Хроники одного тандема

Михаил был собой категорически недоволен. У каждого человека бывают такие моменты, когда он остро жалеет о том, что сказал. Иногда – спустя годы и множество событий, иногда – сразу после неудачной фразы. А он не просто неудачно сказал – он взял и пожаловался Васильеву на его же поручение! «Еще спасибо должен сказать, что дали просто перекладывать бумажки, а не чего похуже», - едко напомнил себе Арбатов. – «Сиди себе и листай». Но подумать было легко, а вот сделать… Он никогда не умел работать вполсилы, никогда не умел разделять себя и работу. Наоборот, он только тогда и чувствовал, что действительно делает что-то стоящее, когда пропускал все через себя – через ум, сердце, душу. Когда он писал, неважно, свое или чужое, когда планировал дело, он горел. Искры вдохновения вспыхивали одна от другой, как в лесном пожаре, и в их пламени сгорало всякое значение сна, отдыха, пищи. Он погружался в это состояние на часы, дни, недели и наслаждался каждым иссушающим мигом творения. Упивался пребыванием на умственном и чувственном пределе, а потом, закончив, млел в сладостном, опустошительном изнеможении, сознавая, что смог. Смог, как бы трудно это ни было, учесть опыт и ошибки, удачно воплотить на практике теоретические соображения и, в конечном счете, превзойти самого себя – сделать лучше, чем было возможно изначально. Читать дела и не пропускать при этом через себя истории, скрытые в них, тоже было невозможно – не позволяли ни привычка, ни понимание, что все это – истории настоящих людей, произошедшие в реальности. И чем меньше в ходе следствия было установлено – а у некоторых людей не то что имени, не было даже целого тела – чем меньше было деталей, от которых можно было бы оттолкнуться, тем острее он ощущал, что от его возни нет никакого толка. А раз нет толка, то и смысла в этом тоже нет. Может ли что-то быть мучительней, чем бездарно топтаться на месте? Арбатов представить не мог. …но кого это волнует? Петю точно не должно. Тем удивительнее было услышать от Васильева фактическое подтверждение, что пользы от его копания в материалах висяков чуть меньше, чем на чайную ложку, а главный смысл состоит в том, что он не сидит без дела, а начальство не делает Пете мозг. Да что там, он был поражен! Чуть пирожное в чашку не уронил. Сумел сдержаться только благодаря усвоенному еще в детстве принципу «меньше покажешь – меньше огребешь». - А вы полны сюрпризов, Петр Петрович, - заметил Михаил и добавил совершенно искренне: - Не ожидал от вас такого… занятного объяснения. Он-то привык мыслить Васильева как хорошего мальчика Петю, который когда-то помешал ему в Венеции – этакой смесью бледности и горящего взора без страха и упрека. Он и во время следствия таковым казался. Ну, может, несколько заматеревшим и уже не таким пылким, но в целом таким же. Но оказывается, за десять лет хороший мальчик вырос и стал в меру прагматичным мужчиной, который для пользы дела способен поступиться буквой закона. Но, конечно, не духом, и это несколько утешает. Это хорошему мальчику лестно и приятно быть нужным настолько, что тот идет на пусть невинный, но изворот – с благородством хорошего мальчика это почти как остаться вольной птицей, только скучно не будет. А вот когда на тебя имеет виды тот, кто ставит результат выше как минимум некоторых правил, постоянно ощущаешь собственное глубоко уязвимое положение и невольно задумываешься, допускает ли он для тебя вообще право на «нет», а если нет, то какова оборотная сторона терпения и карамельных пирожных? Тут жутковато даже думать о том, чтобы пойти по острию ножа… Но перепробовал бы он столько шампанского, если бы его это когда-нибудь останавливало? В конце концов, ножи он всегда любил, а если правильный строгий Петя не гнушается не очень честным способом избавить себя от проблем с начальством, то почему ему нельзя аналогичным образом избавить себя от проблем с долгами? Аню нужно было выслать из страны как можно скорее, времени было в обрез, и он перекрутился теми средствами, что были под рукой – то есть, их с Василисой долями. В итоге он должен отдать Васе ее долю, отвалить еще одному типу денег, которые не смог выплатить сразу… Но это ладно, главное – расплатиться с Васей. Никогда нельзя обижать того, кто прикрывает тебе спину, иначе однажды он может в нее и ударить. Да и вообще, если уж взялся рисковать, то нечего мелочиться. - А знаете, я в студенческие годы подрабатывал в одной конторе, и на мне было делопроизводство отдела. Я тогда проникся огромным уважением к труду секретарей и научился спать в метро стоя, обняв поручень, - закинул Арбатов пробную удочку и степенно глотнул чаю, ожидая реакции капитана. Петя хмыкнул. Михаил, вдыхая аромат бергамота, с чувством теплой ностальгии вспомнил, какими глазами смотрела на него Анечка в первый раз, когда они во время сессии ехали к нему домой, и он, обвив рукой поручень, попросил: «Ань, я вздремну, ладно? Толкни, как будет наша станция». - Интересно, - наконец, сказал Васильев. – И серьезная была контора? - Двадцать