Хроники одного тандема

Перевернув один из эскизов чистой стороной вверх, Арбатов энергично щелкнул ручкой. Домашний уют, горячий ужин, дурашливая, но забавная болтовня Василисы, а главное, найденное решение тяготившей его проблемы принесли ему несказанное облегчение. Он спал спокойным сном без сновидений и ощущал себя теперь отдохнувшим и обновленным. Настроение было приподнятым, мысль ясной и деловой. Самое время составить список покупок для Притуловой. Прежде всего ему требуется холст. Конечно, готовый, натянутый и загрунтованный, ему не подойдет. Тем более для масла. Мало того что под красивой упаковкой часто скрывается поведенный винтом подрамник с промазанными клеем пазами, кривая или вообще никакая натяжка, так еще и в грунт для ускоренной просушки понамешано химии, из-за которой краска уже через два-три года, самое большее десять лет, начнет сходить чешуей. Нет, ему нужно… Склонившись над столом, Михаил написал: «Холст. Подрамник разборный, обязательно со скосами или бордюром по краю». Сверившись с письмом Пьетро, добавил размеры. Вспомнив, как они с Константином Константиновичем возились с пораженными плесенью картинами, обнаруживая трогательное единодушие в желании костерить бестолкового заказчика, подчеркнул: «Дерево сухое, никаких серых разводов». Сменив ручку на вилку, перечитал, что вышло, и остался доволен. По мере того как большая кружка с чаем пустела, а лунный блин омлета все больше приближался по форме к тонкому полумесяцу, к перечню добавились гвозди («маленькие»), клещи («по возможности реставраторские, деревянные»), олифа и просто льняное масло, желатин и катамин на клей, шпатель, флейцевая кисть, мел и множество других вещей. К неполным семи список был готов. Поднявшись из-за стола, Михаил начал прибирать за собой. В кухню, сонно шаркая босыми ногами, вошла Притулова. Арбатов скользнул взглядом по ее растрепанным рыжим волосам, закрывающим плечи, по вздыбленной полной грудью мешковатой ночной рубашке, кончающейся у колен. Глаза привычно зарисовали изгиб ее фигуры, запомнили, как лежат на ее лице свет и тень, раскадрировали ленивое движение, которым Василиса разблокировала мобильный. — У меня еще шесть минут до будильника, — пожаловалась она, повозив пальцем по дисплею. — Обидно. И вставать неохота, и не доспишь нормально. Вроде как обокрали. — Честное слово, я тут не при чем, — заверил Михаил, — но могу сделать тебе кофе. — Сделай, будь добр, — Притулова прошествовала к столу, забралась на высокий стул и снова уткнулась в телефон. Арбатов, щелкнув клавишей электрочайника, посмотрел на нее и подумал, что так может выглядеть иллюстрация к краже времени. На одной метафоре мозг не остановился и подкинул ему еще варианты: кто-то крадет у человека в толпе наручные часы; или даже старинные, с кукушкой, которые он, убранные в чехол, принял за технику; загрязнение окружающей среды крадет время у человечества; капитан Васильев не спит третьи сутки из-за убийства и все равно считает, что это меньше, чем с его делом. Возможно, не так уж он и не при чем в Васином случае. Чайник громко звякнул. Михаил, спохватившись, полез в шкафчик за кофе. Притулова, подняв голову, сообщила: — А в Аргентине сейчас +23 и солнечно. — Будешь сегодня страдать по упущенным возможностям и пить аргентинское вино? — уточнил Арбатов, шлепнув в кружку две ложки кофе. Судя по заминке, что-то в этом духе Вася и представляла, но из принципа ответила иначе: — А вот фиг ты угадал! Буду ждать, пока ты закончишь картину, и учить испанский. — Чтобы быть во всеоружии, когда поедешь? — улыбнулся Михаил. — Ага. — Ну, buena suerte тогда, — сказал он и залил в кружку кипяток. — Ты еще и испанский знаешь? — Василиса не столько спрашивала, сколько констатировала факт. — По верхам, — размешивая напиток, откликнулся Арбатов. — Была однажды возможность изучить, но не стал. Он мне каким-то сухим кажется. — Да ладно? — удивилась Притулова. — Он же мелодичный! Язык страсти, все дела. Михаил, перестав мешать ложечкой, задумчиво посмотрел перед собой: — Как бы тебе объяснить… Ну, вот французский часто сравнивают с ручейком. Журчит такой звонкий, музыкальный… Он поставил кофе перед компаньоншей. Василиса, приподняв уголки губ, притянула кружку к себе. — И чисто субъективно, — продолжил Арбатов, — итальянский для меня по этой логике похож на быструю, полноводную реку. А испанский — он как дальний план с рекой на засушливом пейзаже. Притулова усмехнулась и глотнула кофе. — Интересные у тебя ассоциации. — Какие есть, — пожал плечами Михаил, не видя в своих параллелях ничего оригинального. — Мне пора выходить. Вот список того, что нужно купить, — он опустил палец на бумагу. — Понято, принято, — отозвалась Василиса. — Если будут вопросы, пиши СМС. Будет возможность достать телефон — отвечу. Притулова ощупала взглядом кармашек его жилета и карманы брюк. — Не боишься, что Фандорин пропалит вторую мобилу? — Боюсь, — признал Арбатов, — но пока не могу придумать лучшего способа в случае чего тебе маякнуть, чтобы уносила ноги. Остается надеяться, что он меня недооценивает. — Надо быстрее искать жилье, — вздохнула Василиса. — Ты уже даже по остаточному принципу не кашляешь. В том, что я тут живу, особого смысла нет, зато риска… — На целую ванну шампанского, — невесело улыбнулся Михаил. — Никогда бы не подумал, что буду благодарен всяким бандюганам за то, что они есть и отвлекают от меня Васильева. — И бюрократии за то, что нельзя так просто взять и понатыкать здесь прослушку и камеры, как в сериальчиках? — добавила Притулова. — Точно. Они помолчали. — Ничего, — сказала Вася, снова пригубив кофе. — Выкрутимся. В ее голосе слышались нотки стойкой убежденности: «Всегда же выкручивались». — Конечно, — ответил Михаил. Уверенный тон дался ему легко. Подлинной, внутренней уверенности почти не было, но это его не тревожило. Даже наоборот, вселяло специфическое спокойствие: пока он сохраняет способность относиться к самому себе, своим планам и происходящему вокруг критически и надеяться, но никогда не рассчитывать на успех, все будет под контролем. Ни один расклад не застанет врасплох, ни одно событие не выбьет из колеи, ни один человек не обескуражит. Стоит утратить это волшебное свойство ума — сомнение — и твердо в чем-то увериться, хорошем или дурном, и из субъекта станешь объектом. Чьих-то амбиций, притязаний, а то и того хуже. Лучше уж считаться параноиком. И, пожалуй, прийти на работу вовремя. Васильеву сейчас не до бюрократического кокетства.