Autumn's fall

      Забвение так же, как и множество порабощающих сознание мыслей, похоже на болото. Оно медленно тянет вниз, накрывает с головой, поглощает без остатка. Единственная разница в том, что это не цепи, и рано или поздно, хочешь ты того или нет, тебя все-таки выкинет на берег. И тебе придется открыть глаза.       Пальцы. Тонкие худые пальцы, но при этом такие нежные и ласковые. Они неспешно копошатся в твоих волосах уверенными, но при этом почти невесомыми движениями, даря определенный покой и ласку, заставляя тебя полностью отдаваться этим двум чувствам. Ты сам неспешно водишь головой вслед за манипуляциями парня, который находится сейчас рядом с тобой. Тяжелые выдохи, почти похожие на стоны, которые бывают только на грани отчаяния — они вырываются из твоей груди прерывая и сбивая дыхание, пока ты пытаешься не поддаться власти этих пальцев. Ты отчаянно сопротивляешься этому давлению на психику и, скинув кеды, сразу отправляешься к мини-бару номера. В нем столько всего запретного для тебя. Запретного даже для этого «номера для молодоженов».       Стэн чувствует горький запах сигарет, неяркий, даже в какой-то степени бархатный, проводит кончиком носа по шершавой ткани, чтобы убедиться, что этот запах исходит именно от нее. В сознании всплывает ночь, когда он впервые встретил «нового» Кенни. Брюнет курил эти сигареты, он вдыхал этот аромат, и тот медленно ложился на сознание подобно удавке на горло. Приходится открыть глаза, острая боль наполняет голову и виски, отчего парень мычит и недовольно процеживает сквозь зубы все ругательства, которые только мог на тот момент вспомнить.       Ты медленно избавляешься от надоевшего тебе бомбера, который никак не хочет слушаться своего хозяина и отпускать вспотевшее тело на свободу. Но неравная борьба все равно завершается в твою пользу, и куртка под хохот отправляется в самый далекий угол такой жаркой комнаты. И вот, ты свободный и довольный хвастаешься МакКормику, какие тут классные вина были припрятаны и что для клоповника тут весьма и весьма уютно. А какая большая и теплая кровать, на которой можно заниматься чем только угодно! Тебе так нравится то внимание, которое сейчас дарят два голубых глаза кристально чистого небесного оттенка. Как же хочется в них утонуть. И тонуть, тонуть, тонуть… Тонуть так долго, как это только будет возможно. До того момента, «пока сама Смерть не разлучит вас».       Измученный взгляд темно-синих глаз медленно гуляет по комнате, когда картинка перед ним чуть пошатывается, будто при качке на корабле. Почти неощутимо, но так знакомо. Стэн запускает руку в карман куртки чисто автоматически, чтобы достать пачку сигарет и запустить очередную порцию яда в свой организм, но вместо любимых сигарет находит ту самую, помятую пачку с вложенной внутрь зажигалкой. Длинные пальцы пробегают по голове в отточенном жесте негодования и замирают на меховом крае капюшона. Морской отлив в глазах загорается паникой, когда парень медленно стаскивает с себя чужую вещь и сжимает ее в своих подрагивающих руках. В сознание ударяет очередная волна воспоминаний: уж слишком это похоже на тот самый день. Тот чертов день, когда его жизнь начала рушиться. Только вместо рыжей парки на парне сверху тогда красовалась синяя ветровка. И запах кофе заместо сигарет.       