человек. - Прилично, - признал капитан. Михаил, мельком взглянув на него, с досадой констатировал, что зрение начинает его подводить. Не вглядываясь, он элементарно не смог подробно разглядеть Петиного выражения и понять, задумался тот над его словами или нет – тонкие черты лица в каком-то полуметре от него словно расслоились с мельчайшим смещением. Раньше такие призраки близорукости возникали только после долгой неотрывной работы над какими-нибудь мелкими деталями, чтения в дороге или сильного недосыпания. «Ладно», - веско подумал он, успокаивая самого себя, - «не понял так не понял. Просто надо это учесть на будущее». В целом он был доволен разговором. Петя пришел в тот самый момент, когда ему остро был нужен кто-то, кто бы его отвлек. Мысленно сказав ему «спасибо», Арбатов допил чай и взял другое дело, когда следователь ушел. Он не питал иллюзии, что сумеет абстрагироваться от того, что читает, и не увлечься. Но читать ведь можно по-разному! На этот раз он попытался сместить акценты. Вместо того чтобы погружаться в обстоятельства, он сфокусировался на фигуре человека, который вел следствие. Кто это был? Что это за личность? Как мыслит? Как ведет себя со свидетелями и подозреваемыми, если исходить из материалов допросов и опросов? Есть ли он среди следователей этого отдела или отдела Петра Петровича, чтобы присмотреться и проверить догадки? За неожиданно изобретенным развлечением день пролетел незаметно. Поднимаясь по лестнице совсем не парадной парадной Аниного дома, Михаил вдруг нагнал возвращавшуюся домой Василису. Кроме сумки у нее был какой-то большой пакет. Зная, что Вася предпочитает нести свою сумку сама, он взял у нее пакет – тот оказался тяжелым – и любезно поинтересовался: - Где шлялась так долго? Василиса на мгновение оторопела, а потом усмехнулась: - Ты смотри ж, спросил все-таки! - Я слов на ветер не бросаю, - важно сообщил Михаил. – Если я обещал даме спросить, где она шлялась, обязательно спрошу. - Ты ж мой джентльмен, - умилилась Вася, шагая за ним по ступеням. – Я отдыхала в большой веселой компании. Посмотрела Гатчину, наелась шашлыка на месяц вперед, расслабилась. А еще меня научили играть несколько аккордов на гитаре, - гордо сообщила она. – А у тебя как выходные прошли? Арбатов вспомнил, как дергался из-за облав на антикварные и залипал, как мошка в смоле, в какой-то безысходной тоске. - Нормально, - ответил он, ища на ходу ключи. – В Эрмитаж сходил. - Какой-то ты подозрительно немногословный для Эрмитажа, - заметила Вася. – Обычно тебя тянет сношать мне мозг интеллектуальными восторгами. – И добавила прежде, чем подельник успел обидеться: - Нет чтоб повизжать от восторга минут пять и успокоиться, он мне все по полчаса словами расписывает. - Мне было, кому расписать, - снизошел до объяснения Михаил. - Это кому это? – немедленно спросила Василиса. – Кто этот несчастный? Или несчастная? - Не поверишь, - усмехнулся Арбатов, отпирая дверь. – Петю там встретил. - Он тебя пасет, что ли? – с подозрением уточнила Вася. - Совпадение, - отмахнулся Михаил и нырнул в полутьму прихожей. Василиса, зайдя в квартиру следом, закрыла за собой дверь и патетично заявила: - Не верю я в такие совпадения. И, выдержав паузу, радостно выпалила: - Это судьба! - Очень смешно, - скептически прокомментировал с пуфика Арбатов, развязывая шнурки. – Ты еще скажи, мы по гороскопу друг другу подходим. - Поерничай мне тут, - цыкнула Василиса. – Твой Шерлок Фандорин тебя слушал? Слушал. А слушать тебя, когда тебя штырит – это доказательство покруче любых гороскопов. - А это вместо конфетно-букетного? – покачав в пальцах передатчик от браслета, фыркнул Михаил. - Ну, знаешь, ты егоза еще та, на месте не задерживаешься, - невинно заметила Вася, - Фандорину одиноко… А тут ты такой красивый раз, и прямо в Питере нарисовался. Грех было тебя не цапнуть, когда сам так подставился. - Жуть, - с чувством оценил Арбатов и поднял с пола пакет: – Что тут? - Гостинцы тебе, - пояснила Василиса. – В смысле, у нас там с утра осталось немного шашлыка и салаты, и ребята решили передать тебе привет. - Надо же… Василису умилило, с каким удивлением это было сказано. Даже наивно как-то... Как будто Мише до этого ни разу в жизни не доводилось получать такие подарки, и никогда мама или бабушка, придя с работы, не говорили: «Тут тебе тетя Зина шоколадку передала». Полюбоваться впечатлениями Миши от шашлыка, который у них вышел вот прямо как надо, Вася не успела: в дверь позвонили. Арбатов, глянув в глазок, панически замахал на нее рукой, отходя от двери подальше. Василиса, тихо охнув, подхватила свою сумку и на цыпочках поспешила в дальнюю комнату. - Да-да, иду! – крикнул Михаил и, изменив своей обычной бесшумной походке, стал возвращаться к двери нарочито звучно. – Сейчас открою! Открыв, он изобразил на лице удивление и скомкано выдал: - Здравствуйте… - Не ожидал? – улыбнулась инспектор Суворова. – А я домой возвращаюсь и думаю: «Дай-ка заеду к Арбатову для разнообразия». - Ну, в таком случае… - Михаил мельком обернулся. – Может, чаю?