Хитрый план

В Москву лето если и пришло, то Артем его не заметил. Он уезжал — погода была плохая, приехал — такая же. С другой стороны, хоть дождь, хоть снег, хоть камни с неба — ему было плевать, потому что почти все свободное и несвободное время он проводил в работе, набрав оной столько, что лежащие в углу моторы, ждущие внимания, пришлось помечать, чтобы не перепутать. Когда-то давно баба Оля увидела, как он смотрит на ковыряющегося в недрах автомобиля соседа и уговорила — кто знает, как, наверное, благодаря своему безмерному обаянию, — чтобы тот пустил Артема понаблюдать за работой. Сосед сперва очень скептически к этому отнесся, но разрешил. А потом начал объяснять что к чему, что куда и как это работает. Артем хотел учиться дальше по этому профилю, но его, понятное дело, не взяли. Будучи самоучкой, он разбирался только в моторах и, как оказалось позже, с годами стал разбираться в них очень хорошо, вдыхая жизнь в совсем уже убитые механические «сердца» автомобилей. На работе он всегда носил на шее что-то вроде арафатки, закрывающей ошейник, и ни у кого не возникало глупых вопросов на тему того, что забыла здесь омега. Это было все его приданое: небольшая двушка на четвертом этаже и гараж в паре километров от дома — хороший гараж, кирпичный, теплый, в котором Артем устроил себе уют, как мог. Начинать приходилось с пустого помещения, где из всей мебели были только старые плакаты с группой «Песняры», к которой прошлый владелец, видимо, питал слабость. Плакаты Артем заменил теми, что нашлись на антресоли — тоже советскими, но агитационными. С них смотрели идеальные люди прошлого века с лозунгами вроде «Альфы на фронте, омеги в тылу! Все для победы!» или «Горд быть бетой!» и так далее. В остальном все просто: квадратное кресло, обтянутое синей тканью, кушетка, уволоченная из больницы кем-то, у кого Артем её потом купил, и прикрытая сверху покрывалом. Стол в центре, на котором вечно лежало нечто полуразобранное. Полки, еще стол под стеной, доска для инструментов. В планах Артема было сделать как можно больше, пока он на небольшом сроке. Скопить некую сумму, которая поможет чувствовать себя уверенно в будущем. Такая себе финансовая подушка или как там еще её называли. Месяце на пятом-шестом надо будет найти себе помощника или кого-то в этом роде. А потом… потом посмотрим. Справляются же как-то люди, у него хотя бы нет нервотрепок по поводу расставания или гулящего спутника, мать его, жизни. Лебедев снился ему время от времени. Во сне они сидели на пляже — абсолютно пустом пляже без всех этих галдящих отдыхающих, — и смотрели на поднимающееся над горизонтом солнце, маленькое и красное. Иногда Артему хотелось бросить все и пойти этого самого Лебедева искать, но затем он выливал на себя воображаемый ушат холодной воды и отказывался от этой дурацкой затеи. Во-первых, он не знает, в каком тот звании — не меньше капитана наверняка. Какому военному вообще нужна взявшаяся из ниоткуда беременная, черт подери, омега, которая к тому же сбежала, не попрощавшись. Да, Артем сбежал, не попрощавшись. Собрал вещи, попросил хозяйку квартиры сказать, если вдруг кто будет спрашивать, что он укатил по семейным причинам, и смылся, вскочив в поезд, отправлявшийся в четыре утра. Они не обменялись номерами. Ни разу не сфотографировались вместе. Все, что их связывало, осталось там, у моря. А еще Артем Лебедеву врал, и, как это обычно бывает с лгунами, признаваться в этом очень не хотелось. Нет уж, лучше пусть он останется в его памяти Антоном. Пусть в памяти останется замечательная неделя, которую они провели вместе. Три дня гона и еще четыре неспешно-счастливых, когда Артем понял, как это — засыпать не в одиночестве. Будет что рассказать детям (ха-ха). Он работал, иногда до поздней ночи. За прошедшие года среди водителей его имя было на слуху, желающих было невпроворот — иногда телефон буквально не затыкался. Артем вел список. Он чувствовал себя кем-то средним между хирургом и патологоанатомом, только в респираторе и испачканным маслом и растворителем, с пальцами, заклеенными пластырем после встречи с очередной строптивой гайкой, которую пришлось скручивать с руганью. Время шло. В конце осени утром, идя в душ, он бросил взгляд на себя в зеркале и замер. Живот, долгое время остававшийся таким же, как раньше, как-то резко начал заметно выпирать. Не сильно, большой живот у омег второго типа бывал только в редких случаях многоплодных беременностей. Это было что-то вроде очередного доказательства, что он теперь не один. Совсем-совсем не один. Просидев в больнице около пяти часов, Артем в конце концов встал на учет. Дежурный омеголог была слишком уставшей, иначе точно надавала бы ему по ушам, а так только рассказала, что это стоило сделать раньше. И анализы еще. И вообще. Приходите в четверг. С папкой бумаг Артем спустился в метро, пытаясь избавиться от воспоминаний о том, как на него смотрела очередь перед кабинетом. Он был буквально гвоздем программы, единственный второтипный, выглядящий так, словно заблудился. Немеченный. Беременный, чтоб его. В десятке квартир по всему району будет о чем говорить, особенно