Episodes

День не задаётся с самого утра. Чимин просыпается в какой-то неудачный момент — а потому в плохом настроении, и ему даже самому с собой некомфортно, когда он не может с привычной лёгкостью смотреть на окружающий мир и общаться с людьми. Долгая запись в студии тоже проходит категорически плохо: он недоволен своим голосом и у него никак не получается спеть так, как он представляет всё в своей голове, а когда ему говорят, что получилось хорошо и хоть один из вариантов точно можно будет использовать, Чимин только ещё больше раздражается — он никогда не простит себе, если не вложит в эту песню всего себя, не использует свои возможности по максимуму. Но сейчас продолжать нет смысла, потому что с таким настроем он не придёт ни к чему хорошему, — сейчас лучше просто пойти домой и лечь спать, надеясь, что завтра он проснётся и снова будет самим собой, и всё опять начнёт складываться как надо. Чимин возвращается в общежитие и направляется прямиком в свою комнату — страшно хочется переодеться в пижаму, потому что даже любимые джинсы с футболкой кажутся какими-то колючими и неудобными и только добавляют к общему ощущению дискомфорта. Он на ходу стягивает с себя куртку и, прежде чем бросить её на стул, вынимает из кармана телефон — даже он сегодня разрядился быстрее обычного, как будто желая окончательно выбить его из колеи. Чимин подходит к своей полке и тянется за зарядником, раздражённо дёргая провод на себя, — и как замедленной съёмке видит то, что, наверное, должно стать вершиной этого провального дня: его любимая копилка в виде лошадки, привезённая из Швеции, стремительно падаёт на пол, и он совершенно ничего не может сделать, чтобы это остановить. Они тогда просто гуляли вечером по Стокгольму, все вместе, когда Чимин увидел в обычной уличной палатке с сувенирами эту лошадку-копилку — белую, с небольшими зелёными цветочками и совсем крохотными фиолетовыми сердечками. Он так и остановился, глядя на неё и уже пытаясь нашарить в кармане свой кошелёк, краем сознания отражая, что продавец, кажется, говорит что-то про «хэнд мэйд» и ещё много непонятных слов то ли на английском, то ли на шведском, Чимину трудно было разобраться. Кошелёк не нашёлся. Чимин грустно посмотрел на лошадку, которая уже точно хотела поехать в Корею вместе с ним, и расстроено вздохнул, прежде чем броситься догонять остальных мемберов, уже успевших уйти вперёд. Он ещё несколько минут под лишённые всякого сочувствия смешки Хосока и Чонгука громогласно сокрушался о несправедливости судьбы и невозможности их с лошадкой внезапно случившейся любви, пока не почувствовал, как кто-то постучал ему по плечу. Обернувшись, Чимин увидел сначала свою лошадку, а только потом — Намджуна, протягивавшего ему её. Счастье Чимина было не передать словами. Он порывисто обнял своего хёна, благодаря и обещая, что обязательно вернёт ему деньги. Кажется, так и не вернул, но Намджун ни разу ему об этом не напомнил, а лошадка всё это время стояла на его полке и каждый день радовала Чимина — и просто своим видом, и воспоминанием о том, как мило Намджун поступил, неожиданно сделав ему такой чудесный подарок. И вот теперь этот чудесный подарок летит на пол, а Чимин понимает, чем это падение неизбежно закончится. Он не верит, что его лошадка упадёт в лежащий на полу рюкзак или хотя бы ему на ногу, и это спасёт её от неминуемой гибели. И её действительно ничто не спасает — она с грохотом приземляется на пол и раскалывается на несколько частей, а Чимин поражённо смотрит на эту картину, ничего не понимая. Он никогда не использовал её по прямому назначению — как копилку — и потому совершенно не ожидает, что внутри неё может что-то быть. Только вот это не деньги — по полу рассыпается целое озеро маленьких сложенных тонкими полосками бумажек, и Чимин поначалу думает, что они, наверное, были внутри уже при покупке, но, когда опускается на пол и раскрывает одну, то понимает, что это записки — и они на корейском. «Ты такой красивый». «Ты меня просто с ума сводишь». «Даже не верю, что мне так повезло — познакомиться с тобой». «Ты озаряешь своей улыбкой даже самый мрачный день». Чимин с открытым ртом читает эти послания — и неужели они адресованы ему? С другой стороны, все знают, кому принадлежит — или теперь: принадлежала — лошадка, поэтому вряд ли кто-то мог перепутать и класть в неё записки не для него. Не для Хосока же они, в самом деле? Тэхён точно так не ошибся бы, а другие мемберы вряд ли стали бы писать Хосоку, учитывая, что тот уже давно и бесповоротно занят. Чимин может сделать только один вывод: эти записки адресованы ему, и он понятия не имеет — кем. Тэхён и Хосок отпадают сразу, но от этого не легче, он не может определить по почерку, и остаётся только читать дальше, надеясь, что что-то другое выдаст автора. «Ты такой милый, когда только проснулся, ещё совсем сонный. Хотя — ты всегда милый». «Твои губы — боже — как хочется их поцеловать». «Прекрасен как рассвет — это точно про тебя». «Наверное, повторяюсь, но — ты такой красивый...» Чимину кажется, что автор записок, скорее всего, вовсе и не рассчитывал, что Чимин когда-нибудь их прочитает, и просто оставлял их ему, добавляя положительной энергии на каком-то космическом уровне и не ожидая ничего взамен. Возможно, позитивный настрой Чимина отчасти даже подпитывался этой энергией всё это время, а он и не догадывался, что кто-то так восхищается им, ценит и — любит его? Записок очень много, сразу и не пересчитать. Какие-то говорят о том, как он хорош в танцах, как каждое его движение завораживает. В других описывается его голос — такими словами, какие самому Чимину никогда бы даже в голову не пришли. Несколько записок лаконично сообщают: «Люблю» — и от них сердце бьётся ещё сильнее и отчаяннее, чем от всех остальных. «Мне бы хотелось гулять с тобой на рассвете, держать тебя за руку, целовать — всего». «Есть ли на свете человек более особенный, чем ты?» Записки всё так же не подписаны, и Чимину всё так же не знаком почерк — но где-то в глубине души он знает, от кого они. Или, может быть, надеется. Кто может додуматься писать ему такие милые послания и оставлять тайно, так, чтобы он даже их не нашёл? В чьих словах, даже так кратко сформулированных, может быть столько романтики и поэтизма? «Когда-нибудь я напишу песню — только для тебя — и буду счастлив, если ты её споёшь». Чимин вспоминает все свои сегодняшние неудачные попытки и понимает, что у него ещё обязательно получится спеть как надо, теперь, когда он словно нашёл какие-то недостающие детали головоломки, совершил неожиданное открытие, которое было так ему необходимо. Он встаёт и, так и оставив раскрытые записки на полу, выходит из комнаты, направляясь почему-то интуитивно в кухню. Намджун наливает себе кофе, и Чимин терпеливо ждёт, пока он закончит, чтобы тот, не дай бог, не облился, и только потом подходит ближе. Намджун оставляет кружку на столе, поворачиваясь к нему, но не успевает ничего спросить — Чимин обнимает его обеими руками, тепло прижимаясь что есть сил, вкладывая в это объятие всю свою признательность и так долго хранимую глубоко внутри нежность. Намджун лишь на мгновение замирает — и с готовностью обнимает в ответ, развеивая все его сомнения и не оставляя от плохого настроения и грусти и следа.