Episodes

Чимин успевает только зайти в комнату и бросить на пол сумку, как его взгляд падает на тумбочку с его стороны кровати. — Что это? — недовольно спрашивает он, хотя у него и самого есть глаза и он прекрасно знает, что на ней. Намджун, сидящий за компьютером, весь словно замирает, хотя в его позе ничего и не меняется. Он не оборачивается на Чимина и не пытается посмотреть, о чём идёт речь. Конечно, и так знает, о чём, поэтому отвечает, стараясь звучать совершенно невинно: — Тортик. Чимин упирает руки в боки, хотя Намджун на него и не смотрит, но он надеется, что тот ощущает его раздражение. — Я вижу, что это тортик, Намджун. Что тортик здесь делает? Намджун, наконец, разворачивается в кресле, глядя на него. Он весь такой домашний, в мягком свитере и очках, с этими своими невинными ямочками, украшающими слегка виноватую улыбку, что Чимин на мгновение забывает обо всём и хочет просто забраться к нему на колени, и чтобы его погладили, как котёнка. Но — с тумбочки на него всё ещё соблазнительно смотрит тортик. — Ты выглядел расстроенным сегодня утром, и я понял, что тебе просто необходим тортик. Он с шоколадом и сливочным кремом. И клубникой. Очень вкусный, я пробовал. Намджун продолжает улыбаться, как будто надеется, что это прокатит. Что, если он прикинется дурачком, то это подействует на Чимина точно таким же образом, и он бросится есть этот чёртов тортик — который, конечно, очень вкусный, Чимин и сам пробовал. Чимин тяжёло вздыхает. Ему нет смысла говорить, что он на диете, Намджун и так это знает. И, наверное, просто издевается, принеся в комнату и подставив у Чимина под носом запретный плод. По крайней мере, так объясняет происходящее его усталый и всё ещё раздражённый мозг. — Я в душ, — сообщает Чимин, решая никак не комментировать ситуацию и просто надеясь, что тортик исчезнет к его возвращению. В крайнем случае, он может переночевать и в своей спальне, таким образом и избежав искушения, и преподав Намджуну урок. Чимин знает, что у него проблема. Понимает, что он не толстый, что, по большому счёту, худеть ему дальше и некуда, но это как ядовитый замкнутый круг: чем больше он худеет, тем больше ему хочется ещё, тем больше кажется, что он мог бы стать ещё лучше, стройнее, красивее. Чимин старается бороться с этим: не отказывается бездумно от еды, наоборот, по возможности, следит за своим питанием. А иногда, если очень хочется, даже позволяет себе что-то не совсем полезное, хоть и не может забыть об этом, пока не отработает съеденный гамбургер или мороженое. В последнее время обычно ему удаётся поддерживать какой-то внутренний баланс, который помогает не сорваться в пропасть и не броситься в одну из крайностей. Но бывают моменты, когда всё летит к чертям и этот самый баланс, такой, на самом-то деле, хрупкий, просто рушится, и Чимин ничего не может с этим поделать. Как, например, сегодня утром, когда он проснулся с отёкшим лицом и выпавшим (по его меркам) животом, — потому что вчера было весело, было много еды и алкоголя, и так не хотелось думать и ограничивать себя ни в чём. Зато с утра ночные посиделки дали о себе знать, и Чимину было противно смотреть на себя в зеркало. Чтобы не подпускать к себе знакомые, но уже переставшие быть привычными мысли о ненависти к себе, Чимин просто ушёл в зал, решив занять себя единственно верным способом. Там он и провёл весь день лишь с небольшими перерывами. Чимин плачет, стоя в душе, но совсем немного, не позволяя себе сесть и обхватить колени руками. Знает, что тогда его может прорвать, и он застрянет здесь надолго, а Намджун обязательно придёт его искать и с ума сойдёт от беспокойства. Намджун, который и так за пару минут, которые они виделись утром, заметил, что Чимин не в настроении. Зато, кажется, совсем не обратил внимания на то, как Чимин распух за ночь, и со своей привычной утренне-искренней нежностью целовал его веки и обнимал поперёк живота, не желая