Autumn's fall

      Что самое главное в поездке? Многие бы ответили на этот вопрос что-то вроде: хорошая компания, приятная музыка, веселые разговоры или подпевание именно той самой музыке, которая бы нравилась всем, находящимся в машине. Хотя кто-то другой бы назвал еще много разных вариантов. Каждому свое. Но в нашем случае обстановка была другим классическим вариантом под названием «молчаливая тишина». Не совсем, конечно, тишина, ибо идеальной тишины в едущем автомобиле не бывает: есть шум шин, шелестящих по асфальту, теплый ветер печки, который согревает своим присутствием салон, и монотонное бурчание диктора по радио об успехах американской армии где-то на просторах планеты.       Но все это проплывало куда-то мимо сознания обоих парней. Для Кенни, именно сейчас, было важным поскорее спуститься с петляющего горного серпантина на трассу до захода солнца, ибо в темноте, на покрытой слоем льда дороге, такой слалом был явно не безопасным вариантом, поэтому все его внимание было сосредоточено именно на дороге. А не сильно настроенный на общение Стэн был больше увлечен рисованием на запотевающем от его дыхания стекле бессмысленных узоров и разглядыванием пролетающих мимо однообразных зеленых деревьев. Брюнета также манил и вид заходящего за горы солнца. В этом зрелище было, по-своему, что-то завораживающее: словно садящийся за отметку горизонта ярко-красный огненный шар, петляя из стороны в сторону в такт движения машины, звал за собой частой сменой кадров, мерцая между деревьями. Он словно манил за собой, все больше затягивая в свой гипноз, призывая выйти к нему прямо сейчас, протянув навстречу руку, чтобы улететь вместе с ним за горизонт, в темноту, и больше никогда не возвращаться. И, возможно, вновь переродиться где-то в новом месте и теле. А может, даже на другой планете. Но точно не здесь и не сейчас. Яркие кровавые краски окрашивали вечернее небо, придавая этому желанию и мыслям еще больший антураж, рисуя в сознании Марша картины его поступка, если он совершит его.       Единственное, что его останавливало от открытия двери и прыжка шеей в ближайший ствол ели, в небытие, вслед за зовом — это то, с КЕМ именно он сейчас находился в машине. Будь он сейчас рядом с отцом, а, что еще лучше, с матерью, это была бы прекрасная смерть под названием «всем на зло». Громко заявить о себе напоследок. Церемониально выпилиться, тем самым доказав всем, что он для них хоть чего-то стоил или, наоборот, нет, если машина так и поедет дальше, даже не остановившись, растворившись в сумерках. Как когда-то растворилось и то, что он звал своей семьей, как когда-то исчез и Кайл, даже не написав прощального письма. Но рядом находился инородный элемент во всей этой истории такого желанного и близкого конца. Стэн поворачивает голову в его сторону, чтобы попытаться найти в нем «истину в последней инстанции», как когда-то, в детстве, когда они «командой» из четверых ребят принимали какое-то решение, последним словом был именно Кенни. Этот вечно спрятанный за воротником курточки и капюшоном мальчик всегда находил, что сказать даже в самой неразрешимой ситуации. У него всегда был ответ на все. Ну, может, только пару раз за все детство он отмолчался, пожимая плечами. «Когда же ты сломался, Кен? Когда превратился в то, что ты есть сейчас? Когда сломались мы все? Когда упали на это дно под названием "взрослая жизнь"?»       Взгляд синих глаз медленно скользит по сосредоточенному на вождении парню: единственное, что так и не изменилось за эти годы — это цвет его волос и глаз. Они все также притягивают к себе своей необъяснимостью. В остальном же, как казалось Стэну, перед ним находился абсолютно другой человек. Эту версию МакКормика он не знал. И хотел ли узнавать? Если бы тот не напросился опять к нему «в друзья» и не запихнул в это тесное пространство машины? «Почему я рядом с тобой здесь и сейчас? Почему это так не похоже на меня? Что я здесь РЕАЛЬНО делаю? Уезжаю в неизвестность, по сути, с неизвестным для себя парнем? Стэнли, ты ли это?» Но глаза упорно не хотят отрываться от прямого и даже почти наглого разглядывания