствие такового: мировая история пока не знала случаев, чтобы стопроцентные Учихи рождались без шарингана. Даже в смешанных браках додзюцу проявлялось, причём оно было таким мощным, что применять его оказывались способны даже квартероны. Правда, у детей из смешанных семей использование шарингана вызывало серьёзные затруднения. Бывало так, что случались сильные кровотечения из глаз, даже если нечистокровный Учиха пробуждал не все томоэ, вдобавок, после каждого применения додзюцу у такого человека мучительно болела голова. Не иметь шарингана, пусть бы и в первой стадии, в возрасте Миюки считалось едва ли не попранием основополагающих ценностей клана. — Спасибо, что так думаешь, — максимально спокойным голосом произнесла она. — Одними «спасибо» здесь не отделаешься, — Инаби наседал на неё вполне в духе своего страшного дядюшки. — Я говорю это не из желания тебя обидеть или унизить, я всего лишь констатирую достаточно очевидный факт и хочу… — Я рада, что ты не хочешь меня обижать и унижать, — дрожащим голосом перебила его Миюки, — но всё равно мне не очень приятно такое слышать. Может, прекратишь уже? — Нет, — отрезал Инаби, — ты должна меня выслушать, и ты отсюда не уйдёшь, пока я не скажу тебе всё, что необходимо. И Миюки отлично понимала, что она и впрямь не посмеет сбежать от своего чересчур напористого и прямолинейного родственника, бросив его тут под деревом с невысказанными обвинениями или же… предложениями? Сама идея того, что Инаби может сделать ей какое-либо предложение, уже казалась ей по-настоящему странной. — И что же ты такого хотел мне сказать? — Это достаточно очевидно, — спокойно сказал Инаби, усаживаясь поудобнее. — Ведь ты же знаешь, что экзамен на чуунина — это не только праздничная мишура, верно? Это совсем не миролюбивый праздник, хоть нам об этом и кричат в уши на всех углах. Нет, это единственный безопасный способ показать, на что способна каждая отдельно взятая страна и сколько у неё боевой мощи. От тех результатов, что показывают на испытаниях генины, может зависеть ни много ни мало как будущее всей деревни. По сути говоря, мы должны выкладываться изо всех своих сил, чтобы предотвратить возможный конфликт. Не забывай, что в мире шиноби все страны только и ждут удобного случая, чтобы напасть, и от нежелательных конфликтов можно уклониться без пролития крови лишь демонстрацией своих возможностей. Чтобы Коноху по-прежнему уважали и считали очень сильной, её генины должны блестяще справляться с испытаниями экзамена. Чем больше команд из Скрытого Листа выйдет в финальный этап, тем больше авторитета это придаст Хокаге. — Я всё это неплохо знаю, — сказала Миюки, — спасибо, конечно, что ты всё так детально объяснил… Я прекрасно осознаю, что за нами наблюдают совсем не добрые Каге из других деревень, поэтому я… я буду очень стараться, чтобы достойно сдать этот экзамен. — Подожди, — остановил её Инаби, выставив перед собой раскрытую ладонь, — это далеко не всё, что я тебе хотел сказать. Ты, разумеется, должна была понять, что экзамен — лишь способ выделиться, показать свою мощь и напугать других. Но я не думаю, что ты понимаешь и другую подоплёку всех этих испытаний. В Конохе нет согласия… — Знаю, — грустно согласилась Миюки. — Сильные и древние кланы, владеющие кеккёй-генкай, давно имеют между собой тайные трения. Хьюга считают себя самой мощной семьёй в Конохе уже много поколений, и… — Да, я и это знаю, — подхватила девочка. — Чем больше генинов из нашей семьи сдаст экзамен, тем выше поднимется авторитет клана Учиха, — произнёс Инаби. — А ты знаешь, что нам, в нашем положении, ни на кого нельзя полагаться, кроме как на себя. Ты знаешь, что мы должны всегда быть готовыми к обороне. А если мы докажем, что наш клан по-прежнему полон талантливых шиноби, нас не будут так притеснять. На нас посмотрят иначе. Голос его стал тише, и он опустил голову, вглядываясь в землю под своими сандалиями. Меж сдвинувшимися бровями его обозначилась тёмная, неровная складочка. Почему-то даже такой упрямый, самовлюблённый и холодный