если кто-то из пришедших с женами альф его узнал. Какое чудо, кто бы мог подумать. А ты слышал… Вот кошмар какой, как хорошо, что Артему давно на них плевать. Ну или он думает, что плевать. Он смотрел на пол полупустого вагона, покрытый линолеумом в мелкую точечку. Похожий был в поезде, которым он с бабушками в детстве ездил в Крым. Только тот был еще словно покрыт блестками, и мелкий Артем тогда решил, что перед ними здесь ехала какая-нибудь невеста и это с нее насыпалось. Точечки были тошнотворные. Они расплывались и раздваивались у него перед глазами, накатывали волнами, как Черное море, набегали одна на другую, словно зыбучий песок, который сейчас затянет его, сейчас… — Эй, вам плохо? Скажите что-нибудь. — Его потрясли за плечо. — Вам до какой станции? — П-пражская. — Хорошо. Вот она как раз. Его дернуло вверх, а потом в сторону, когда поезд остановился. Девушка, которую у Артема не получалось рассмотреть, почти на себе вытащила его на улицу и усадила на лавочку. — Эй, — она помахала рукой у него перед глазами. — Все ок? Артем кивнул, полной грудью вдыхая холодный воздух. Голова стала кружиться меньше, тошнота отступила. — Да. Спасибо. Я в норме. — Еще бы. — Девушка сняла черную шапку, пальцами разгребла волосы и вернула её на место. — Глаза закатились, словно сейчас упадет. Наверное, давление, вам бы в больницу. — Я только оттуда. — И что сказали? — Прийти в четверг. — Офигеть можно, — девушка фыркнула. — Я Юля. — Артем. — Ты далеко живешь, Артем? — Тут мой гараж… близко. — Гараж. — Юля дернула бровями. — Гараж. Ладно, проведу до гаража. — Я сам могу… — Да-да-да, конечно, я просто рядышком пойду. Артем сдался. — Что я за альфа буду, если брошу тебя в беде? — хихикнув, спросила Юля. — О… — Да-а-а, второтипные всех вторичных полов, объединяйтесь! Я тебя сразу учуяла, очень вкусно пахнешь. Артем прижал к носу левое запястье. Лично он собственного запаха не чуял. — Корицей и жареными кедровыми орешками. Как рулет, который моя бабушка готовит на Новый год. Артем рассмеялся. — Ну спасибо. — Я вижу какие-то гаражи. Где твой? — Вот этот. Он вытащил из кармана связку одинаковых ключей и отдал Юле. У него самого руки тряслись, словно он последние пару дней беспробудно пил. Или находился в стрессе. Или все сразу. — Отличный гараж. О, тут даже тепло. Тебе надо сесть и выпить воды. — Она щелкнула выключателем, включая все доступные лампы. — О, вижу воду. Она открыла бутылку минералки и протянула Артему. Тот осушил сразу половину и с облегченным вздохом расстегнул куртку. — Опа, — протянула девушка. — Какой месяц? — Третий. — А где… где твой альфа? Артем пожал плечами. — Нету. — Почему? — Не срослось. — Ну, для аборта уже… Полубессознательным движением Артем прижал руки к животу. От одной мысли у него на загривке шерсть дыбом встала бы, будь он котом. — Нет! Нет! Ты что! — Он понял, что кричит на девушку. — Прости, я не хотел срываться. Юля подняла руки в примирительном жесте. — Молчу. Я сморозила глупость. Ты меня прости. Она взяла стоявший у стола табурет и села рядом. — Я просто… очень хочу этого ребенка, — наверное, впервые озвучил эту мысль Артем. Впрочем, вокруг не было никого, кому он мог бы в этом признаться. В Интернете бушевали страсти, люди, борющиеся за права омег, призывали их отказаться от хомута деторождения, убрать в прошлое стереотипы и так далее, так далее. В Интернете много чего творилось. За этот месяц он не заплатил вовремя и теперь был свободен от мнений, облаченных в текст. — Наверное, это круто, — сказала Юля. — Захотел детей и завел их. — Да. — Кстати, ты когда ел в последний раз? — Утром. — А что ты ел? — Пил кофе. Девушка скорчила недовольное лицо и принялась рыться в своем рюкзачке с таким видом, словно искала завалявшийся там гранатомет. — Держи, — она протянула ему шоколадку. — Вот прямо сейчас бери и ешь. И не спорь со мной, побуду и.о. твоего альфы. Артем подчинился. — И спишь ты плохо, по лицу видно. Так нельзя. Себя надо поберечь, особенно в таком положении. — Девушка обошла стол, на котором валялся «салат» из тряпок и инструментов. — Ты что, машины чинишь? — Только моторы. — Ого. Круто. Но это все равно надо делать нормированно, а не до поздней ночи. — Она потрогала один из ключей, испачкалась и принялась растирать грязь между пальцами. — А альфа твой, он… бросил тебя? Не отвечай, если… — Скорее я его. — А… — она хотела спросить что-то еще, но звонок телефона отвлек её. Выудив из кармана трубку — белую, с кучей всяких милых висюлек на чехле — она недовольно оскалилась, показав типичные для альфы чуть более массивные клыки, и ответила: — Да. Я уже иду домой! Я скоро буду, черт подери, на улице еще светло! Не надо меня подвозить. — Прости, — сказала она уже Артему. — Но дома у меня вечное военное положение и товарищ комендант требует, чтобы я была дома к четырем. То, что мне уже как бы не пять лет, его не волнует. Бесит кошмарно. Артем остался один. В углу тихо фырчал обогреватель. Шоколадка почти закончилась, и организм, справившись с тошнотой, требовал еще еды. Подумав, он обесточил помещение, закрыл его и пошел домой. К четырем на улице было почти темно.