находящегося рядом человека. Он притягивает к себе необъяснимой энергией. Он — полная противоположность того, что только что звало к себе. И вновь позовет, стоит только вернуть голову на место, вновь прижав лоб к стеклу. Эти два чувства как «инь и янь». Полные противоположности. Но при этом оба они неправильные. Оба заманивают твою душу на свою сторону, даже не спрашивая, хочешь ли ты туда. Оба властвуют над твоим сознанием и поведением, но все делают так, словно это твои собственные поступки, а они тут и не причем. «Но почему же хочется остаться именно на этой стороне небесно-голубых глаз и таких манящих к себе волос, в которые так и хочется зарыться обеими руками и не отрываться, пока сознание не провалится в забытье?»       Стэн резко и отрицательно машет своей головой, отгоняя от себя это уже реальное наваждение, которое резко заполнило его сознание похлеще мыслей о суициде. Это как волна, из-под которой надо резко вынырнуть, иначе она утащит тебя за собой. Правильным решением сейчас будет либо уснуть, что маловероятно, либо все-таки попробовать пойти на контакт, чтобы отвлечься хоть ненадолго от самокопания.       — Кен?       — Ммм?       — У нас есть чего выпить или пожевать? А то, я так понимаю, ты нас до ночи возить собираешься?       — Хах… уж этого добра у нас навалом, чтобы ты смог дотерпеть и трубы не перегорели, — Кен держится левой рукой за руль, но другой перетаскивает на колени к Стэну шуршащий пакет с купленными ранее запасами. — Все на твой выбор, мой друг.       Стэн шуршит руками по пакету, рассматривая банки с алкоголем и множество разноцветных пакетиков с закусками. На секунду парень думает, что прямо сейчас все его существование густым осадком выпадает на дно. Он сам загнал себя сюда, в темное и вязкое пространство, что казалось поначалу и вовсе бездонным, но нет, он здесь, и дальше не было ничего. Пустота. Его слова и клятвы самому себя гремят в этом пустом пространстве эхом, обещания избегать блондина и всего, что может сломать его. Того, что заполняло его вены тоской, а голову — туманом.       Бог любит троицу, да?       — Бог любит кого угодно, но точно не тебя, Марш, — тихо шепчет сам себе под нос, в конце концов, выуживая из пакета банку пива, и в очередной раз в голове бегущей лентой пролетают все те же бессмысленные слова клятв. Страх. Он боялся вновь встретиться лицом к лицу с правдой, он боялся совершить то, о чем еще долго придется жалеть. Если подумать чуть дольше, Стэн слишком много жалел о своей жизни, но не себя. Это как винить кого-то в том, что у него хватило наглости родиться на свет.       Блондин же продолжает крутить баранку, кидая беглый вопросительный взгляд на брюнета и вновь возвращаясь к дороге перед собой. На сотую секунды Стэн думает о том, что был бы не против угодить в аварию и исчезнуть. Сгореть заживо. Даже если для этого придется унести с собой еще одну жизнь. Это сработало бы с любым, но не с Кенни. По какой-то неясной причине он был совсем другой, и заслуживал жизни, к которой так стремится. Жизнь. Не существование.       Марш отрицательно машет головой, отмахиваясь в очередной раз от собственных навязчивых мыслей. Легкое движение руки и кресло откатывается чуть вперед, опрокидывая спинку назад. Лежа так, тот ощущает себя, будто на приеме у психиатра, у которого была одна единственная цель — докопаться до правды, и неважно какими средствами. Только то, что хранил в себе Стэн, невозможно было излечить: оно как болото, ему нет конца, это похоже на бесконечный акт гниения изнутри. Остается лишь ждать конца или избавить от мучений. Но Кенни был мечтателем, он верил в добро, и по какой-то необъяснимой причине он верил в Стэна.       — Ты хоть знаешь, куда нам ехать? — дергает за язычок алюминиевой банки и делает глоток, поудобней располагаясь в кресле и прикрывая темно-синие глаза, лишь бы не смотреть на блондина. МакКормик был будто магнит, манил своим запретом, целой горой запретов, что были выстроены перед брюнетом, обрекая его на нескончаемую борьбу с самим собой.       — Да, я связался с Брофловски, так что бегать по домам не придется, — Кенни смеется, скорее даже, просто чтобы разрядить обстановку, когда Стэн уже готовится спросить о том, мол, какого черта он ответил тебе, а не мне, но сдерживает в себе этот порыв. В любом случае, эта поездка была изначально обречена на провал, и это было лишь очередным, не таким уж и необходимым, подтверждением.       Пейзаж за окнами не меняется, если не считать ушедшего за горизонт кровавого круга и извергнувшегося на машину мрака. Стэн не видит в этой тьме ничего, будто заглядывает внутрь себя. Пусто. Волосы лезут в лицо, когда Марш чуть хмурится, сдувая прядки в сторону. Его выражение лица скорее проецирует усталость, нежели злость, он впервые не видит необходимости играть на публику. Сейчас. Кенни — не публика, и тем более он знает, что внутри Стэна сплошь ложь, он будто соткан из нее. Нет смысла тратить силы на спектакль, который никто не оценит.       — Кен. И все-таки, я не понимаю, — Марш медленно набирает сообщение на сотовом, по привычке скалясь, его глаза загораются фальшивым чувством радости; и так же быстро затухают, когда сообщение все-таки оказывается отправленным. — Для чего ты меня, — запинается, бегло осматривая блондина, салон, закусывая губу и в конце тяжело вздыхая, — вытащил из города? Мм? Будто тебе не плевать.       — Мне не плевать, Стэн, как видишь, и я уже говорил тебе об этом, — Кенни чуть сбавляет скорость, чтобы пристально посмотреть на брюнета, который так усердно избегал этой встречи двух взглядов. — Я просто хочу помочь тебе, ты ведь когда-то был частью моей жизни.       — Был, — говорит, как отрезает, не отрывая взгляда от светящегося экрана мобильника, будто бы там он мог увидеть время до конца этого «кошмара». В таком свете Стэн кажется еще более уставшим и измученным, в его глазах ясное отражение бликов экрана и ничего больше, его уголки губ нервно дергаются, будто по привычке, будто тот борется со своей собственной маской, будто все еще не зная до конца, как себя вести… здесь. Это не поле, это не колледж, это не дом, на этот случай у него не было никакого выработанного до тошноты алгоритма, отчего его сознание раз за разом проваливалось в хаос. — И я все равно не понимаю, — поводит плечами, бегло пробегаясь пальцами по резинке на рукаве бомбера, что будто впивалась в белоснежные бинты, кожа под которыми ужасно зудела и болела от напряжения. В голову брюнета в очередной раз ударяет разговор в баре о том, что произошло несколько лет назад, когда тот впервые пытался покончить с собой, когда Кенни спас его, и от чего тут же становится тошно, противно и еще более запутанно. И он чувствует себя виноватым. Просто за то, что находится здесь.       — Ты странный, Кен. Определенно.       — Возможно, — блондин подмигивает, пытаясь одновременно следить за дорогой и напарником по салону, — но я откровенно не думаю, что я намного страннее тебя в твоем «образе», который ты для себя выбрал на данный период жизни.       Дорога наконец из постоянно виляющего серпантина превратилась в одно гладкое полотно междугородней трассы, по которой им предстояло попасть в калифорнийский Беркли, и это позволило МакКормику и самому немного расслабиться, удобнее усевшись в водительском кресле, отпустив коробку переключения передач, оставив последнюю в режиме «Драйв». Освободившаяся правая рука незамедлительно тоже попала в пакет на коленях Стэна, для того чтобы выудить баночку пива и для себя.       — Ты че, прям за рулем пить собираешься? — Стэн недоверчиво косится на водителя машины.       — Ну, а почему собственно нет? — Кен строит из себя «саму невинность». — Если мы ничего не нарушаем в плане вождения, никто не имеет права нас остановить. А даже если и остановят, то скажу, что все, что есть в салоне, было открыто и выпито именно тобой, а я свои «два дринка в час», мол, уже давно выполнил, если заставят дыхнуть в трубочку*.       — Угу, — бурчит Марш, — а если остановят, и у нас недопитое в салоне? Кто потом сидеть будет? Ты или я?       — Я же говорю, «выпитое»! Ты главное хлебай свою часть так, чтобы не осталось «открытого, но недопитого», будь «хорошим мальчиком», — уже откровенно ржет блондин над брюнетом. — А то сидишь, весь в раздумьях. Такой глубокой Нирваны, наверное, даже сам Будда не достигал, как ты сейчас, пока лбом стекло протирал. Нашел свою истину?       — Иди нахуй, МакКормик, с такими подколками, — Стэну хочется сильно ударить Кенни в бок или по руке, но он вовремя себя сдерживает, понимая, к чему это может привести.       — Ты на полном серьезе? Ведь это не так уж и далеко в нашем-то случае, — Кен быстро подхватывает любимую для него тему поиска пошлости в словах, войдя в образ, широко открыв глаза, и, поигрывая бровями, томно выдыхает Маршу в ухо, — мне прям сейчас на обочине притормозить, или дождемся отеля? Достанешь резинки из бардачка?       Резко «выпавший в осадок» Стэн с его румянцем на щеках вкупе со смятой банкой в руках парня дают Кенни нужное ему «моральное удовлетворение» и возможность, в недолгом молчании, сделать свой первый глоток желанного напитка.       — Ты это, Стэн... Главное, давай, выдыхай и дыши, не держи все в себе.       — Кен?       — Ммм?       — Ты так и не ответил на мой самый главный вопрос к тебе.       — Эээммм… Какой? — Кенни косится на Стэна, продолжая поглощение напитка.       — Зачем мы «тут». В этой поездке? Чего ты этим пытаешься добиться? Для меня или для себя?       — Ох, как много вопросов. А говоришь, что один.       — Суть одна, не утрируй.       — Ладно, Бог с тобой, я понял, о чем ты, — блондин укладывает быстро опустевшую банку обратно к Стэну в пакет, ибо бросить ее в салоне было бы непростительной для него ошибкой: если ее найдет Крэйг или, еще чего хуже, из нее что-то выльется и оставит пятно на обивке, то МакКормику придется ночевать на крыше собственного дома, только бы не слышать протяжного выноса мозгов о том, что «…вот говорил я, что нельзя тебе ничего даваааать, но ты был таааак настойчив…»       Некоторое время после МакКормик все же молчит, раздумывая для себя, с какого «угла» подобраться к сознанию Марша: идти напролом через баррикады или попытаться в обход задеть за живое, чтобы тот сам проявил инициативу. Он и так уже затеял всю эту поездку пытаясь сменить для того обстановку. Но было не понятно помогает это или нет. «Ну и хер с ним, пусть будет, как будет».       — Знаешь, Стэн… В моей жизни не бывает «ушедших» и «прошлых» людей. Такая уж у меня особенность характера. Если я кому-то и дал однажды любое из обещаний, то я всегда буду его выполнять.       — Ты не давал мне обещаний…       — Не совсем. Если я сам, однажды, произнес слово «друг», то это и есть ТО САМОЕ обещание.       — Друзей бросают и перестают дружить. Это нормально.       — Для многих — да, но не для меня. Я не такой, как «многие». Уж тебе ли не знать… Для меня дружба — это нечто большее, чем просто процесс, который может неожиданно начаться и также неожиданно закончиться. Может, ты и смог перестать дружить со мной, но ты так и не смог заглушить в себе «дружеские» чувства к другому человеку.       — Он все сам сделал и без меня.       — Возможно. Именно это нам и предстоит выяснить, когда я вас поставлю друг перед дружкой или посажу рядом. Чтобы произошло то самое «простить и отпустить». Или вы наконец выкинули свой камень преткновения. Ибо все ваши отношения мне довелось видеть со стороны, но я и сам не смог уловить момент, когда все сломалось.       — Ты сам говорил, что мы просто выросли и изменились.       — Верно. Но только вот венки сами по себе «при росте» не вскрываются. А значит, осталось что-то, что давит на тебя, и я хочу знать что, — Кенни многозначительно кивает на бинты, показавшиеся из рукавов Марша. — Да и сейчас ты играешь с этим делом, хоть и не вскрываешься вновь. Как приедем в отель на ночевку, не забудь поменять. Надеюсь, у тебя есть запас?       — О да, «мамочка», — брюнет закатывает глаза, параллельно закатывая в себя и глоток из новой банки. — Все в сумке.       