человек, как он, сейчас казался Миюки безгранично одиноким и несчастным. Одиноким — как все они, запертые в этом квартале и лишённые банального доверия, которое они, несомненно, заслужили. Несчастным — как и каждый, кого лишили возможности чувствовать себя свободным, кого лишили возможности выбирать свой путь и подтолкнули на дорогу, по которой этот человек, наверное, никогда не стал бы шагать, будь его руки развязаны. — Ты в этом так уверен? — тихо спросила Миюки. Инаби вскинул голову, глаза его упрямо загорелись, и он подался вперёд, едва ли не падая со скамейки. — Да! — твёрдо заявил он. — Да, я в этом абсолютно уверен. Я хочу, чтобы нас уважали и боялись не из-за надуманных причин, чтобы на нас косились не с ужасом, а с благоговением. И это обязательно произойдёт. Просто мы должны трудиться изо всех сил, чтобы не уронить честь клана, но возвысить её. — Ты странный, — печально выдохнула Миюки. — Странно не понимать всего этого, — бодро отрезал Инаби железным тоном непоколебимой уверенности. — Итак, Миюки, я предлагаю тебе взаимовыгодное сотрудничество. Уверяю, к нему придут все семьи, участвующие в экзамене. Мы Учихи, мы должны всегда быть вместе. Поэтому, что ни ожидало бы нас на испытаниях, я буду помогать тебе и Обито. Он тоже сдаёт экзамен, мы с ним говорили на эту тему. — Ты… говорил с Обито? — Миюки смотрела на него широко раскрытыми, мало что понимающими глазами. Действительно, в прежние времена должно было случиться минимум серьёзное стихийное бедствие, чтобы Инаби снизошёл до таких разочаровывающих клан существ, как она или Обито. Они двое и сами не стремились установить контакт с выскочкой-родственником, понимая, сколь многое их разделяет. Сейчас же всё встало с ног на голову: Инаби сам к ним обратился, да ещё и с весьма странным предложением. Миюки казалось, что голова её распухает от обилия переполнившей её необычной информации. — Именно так, — деловито покивал Инаби. — Итак, твой ответ? Она была столь растеряна и удивлена, что сама не заметила, как одними губами прошелестела: — Да… Инаби впервые ей улыбнулся, но не по-доброму, не как друг и родственник, а как союзник, который всего лишь просчитывает свою выгоду с общего дела и попутно решает, не останется ли он в проигрыше. От этой улыбки у Миюки почему-то сделалось жутковато на душе, и она прижала к груди крепко стиснутые руки, которые уже начинали покрываться мурашками от чересчур резких и холодных порывов налетающего со спины ветра. — Значит, мы договорились, — объявил Инаби в типичной для большинства Учих ледяной деловой манере. — Что ж, Миюки, желаю удачи. Встречаемся завтра под этим же деревом. — Встречаемся? — недоуменно заморгала она. — Сбор состоится завтра, — терпеливо напомнил ей Инаби. — Да, точно… Никогда ещё ей не приходилось чувствовать себя такой никчёмной и неуклюжей: она никак не могла отойти от шока, ведь ещё утром Инаби смотрел на неё как на ничтожество, а сейчас предлагал свою помощь и даже выказывал намёки на родственные чувства. — Ты можешь простудиться, — послышалось новое замечание, — ступай домой, ты очень легко одета. Если явишься на экзамен простуженной, у тебя будет очень мало шансов его сдать. — А ты хотя бы примерное представление имеешь о том, что нас там ждёт? — с надеждой спросила Миюки. Инаби пожал плечами. Он явно хотел показаться ей безразличным, но она, присмотревшись к нему, вдруг поняла, что таковым он вовсе не является. У него над верхней губой поблескивал пот, он часто переплетал пальцы, а взгляд его не задерживался на ней надолго, всё норовя уползти куда-то к ней за спину. — Я слышал что-то насчёт странного теста, но не могу быть уверенным в том, что эти слухи — правда. Ты же знаешь, генинам запрещено рассказывать об экзамене на чуунина: мы должны прийти на него в полном неведении относительно того, что нас ждёт. — Да, и как раз это мне не нравится, — сквозь зубы пробормотала Миюки. — Мы ничего тут изменить не можем: это традиция, — расписался в своём бессилии Инаби. Голос его при этом звучал твёрдо и решительно, как будто