Блондин… Ёбаный блондин, он так и манит к себе! Господи, как же он хорош и одновременно уродлив, когда вот так, раздетый, в одних трусах заигрывает с тобой, перекатывая между костяшками пальцев два, пока еще упакованных, презерватива. У него хватает наглости даже приблизиться вплотную и предложить тебе выбрать цвет, «с которого мы сегодня обязательно начнем, Стенни». Ты же пытаешься отшвыряться от него подушками, схваченными с кровати, пока тебе не удается затолкать жопу в белых плавках в ванную, для того чтобы «…обязательно почистил зубки, дорогой!» И снова смех. Долгий истерический смех. Почему же меня так несет сейчас? Что я делаю с собой и собственной жизнью? Так… пока он там, внутри, надо бы пойти покурить. К хуям искать свой бомбер, мне и так, в рубашке, будет хорошо. А вот если и пузырь с собой прихватить еще один, так и вообще можно будет не возвращаться.       Сознание Стэна заставляет накинуть чужую куртку обратно себе на плечи, осторожно спуская ноги с кровати на пол, и, в конце концов, закуривая. Даже пускай не свои сигареты — в какой-то степени ему было на это плевать. Едкий дым внутри приносит долю облегчения, напоминая организму о его привычном функционале, и даже головная боль, кажется, отходит на второй план, уступая место тягучим воспоминаниям, что хаотично вспыхивали в сознании брюнета, заставляя его взгляд застыть на одной точке.       Запах алкоголя и сигарет. Подобно запаху последних двух лет его жизни. Он помнит все слова, он помнит слезы, он помнит горечь. И слишком много боли. Он не помнит лишь то, что было правдой, а что нет. Что случилось этой ночью? Почему Кенни был вновь в своей одежде и казался слишком теплым. Кен был слишком живым рядом с ним. Твердая рука на дрожащем плече — и синие глаза не сдерживали слез. Стэн помнит, как сжимал чужую черную футболку, уткнувшись в плечо рядом. Помнит, как просил прощения, помнит, как пытался прекратить это все. Как хотел перестать вопить на всю стоянку про потерю Лучшего Друга Навеки, но его будто поглотило и унесло на дно. Помнит, как теплый и ласковый голос тихо нашептывал, что все будет хорошо. И что он все это время просто шутил, что никогда бы не воспользовался Стэном в своих личных интересах, будь тот даже в 10 раз более пьяным до мертвецкого состояния. «Все будет хорошо, все обязательно будет хорошо, Стэн…»       — Хорошо, да? — Голос срывается на хрип, когда мысли в голове складываются мозаикой в голове Марша в единую картину вчерашнего вечера, что породил слишком много слез и слишком много никому ненужных признаний.       Стэн четко помнил о том, как сидя на холодном и влажном бетоне за дверью номера, пытался скрыть свою слабость от Кеннета. Но тот нашел его, и впервые брюнету было позволено выпустить на волю все, что накопил в себе. Все несказанные слова, всю боль, всю горесть. Марш не чувствовал себя опустошенным, скорее, будто с него силой содрали все оковы и цепи. Больно, но дышать куда легче. Это молчание рядом с ним. Молчание, которое просто одним своим присутствием помогало намного больше, чем десятки психотерапевтов. Кен просто был. Сидел и слушал весь этот поток сознания, что выплескивал на него Стэн. Этот крик о помощи и желании жить. Но жить не как все, по заданной кем-то другим программе, а так чтобы и самому тоже хотелось жить. Жить! А не существовать ради никого и ничего.       Сигарета медленно тлеет, зажатая между длинными пальцами, и уголек вместе с пеплом осыпается на подставленные бинты второй руки. Марш же ощущает на своих глазах образовавшуюся влагу — непонятно, по какой именно причине — слишком медленно опускает взгляд на бинты, после чего протяжно шипит и тушит бычок об пепельницу на прикроватной тумбе. Натягивает на себя капюшон чужой парки, чтобы та не норовила спасть, и медленно отматывает бинты, не торопясь продвигаясь к ванной комнате. Когда брюнет оказывается уже практически у цели и напирает своим весом на дверь в ванную, та крайне ловко избегает столкновения с его плечом, из-за чего неповоротливая туша, пошатнувшись, падает вперед и сталкивается с твердой хваткой чужих теплых рук.       — Черт, чел, ты в порядке?       — Ага. — Картинка перед глазами чуть пошатывается, но быстро встает на свое место, и Стэну не требуется слишком много времени, чтобы поднять взгляд чуть выше, встречаясь с чуть растерянными нежно-голубыми глазами и ласковой улыбкой.       — Эм. Привет? — Кенни смеется, пока Стэн крепко встает вновь на свои ноги, ощущая, как его щеки заливаются алым. Возвращаясь к своему изначальному занятию по отдиранию припаленных бинтов с запястья, стараясь максимально игнорировать фигуру рядом, Марш осторожно присаживается на ободок ванной, надеясь, что МакКормик все-таки возобновит изначальное свое движение из комнаты, но блондин не спешил уходить. Опершись на дверной косяк, он, мягко улыбаясь, внимательно наблюдал за фигурой перед собой, будто стараясь изучить его всего от макушки, что скрывалась под рыжим капюшоном, до пят.       — Что? — брюнет вопросительно вскидывает бровь, пытаясь понять по выражению блондина, что ему надо от него, но в ответ тот лишь снова смеется, отлипая от дверного проема и направляясь к Маршу, усаживаясь перед тем на корточки.       — Тебе идет. — Стэн зависает лишь на мгновение перед тем, как осознать, о чем идет речь, и по новой залиться краской в лучших своих традициях, тут же тупя и отводя взгляд в сторону. Блондин же заботливо берет его руку в свою и помогает избавиться от бинтов, стараясь не акцентировать свое внимание на открывшихся глубоких ранах, скрывающихся за ними.       — В сумке новая пачка. — Маккормик резко поднимает свой взгляд вверх, встречаясь с все еще таким же растерянным взглядом темно-синих глаз, после чего медленно встает, чуть прогибаясь в спине.       — Сиди тут, я сейчас. — Марш чуть кивает, а вторая фигура скрывается за поворотом комнаты, оставляя дверь по-прежнему открытой. Брюнет все еще ощущает, как его щеки горят, провоцируя непонятные эмоции. И впервые эти эмоции не тянули куда-то вниз, а скорее окрыляли.       Кенни — не он. Кенни больше похож на ангела. Только непонятно, по какой же причине он здесь. Тратит свои силы на то, что не спасти, когда мог бы наслаждаться уютом своих близких. В голову вновь приходит образ Такера и воспоминания рокового дня, где-то внутри вновь вспыхивает боль, и Стэн болезненно закусывает нижнюю губу. Слишком глупый ангел, который рискует быть утянутым на дно.       Стэн уже и не помнит, когда ему было так легко дышать. И речь идет не о том, как его грудь до этого и до сих пор сжималась болезненными спазмами, а о том, что все это время окутывало его с головы до ног. Страхи, обиды, обещания, которые медленно пропитывали насквозь, заставляя все внутри ржаветь и, в конечном счете, остановиться. Но сейчас сердце вновь билось, и чтобы убедиться в этом, брюнет прикладывает руку к своей груди. Тепло. Странное мутное ощущение, будто бы он впервые проснулся с тех пор, как заснул после потери самой главной детали в себе. Кайл был тем, кто заставлял его жить. Но сейчас все было по-другому. Сжимая и разжимая ладонь изрезанной руки, Стэн думает о том, что, возможно, ему просто дают еще один шанс.       Глухие шаги становятся громче, и блондин не заставляет себя ждать. Одетый уже в свою футболку, он медленно проходит мимо раковины, присаживаясь на корточки напротив Стэна, и осторожно касается его руки, что заставляет последнего вздрогнуть и шумно выдохнуть. Будучи погруженным в свои мысли, брюнет не замечает момента, когда Кенни вновь оказывается так близко, начиная осторожно окутывать его запястье белоснежными бинтами.       — Не туго? — Отрицательный мах головой со стороны Марша, после чего тот осторожно сжимает ладонь, проверяя свободу перехлеста, и следом утвердительно кивает головой.       — Все в порядке, — закусывает губу, запуская свободную руку во взъерошенные вороньи волосы, после чего медленно поднимает взгляд с плиточного пола на парня перед собой, что выжидающе остается сидеть перед ним, будто только этого и ожидая, — спасибо. — В ответ вновь эта улыбка. Та, на которую хотелось смотреть вечно, не переставая, которая, казалось, могла заменить дом, семью, тепло — все. Фигура медленно поднимается с пола и длинные пальцы осторожно стягивают до конца капюшон с чужой головы, чтобы погрузиться в густые растрепанные волосы мягким движением, полным ласки, заставляя Стэна чуть ли не задыхаться. Это больно, но совершенно по-другому. Кенни спрашивает про самочувствие своего друга, а тот нагло врет и не договаривает, смотря куда угодно в сторону, но не на блондина, незаметно подаваясь чужой ласке. Но блондин все видит и все знает, это было то ли его проклятье, то ли дар. Неясно, но он знал, казалось, сколько бы Стэн ни пытался скрыть от себя правду, блондин с самого начала знал, что так и будет.       Заходя обратно в комнату, Марш резко тормозит, ощущая болезненный импульс в своей голове. Обе руки вжимаются в виски, и тот пронзительно шипит, медленно опускаясь на кровать. Стакан холодной воды с черт его пойми каким обезболивающим не помогает. Мне ничего не поможет.       "Кенни все знал, да?" Если долго думать об этом, то рано или поздно придешь к выводу о том, что это всего лишь игра. Вне зависимости от твоих выбранных действий результат будет один, и МакКормик знал его.       Брюнет стягивает с себя рыжую парку и откидывает ту в сторону, медленно падая спиной на кровать и подтягиваясь выше, укладывая больную голову на подушку. Больную во всех возможных вариациях и смыслах.       — Стэн, точно все в порядке?       — Ага, — прикрывает глаза, скрывая их под внешней стороной перебинтованной руки.       Странное обманчивое чувство, что ты свободен. Оно исчезнет, как только исчезнешь ты, и все вновь начнет идти по кругу. Лживый второй шанс. Кругом лишь ложь.       Боль в его груди была похожа на змея, что обвивал его тело, сковывая и отравляя, вонзая свои клыки каждый раз все глубже и глубже. Возможно, Стэн сам кормил его с руки, но неосознанно: он просто делал то, что привык. Он не мог думать, видеть и слышать по-другому. В этом и была его скрытая суть, в этом и заключался сам он, сотканный из боли и вот таких дождливых дней, что сейчас бушевал за окном. Кенни же был больше похож на розу: прекрасный, восхитительный, привлекающий взгляд и пожирающий душу. Им хочется восхищаться, им хочется дышать, им хочется жить. Но стоит лишь протянуть руку вперед, чтобы сорвать этот прекрасный цветок, как обязательно наткнешься на шипы. А чертов Такер смог сорвать его, смог посадить у себя в саду и смог выходить. Марш думает, что смог бы ненавидеть Кенни лишь за то, что он не принадлежит ему и никогда не будет. Он не его ангел и не его спаситель. Бывших друзей не бывает? Они никогда и не были друзьями, с того самого раза.       Огромный змей всех оттенков зеленого обвивает сотни, раскрывшихся и нет, бутонов роз. Ну, или чуть меньше сотни. Алые цветы поражают своей реальностью, и по клыкам змея скатываются капли яда, которые будто проникают сквозь кожу в сознание и поражают его. Стэн чувствует осторожное прикосновение к своей руке, мягкие подушечки пальцев осторожно обводят каждый лепесток на одной розе за другой, и брюнет тяжело выдыхает, практически стонет.       — Смысл жизни в том, чтобы просто жить, Стэнли. Жить и не думать о последствиях. Жить в свое наслаждение. А ты — это просто ты. И тебе не нужен никто, чтобы идти дальше. Тебе нужно просто отпустить.       