Стэн не особо понимал происходящее у себя в голове: хаос, одна мысль, цепляющаяся за другую, в результате составляющие цепи и оковы брюнета, на которых он не смог бы даже повеситься при желании. Они просто тянули вниз, становилось тяжело дышать, изнутри все бушевало и рвалось наружу, но на виду у мира оставалось лишь бледное лицо с нотами усталости. Тонкие губы касаются металлической банки и отпивают дешевого алкоголя; никто не старался вести точный подсчет, но это была точно не вторая и даже не третья банка.       — Я резался… не из-за него, — брюнет чувствует, как очередная высокая волна боли разбивается об его форт, выстроенный из тысячи масок, не кирпичей. Одна волна за другой бьются об эту стену, подобно сердцу, бьющемуся об грудную клетку, и кажется, что еще немного, и все это вырвется наружу. Алкоголь делает свое дело, сознание устает сдерживать напор и уступает место чему-то новому, чего сам Марш боялся в себе. Боялся правды. Марш перебирает пальцами нахлысты бинтов, что за сутки успели скататься, и горько смеется, прикладывая руку тыльной стороной к лицу, скрывая глаза, на которых выступают слезы. Кенни же внимательно смотрит за каждым чужим движением, радуясь тому, что ему все-таки удалось хоть на несколько шагов, но добраться до правды, радуясь тому, что Стэн сам пытается заговорить, но одновременно и страшась того, что могло скрываться под правдой на самом деле. Даже прекрасно догадываясь об этом, он боялся лишний раз надавить на и без того сломленное сознание брюнета, заставив того вновь замкнуться в себе. Кенни хотел спасти Стэна от самого себя, помочь ему, но никак не топить, и уж точно не собирался бросать или же отступать.       — Так что встреча с ним... навряд ли то, что поможет мне, — брюнет каждый раз запинается, когда в мыслях всплывает чужой образ из детства, тихо посмеиваясь над самим собой. Да, больно. Да, все началось именно с Кайла и закончилось тоже на нем. Только вот он не являлся причиной внутреннего хаоса. Лишь океана боли, но не хаоса. В сознании Стэна было слишком много, чтобы пытаться объяснить это; сейчас он вспоминал вновь и вновь то, отчего несколько лет упорно убежал, и это разъедало, убивало, вызывало улыбку обиды на губах. Он просто устал. Устал пытаться, искать и смиряться. Устал от запаха выпивки, устал от завтраков в колледже, устал от всей лжи вокруг, устал от чужого эгоизма, устал от тишины. Он устал быть один, устал существовать, дрейфовать без цели. Это было тем, с чем он пытался покончить. Тогда. И сейчас, будучи на грани, он чувствовал себя виноватым лишь за то, что в принципе существует. Он желал избавиться от этого гниющего чувства внутри, вырезать его из своих вен и вновь жить дальше. И у него почти получилось убедить себя в том, что у него это вышло, но «непредвиденное обстоятельство» считало по-другому.       — Мне ничего не поможет, — наконец-таки убирает руку от собственных глаз, переборов желание расплакаться «на чужом плече», тяжело вздыхает и медленно оборачивается в сторону своего, так называемого, спасителя. Спасителя, который также оттяпал кусок боли в груди, в которой неожиданно оказалось слишком мало места, чтобы даже уместить лишний глоток воздуха.       — Ну, а я все равно попробую. Я не оставлю тебя теперь, Марш, так что даже не пытайся.       Лишь на какое-то единственное мгновение Стэн думает о том, что Кенни похож на ангела. Он определенно странный. Не такой, как все они. Ну, или же упорно пытался заставить поверить в это.       — Мне кажется, что ты просто все время бежишь от себя, Стэн, и это единственное, что тянет тебя вниз. Страх признаться самому себе, кто ты есть. Не угодить другим, — Кенни сжимает руль, тяжело вздыхает, оборачиваясь в сторону Марша, замечая, что тот, расположившись в кресле на боку, особо не стесняясь, осматривает фигуру перед собой. Его пустые темно-синие глаза сталкиваются с нежно-голубыми, и Стэн усмехается, скорее автоматически, без особого проявления чувств, тут же прикрывая глаза. Вновь «убегая», боясь, что по его взгляду блондин сможет прочесть то, что и без того уже давно знал.       — Ох, ты решил заделаться психиатром? Если что, я на мели.       — Ну-ну, — Кенни грустно смеется, вновь переводя взгляд на дорогу, в то время как Марш до конца откидывает спинку кресла назад, укладываясь на спину, сложив руки на груди. — Итак, дорогой мой друг, что вас беспокоит? Поведайте же мне, не бойтесь, моя врачебная степень предполагает, что я сохраню все это в тайне до самой своей смерти.       — Ну, знаете, доктор, — Стэн скомкано смеется, скорее даже задыхается бурлившим ураганом чувств внутри под количеством выпитого и несказанного, — я устал жить и пытаться понять.       — Что понять?       — Кто я такой есть и зачем. В чем смысл меня и моей жизни.       МакКормик решает сразу не отвечать на условный вопрос Марша о предназначении и смысле жизни, ведь для каждого он абсолютно разный. Лишь отклоняется от руля и делает радио чуть громче, из которого в этот момент доносится «Fancy — Fools cry». Песня под которую они с Крэйгом впервые поцеловались, в «тот самый рождественский вечер». Не в пьяном угаре или на спор. А когда тот впервые, сам, по своей инициативе, обнял его «как своего парня» и долго со слезами не отпускал из-под одеяла. «Когда-то то была любовь, И это не то, что дается свыше. Мы стали навеки свободны, Чтобы сиять, звездою падая с неба. Как только ОН нашел способ Во времени и пространстве, Чтобы разрушить заговор тьмы Ради увлечения. Навсегда ты мой.»       Кенни косится на Стэна, пытаясь переложить «ту ситуацию» на день сегодняшний. Ведь нельзя заставить жить человека по определенной программе, навязывая ему стереотипы поведения. Тем более подход Кенни к своей жизни кардинально отличался от того подхода которым, возможно, хотелось бы жить Стэну. Программа жизни, которая подходила ему, совсем бы не пошла Маршу. Так казалось «со стороны». В этом неловком молчании проходит некоторое количество времени, пока впереди не появляется вывеска придорожного мотеля, где им и предстояло провести ночь. Это спасает блондина на короткий промежуток времени от необходимости вести разговор, ведь он «как бы, вот прям сейчас» занят съездом с дороги и рулением авто по парковке. Покидая машину, он просит Стэна «недолго подождать внутри нее, пока он не выяснит, есть ли на эту ночь тут свободные места».       Синие глаза внимательно следят за тем, как пшеничная макушка исчезает сначала в одной, ближней к ним, двери, где расплачивается за бензин, ибо после этого из данной двери показывается мужик в замызганной робе и производит соответствующий процесс дозаправки, и далее блондин скрывается уже в дверях мотеля. Через стекло которых очень хорошо видно, что он весьма эмоционально и ожесточенно о чем-то спорит с женщиной за стойкой, пока не получает карточку от номера. Вся эта беготня проходит под жужжание из радиоприемника машины «C.C.Catch — Heartbreak hotel», что заставляет Стэна скептически усмехнуться, поймав себя на мысли, что опять, мол, высшие силы вмешиваются даже в такие незначительные моменты, давя на его подсознание: Мы с тобой в отеле разбитых сердец. Я чувствую, что любви больше нет, А можешь ли ты честно сказать, Что я высвобождаю из своего сердца Мрачные тени, как из темноты? Мы живем и погибаем без любви...       — Ну как успехи?       — Ты, возможно, будешь на меня зол, что я заранее не забронировал нам места в этом клоповнике, — отвечает запыханный Кен.       — На что именно я должен быть зол? — вопрошает пожевывающий из пачки сухари Стэн.       — На то, что нам с тобой смогли дать только номер «для молодоженов». Вот, — бурчит МакКормик пока заводит авто и перегоняет оное к соответствующей двери мотеля. — Но я реально не знал, до какой точки маршрута мне хватит рулежных сил на сегодня, поэтому так получилось. Если ты против того, что мы окажемся на разных краях ОДНОЙ койки, то я могу реально отоспаться в ванной. За мной не заржавеет.       — Давай хотя бы, для начала, зайдем во внутрь, а там посмотрим, — Марш, понимая эмоционально-возбужденное состояние напарника, нехотя выбирается из машины на улицу, нечаянно громко захлопывая дверь. За что получает «зло зыркающий» взгляд от Кенни с намеком на то, что «с техникой можно было бы и понежнее, ибо чужая». Брюнету не остается ничего, кроме как развести руками в стороны в жесте, мол, бывает, прости. На что получает лишь очередную порцию молчания под писк электронного ключа.