бы он не признавал себя заложником обстоятельств, а эти самые обстоятельства сейчас складывал по собственной воле, будто бы выстраивая воображаемый домик. — А теперь ступай домой, да побыстрее. — А как же… — Мне нужно дождаться дядюшку, — Инаби махнул в её сторону рукой, отгоняя от себя, будто бы приставучую курицу-наседку, которая упорно считает, что на её гнездо пытаются покуситься. — Твоё общество мне без надобности. «Мальчишки, — подумала Миюки, покорно отступая, — конечно же…они не могут не нагрубить, даже если с виду кажутся воспитанными и сдержанными. Вот Инаби, например… сегодня утром он смотрел на меня так, будто бы хотел уничтожить. И я прекрасно понимаю, почему: я разочаровываю не только всех взрослых, но и всех молодых членов клана, потому что взрослые-то наверняка не доживут до того времени, как я заматерею и начну что-нибудь чудить без шарингана, а молодым придётся такую обузу тянуть на себе. И никто не в силах поверить, что я хочу принести Учихам пользу… пусть я немногое могу, но я действительно желаю помочь. Я действительно желаю что-то изменить». В доме не светилось ни одно окно, однако это не помешало Миюки, медленно отодвинув дверь и прокравшись в переднее помещение, негромко осведомиться: — Эй, кто-нибудь! Бабушка! Мэзэо? Тоши? Мамору-нии-сан? Как ни странно, но ей ответили — пусть она этого и совсем не ожидала. Вдруг в темноте перед нею обозначились контуры человеческой фигуры, к неё протянулась рука, улеглась на плечо, и знакомый голос старшего кузена зазвучал над головой: — Тихо, перебудишь весь дом. — Что, разве уже так поздно? — послушно перейдя на шёпот, спросила Миюки. В темноте раздалось скептическое фырканье. — Разумеется, ведь ты пришла в то время, когда уже даже все факела положено было бы погасить. — Но они до сих пор горят, нии-сан, — неловко произнесла Миюки. Уже в который раз за этот дурацкий день она ощутила себя бесспорно виноватой. — Я сказал: «положено было бы», — сделав акцент на последних словах, отчеканил Мамору, — но, к сожалению, всё в деревне стало с ног на голову с тех пор, как начали прибывать первые гости. — На улицах нет особенного беспорядка, нии-сан, — негромко произнесла Миюки, — ты зря так беспокоишься. Ну да, людей больше, чем обычно, но они ведут себя довольно смирно. Просто спорят уж очень много. — Именно это мне и не нравится, — процедил Мамору, — наша деревня стала местом собрания кучки болванов, которая только смотрит и тешится, как шиноби получают ранения, набрасываются друг на друга — а всё ради звания… — Тебя это как будто не устраивает, — осторожно заметила девочка. Слишком близкое нахождение к старшему брату и эта таинственная темнота кругом начинали нервировать её. По спине у неё уже ползли противные, щекочущие капли пота, а дыхание участилось, несмотря на все её попытки успокоиться. Этот разговор казался ей странным, неправильным, неестественным. Казалось, будто бы она вообще не должна была обсуждать эту тему с кем-то наподобие Мамору — наподобие ненадёжного, как сказала бы бабушка Ай, человека. Но тут Мамору снял руку с её плеча и зажёг тусклый неяркий свет. Темнота все ещё таинственно клубилась в углах комнаты, как будто бы угрожая из своего надёжного убежища, но они пошли не исследовать мрак. Переменив руку и плечо, на котором эта рука доселе помещалась, Мамору повёл уже ничего не понимающую Миюки в центр помещения, к подушкам, на которые он вначале усадил её, а затем и сам опустился напротив — на точно такие же подушки. Выглядел он утомлённым и практически несчастным, Миюки была готова поклясться, что он недосыпает, недоедает и вообще многого не делает в полную силу уже достаточно давно. Однако, как она вовремя вспомнила, Мамору ни за что в жизни не признался бы, что ему неудобно или плохо. Как и все Учихи, он предпочитал гордо скрывать свою боль и свои неудобства, пока мозги не затуманивали побочные эффекты шока, а неудобства становились такими мучительными, что даже закалённая психика уже не справлялась с ними, и эмоции вырывались наружу — порой в самом