отпускать из постели. Намджун видел его ещё до того, как Чимин сам увидел себя в зеркале, и даже не подумал, что с его внешностью что-то не так, иначе, наверное, и не придумал бы в качестве решения проблемы тортик. Чимин и злится, и умиляется одновременно. Конечно, он не собирается ничего есть, тем более на ночь, тем более сладкое, уверенно думает он, выходя из душа. Проплакавшись и поразмышляв о Намджуне, он чувствует себя намного спокойнее. Надевает футболку и боксеры, собираясь просто юркнуть под одеяло и даже не смотреть на манящий запретный плод на тумбочке. Пусть Намджун делает со своим тортиком, что хочет. Только вот Чимин вовсе не рассчитывает, что его поймают уже у двери в крепкие объятия, и не успевает даже опомниться, как уже сидит в этих самых объятиях на кровати, а у его губ маячит вилочка с наколотым на неё кусочком тортика. — Джун, — ворчит Чимин, слабо пытаясь вывернуться, но от произнесённого слова его губы только сталкиваются с так и ждущей его на одном из боков тортика клубникой, и он уже буквально чувствует её вкус на языке. — Чимини. — Намджун утыкается носом ему в шею, а свободной рукой крепко держит, словно собираясь накормить его через силу. — Скушай тортик, и тебе сразу станет легче, — говорит, как с маленьким ребёнком. — Не станет. — Чимин отворачивается в сторону и закрывает глаза, обречённо вздыхая. — Ну что с тобой такое? — обеспокоенно спрашивает Намджун. Меньше всего Чимину хочется беспокоить его, но он понимает, что вряд ли удастся уйти от ответа. — Всё нормально, — пытается смягчить он, — просто мне не понравилось, как я выглядел сегодня с утра. Поэтому, пожалуйста, не пытайся меня кормить. Я знаю, что всё это в моей голове, но… Намджун прерывает его своим искренним недоумением: — Но ты выглядел прекрасно сегодня утром. Чимину хочется и рассмеяться, и разрыдаться одновременно. — Только для тебя. Но не для себя, — отвечает он, сглатывая обидный комок в горле. — Чимини. — Намджун умеет произносить это с настолько разными интонациями, что можно было бы составить целый сборник. Сейчас в его голосе и понимание — потому что знает, о чём Чимин говорит и что с ним порой такое случается; и грусть — потому что подобные загоны Чимина его неизменно расстраивают, не могут не; и любовь — какая-то настолько безграничная, что Чимин в очередной раз понимает, что ему неважно больше ничего на свете, пока у него есть Намджун и пока тот так любит его. — Всё в порядке, правда, я справлюсь, — слегка улыбается Чимин и автоматически тянется погладить Намджуна по щеке. — Но без тортика, ладно? Намджун поджимает губы, раздумывая, стоит ли соглашаться на то, что Чимин считает лучшим для себя, отказываясь от того, что он считает лучшим для Чимина. — Но клубничка, — возражает он, как ему кажется, вполне обоснованно. — Клубничка точно поможет. Чимину хочется закатить глаза, но он только фыркает, умиляясь, каким Намджун может быть забавным и невинным. — Ладно, на клубничку согласен, — произносит он, хихикая оттого, как неоднозначно это звучит и ожидая, что Намджун подхватит мысль. Но сейчас рядом с ним милый невинный Намджун, который с энтузиазмом отковыривает половинку клубничины, приделанную сверху на кусок торта, и радостно подносит её к губам Чимина, который теперь уже поддаётся, но быстро делится ей с Намджуном в поцелуе, пусть и играя немного против правил. — Ты лучше тортика, — довольно вздыхает Чимин, облизываясь. — Ты так считаешь только потому, что я съел тортик, прежде чем продолжить тебя целовать. Тортик сделал всё дело, — таким серьёзным тоном отвечает Намджун, что вполне можно поверить, что он говорит искренне. Чимин только качает головой. Пусть на языке всё ещё и ощущается вкус чудесного тортика, выбранного Намджуном в качестве лекарства, он не сомневается, что почувствовать себя лучше его заставил именно Намджун. Потому что это всегда Намджун, и бесполезно отрицать такую простую истину.