неприглядном виде. — Значит, тебе тоже предложили сдавать экзамен на чуунина, я прав? — негромко спросил он. — Да, — призналась Миюки. — И я… я хотела бы его сдать, но мне иногда кажется, что у меня недостаточно сил. И Ичиро, и Иошито собираются туда идти всерьёз, а у меня такое ощущение, будто бы я… не совсем к этому готова. Она начинала говорить взахлёб, путаясь в словах, а Мамору всё не сводил с неё внимательного анализирующего взгляда. Как ни странно, взгляд этот не заставлял её замкнуться в себе, испугавшись или ощутив какие-то иные неудобства, а, напротив, раскрепощал, придавал уверенности. — Ты думаешь, что ты не готова, потому что ты пока не пробудила шаринган? — Да… то есть… не только, — и она опустила взгляд на свои скрещенные руки. — Просто я узнала много нового об этом экзамене. Я буду представлять не только команду Кушины-сенсея, но и весь клан, и всю страну Огня! Это очень большая ответственность, и я боюсь не справиться. Я боюсь поставить пятно на репутации Кушины-сенсея, на репутации Фугаку-сана и бабушки, на репутации сандайме… я могу подвести целую семью, да что там, целую деревню… — Ты говорила с Ивао? — перебил её Мамору, почему-то не прибавив уважительного суффикса «сан». — Нет, с Инаби, — тяжело вздохнула Миюки. — Какая разница: яблоко от яблони недалеко упало, нечего удивляться, что племянник повторяет слова своего дядюшки. Миюки медленно перевела взгляд на брата. Тот обмерял её типичным для Учих ледяным, нечитаемым взором и как будто бы приготовлялся к продолжительной и весьма поучительной речи. Однако произнести эту речь она ему не дала: а всё потому, что по собственной глупости брякнула: — Это мнение всего клана, нии-сан… глупо было бы не соглашаться с ним. — Плохо то, что это мнение и есть истина, — сказал Мамору. — Да, действительно, ты сейчас стоишь перед очень сложным выбором. И я не могу принять решение за тебя: это твоя жизнь, ты знаешь себя лучше, чем кто бы то ни было из нас. Ведь ты прекрасно знаешь, как мы все, Учихи, эгоцентричны и замкнуты. — Эгоцентричны? — изумлённо захлопала глазами Миюки. — О чём ты говоришь? — Мы думаем только о себе, только о своих интересах печёмся, — процедил Мамору, — трудно было бы этого не заметить. Но ты и Обито… вы одинаковы: живёте в каком-то иллюзорном мире и всякий раз искренне изумляетесь, что ваши фантазии не соответствуют действительности. — Пусть они и не соответствуют действительности, нии-сан, — горячо заговорила Миюки, — но кто сказал, что мы не сможем ничего изменить? Если только мы станем сильнее… если только мы начнём осуществлять свой план, нам удастся сделать хоть что-нибудь… хоть что-то хорошее. Золотистые блики танцевали на широком шраме, пересекающем прищуренный глаз Мамору. — И когда же ты собираешься приступить к осуществлению своих планов, а? — спросил он, и девочка, запнувшись, тотчас умолкла. — Я… я… — Ну? — Я… не знаю, — негромко сказала она и снова опустила взгляд. — Я понимаю, что мне нельзя ждать вечно, всё время рассусоливать и прятаться за спинами других, но когда я пытаюсь выйти из тени, я сразу понимаю, что именно за спинами мне и место. В конце концов, женщины клана Учиха, быть может, и впрямь не созданы для жизни ниндзя. Только бабушка Ай — исключение, но бабушка всего добивалась сама и всегда была одна, даже если рядом с нею стояли мама, папа и дедушка. Бабушка многое пережила, многое знает, умеет… Я ей просто восхищаюсь, — вздохнула Миюки, — и я не думаю, что смогу стать такой же мощной куноичи, как она. Мамору продолжал рассматривать её, и ей казалось, будто в его лице появились некоторые признаки заинтересованности. Впрочем, она давно уже не виделась со старшим братом, давно не говорила с ним, поэтому, когда освещение было столь скудным и обманчивым, а накопившаяся за ночь усталость начинала давить на плечи, ей всё это могло только лишь показаться. — Ты когда-нибудь видела, чтобы дерево, которое всё время прячется в тени, вырастало высоким и крепким? — негромко спросил он, и слабый, гаснущий огонёк свечи, что стояла на столе между ними, колыхнулся от его дыхания. — Нет… ни разу, — ответила Миюки. — С людьми всё обстоит точно так же. Чем дольше ты будешь бояться, пятиться, прятаться за другими, тем меньше шансов, что ты сумеешь показать весь свой потенциал. А время идёт, причём идёт оно гораздо быстрее, чем ты думаешь. Когда ты, наконец, решишься, оно может уже навсегда потеряться. — Хочешь сказать… — Миюки подалась вперёд, упираясь ладонями в свои колени. — Действуй на своё усмотрение. Ты и впрямь не гений, я не могу сказать, чтобы твои способности заслуживали похвалы, но… но всё-таки у тебя есть что-то такое, чего нет ни у меня, ни у бабушки Ай, ни у кого-либо ещё из этого клана. Да, быть может, это есть только у тебя и у твоего друга Обито, — задумчиво сказал Мамору. — И именно оно вам помогает, делает вас сильнее. Я давно это заметил. — И что же это такое, нии-сан? — заинтересованно спросила она. — Что это? — Мамору озадаченно хмыкнул. — Думаю, ваша целеустремлённость. Ваша вера. Нет, — он покачал головой, — это всё не то. Вы просто… думаю, вы просто дети нового поколения. — Нового поколения? — Того, что не собирается вечно грызться и лить кровь литрами, я думаю, — изрёк Мамору и медленно начал подниматься. — Впрочем, мне это могло только показаться. Миюки потрясённо смотрела в его тёмную спину и пыталась переварить всё, что недавно от него услышала. Хотя голос у человека, стоявшего к ней так близко, определённо был родным, хотя лицо его, и фигура, и походка, и все характерные скупые жесты, и тяжёлый непроницаемый взгляд, и шрам, полученный давно — казалось бы, в другой жизни — принадлежали Мамору, было у неё такое ощущение, что этот Мамору сильно отличается от Мамору прежнего, которого она знала, пока не погиб Джун и клан не решил ополчиться на одного из своих же членов. — Спасибо, нии-сан, — сказала она, — ты мне очень помог. — Это долг всякого старшего брата, — сказал он напоследок и бесшумно вышел. — Спокойной ночи, Миюки, — глухо донеслось уже из коридора. — Спокойной ночи… Мамору-нии-сан. В течение нескольких мгновений она ещё сидела неподвижно, переполненная молчаливой гордостью. Её назвали особенной — но не это радовало её, а, скорее то, что особенным назвали Обито. Её переполняло гордостью ощущение чужой веры в себя и в своего друга, той веры, которой им никогда не выделяли — а сейчас вдруг почему-то дали, словно обнадёживая и вдохновляя на новые свершения. Аккуратно погасив все свечи в комнате, она прокралась по старой лестнице наверх, в свою спальню. Двери всех комнат в глубине дома были закрыты, и из-за одной из них доносилось достаточно громкое размеренное посапывание, изредка перемежаемое чмоканьем и неразборчивым бормотаньем. Остановившись на полпути, Миюки приложила ухо к двери и прислушалась. Действительно, Тоши разговаривал с собой во сне. Он сердито ворчал, проглатывая окончания слов: — Я же сказал: мои конфе… не дам… уйди, Мэзэо… «Ну и дурак ты, отото, — насмешливо подумала Миюки, — всё и думаешь только о своих сладостях…» Осторожно перенеся ногу на старую ступеньку, которая, как девочка знала, отличалась нездоровой склонностью издавать пронзительнейший, громоподобный скрип, стоило её прижать слегка, она двинулась дальше, к своим дверям. В комнате было темно и прохладно: кто-то растворил настежь окно, и теперь неугомонный осенний ветерок всё вскидывал, раздувал лёгкие занавески. На подоконнике белел небольшой прямоугольник записки. Пузатые толстые буквы, несомненно, были творением рук Тоши, впрочем, его авторство можно было установить также и по двум кулькам конфет, которые придавливали записку с двух сторон, прижимая её к подоконнику. Миюки отодвинула кульки в сторону, взяла записку и с интересом стала её читать.

«Сестрица!

Я сказал бабушке, что ты очень устала на тренировке и хочешь отдохнуть. Не уверен, что я обманул её, поэтому она может устроить тебе разнос. На всякий случай оставляю окно открытым, чтобы ты сумела влезть в комнату тайком. За то, что я тебя прикрывал, с тебя завтра рассказ, где ты была, идёт?

Тоши.

P.S. Просто так ты пропадать не станешь, я знаю. Поэтому оставляю тебе конфеты, чтобы ты могла спокойно подкрепиться». — Всё-таки мои братья — самые лучшие в мире, — усмехнулась Миюки и, сунув руку в кулёк, вытащила оттуда несколько конфет разом. Одна из них была небрежно завёрнута, и поэтому хвостик шуршащей фольги легко выскочил у неё из пальцев. Миюки не успела подхватить лакомство — и то обрушилось вниз, на землю. Или всё же… — Привет, Миюки! — раздался бодрый голос. — О… Обито?! — ахнула она, отшатнувшись. При этом кулёк выпал у неё из рук, а конфеты весело запрыгали по полу, точно миниатюрные снаряды. — Ты что здесь делаешь… в такое позднее время? Торжественно улыбающийся Обито уже не стоял на земле, где она его обнаружила, а стремительно поднимался по отвесной стене дома к её окну, подогнав поток чакры к ногам. Ветер ерошил его и без того непослушные волосы. Выглядел Обито, мягко говоря, достаточно потрёпанным: рукава его футболки были в нескольких местах продырявлены, повязка сползла с середины лба на шею, а щёки и локти украшало несколько ссадин и синяков. Добравшись до подоконника, Обито без приглашения, как и полагалось старому другу, взгромоздился на него, отодвинув второй кулёк конфет в сторону, и свесил ноги в комнату. Сандалии его чуть-чуть не доставали до пола. — Я тут тренировался неподалёку, — гордо сообщил Обито. — Сама понимаешь, экзамен на чуунина, а я даже удерживаться на деревьях не могу! Вот я и провёл целый день дома, всё учился забираться наверх по стене. А потом пошёл к тебе — похвастаться. Вижу, ты тоже совсем недавно вернулась. Кушина-сенсей ведь порекомендовала вас к экзамену? — Да, — сказала Миюки. — И ты… будешь участвовать? — Обито изучал её с каким-то подозрением, как будто бы ожидал, что она не согласится. — Разумеется, да! — горячо воскликнула она. — Сначала я сомневалась, боялась чего-то, но теперь мне кажется, что это было бы очень глупо. Я должна стать сильной как можно скорее. Ну, провалю экзамен в первый раз — не страшно! Сдам во второй, здесь нет никаких проблем! — Даже не думай о том, что ты его не сдашь, — погрозил ей кулаком Обито и рассмеялся. — Неужели ты допускаешь такую вероятность, что у тебя ничего не получится? — Инаби сказал… — Плюнь на Инаби, — живо посоветовал Обито, — я его лучше тебя знаю… да нет, мы его одинаково хорошо знаем, потому что Ивао-сан постоянно около вашего дома крутится, а все говорят, что Инаби очень похож на своего дядюшку… просто копия. Тем более, Инаби пообещал нам помогать, а уж что он при этом думает — то дело десятое. Миюки предостерегающе приложила палец к губам и довольно красноречиво показала взглядом на закрытую дверь у себя за спиной. Бабушка Ай терпеть не могла, когда кто-то шумел посреди ночи, а слух у неё, невзирая на годы, был крайне чутким. Она любила этим хвастаться, неизменно добавляя, что в её времена, во времена Основателей Конохи («то есть, в доисторические», — всегда говорил Тоши, если бабушка не находилась поблизости), быть тугим на ухо означало стоять на краю гибели. Обито вовремя понял, какой опасности он подвергал их обоих, и заговорил уже тише, но всё так же воодушевлённо. — Понятия не имею, что нас ждёт на этом экзамене, но я готов его сдавать. Помнишь ведь, Миюки, о чём мы говорили ещё давным-давно, когда учились в Академии? — Да, помню, — живо отозвалась она. — Сейчас эти времена и впрямь кажутся такими далёкими… Медленно подойдя к нему, она опустилась на подоконник рядом и повернулась лицом к небу. Было уже совсем темно, но в квартале ещё ярко горели фонари, и отблески их желтоватого света уносились к сизому небу, тускнели среди придвинутых друг к другу облаков, умирали в их массе. Луна торжественно и тихо выплывала из-за дымчатой серой занавеси, одна за другой зажигались крошечные искорки-звёзды. Кулёк с конфетами как-то сам собой очутился у Миюки на коленях, она распялила его пошире и выгребла несколько сладостей сразу, которые друзья сразу поделили меж собой. — Я ведь не шутки шучу, — серьёзно сказал Обито, запихивая в рот шоколадную конфету, — я действительно хочу сделать всё то, о чём мы говорили. Поэтому я и готов идти вперёд. Готов добиваться большего, пусть это и окажется очень сложно. Миюки ненадолго задержала его пальцы в своих. — Я тоже, — тихо сказала она. — Я тоже.