МакКормик специально некоторое время не требушил «ушедшего в себя» Стэна. Тому нужно было основательно взвесить внутри себя все «за» и «против» сказанного Кеном. Выбор был, в принципе, легким, но при этом, в конкретной ситуации, очень и очень тяжелым. Заняться блондину было чем: нужно было прибраться после импровизированной вечеринки, избавив уборщиц от лишнего труда по сбору мусора, разбросанного вчера по номеру, в виде пивных банок, бутылок из-под вина, пакетиков от съестного. Поэтому он неспешно перемещался по комнате собирая все вышеуказанное в один большой черный пакет. Комната приобрела цивилизованный вид относительно быстро, поэтому до конца оплаченного времени и съезда оставалось 30 минут, которые Кенни потратил уже на то, чтобы привести себя самого в порядок по стандартной схеме: принять душ и таки почистить зубы по еще вечерней просьбе Марша. Процесс закончился как раз вовремя — и вот, ключ от номера сдан без штрафов, парни сидят в машине со слегка приоткрытыми стеклами, чтобы «выкурить по паре сигарет перед продолжением поездки».       Никотин неспешно заполняет легкие вперемешку с неприятным сырым воздухом. Такой тяжелый и холодный воздух бывает только во времена, когда по всем канонам должен идти снег, но по непонятной погодной аномалии идет дождь. Такой дождь не приносит облегчения и чистоты воздуха, как то бывает летом, а наоборот давит на тебя своим весом промозглости и желания поскорее спрятаться от него где-нибудь в теплом месте. Месте, которым и становится машина Крэйга с ее горячим воздухом от печки, шумом работающего мотора и музыкой, раздающейся из колонок*. Не бывает недостижимых целей Не бывает неспасаемых душ, Законнорожденных королей и королев. Понимаете, что я имею в виду? Да? Да! Да, да, да! Не бывает неоспоримой правды, И не бывает источников вечной молодости. Каждую ночь, когда заканчивается день, Я не прошу себе многого: Я просто тебя хочу…       МакКормик лишь скептически улыбается на услышанное, чтобы выйти из транса, и, выкинув бычок в окно, наконец нажать на педаль газа. Красная машина неспешно трогается со своего места, плавно выезжая на проезжую часть, оставляя за собой единственное в этой степи здание придорожного мотеля, в котором была проведена столь непростая для парней ночь.       Американская степь с полурастаявшим снегом от прошедшего дождя, грязью, появившейся из-под него, и заледенелой дорогой не особо располагала к созерцанию видов за окном. Поэтому Стэн старался ехать с закрытыми глазами, больше борясь со своим внутренним состоянием, не столько эмоционально-моральным, сколько физическим. В прямом смысле. Заживающие под бинтами царапины зудели, болела свежая рана от ожога сигаретой, а желудок явственно давал понять, что уехать из мотеля без завтрака было явной ошибкой, хотя и выпитое вчера тоже частично просилось выйти наружу обратным ходом. Одним словом: «выкиньте меня из двери, когда доедем», а до этого прикрепите на лоб табличку с надписью «Не беспокоить, при пожаре выносить последним».       Кенни такая обстановка не устраивала, поэтому, выждав удобный момент, он все же решается задать объекту рядом вопрос, который у него созрел в голове еще вчера ночью, под слезы и хлюпание носом брюнета:       — Стэн… я тут подумал над всем тем, что сейчас происходит. Я знаю, что я дал тебе обещание притащить тебя «даже через силу, за шкирку» к Брофловски или его к тебе. Но все же после всего того, что я услышал вчера, моя вера в правильность этого поступка несколько пошатнулась.       — Почему? — Два синих глаза все же показываются из-под перебинтованной руки.       — Я не совсем уверен теперь в «сексуально-гейской» подоплеке всего произошедшего, как мне все это время казалось со стороны. Твой рассказ, та боль, что была слышна в нем — это скорее что-то более близкое к братской или дружеской любви, чем к потере партнера, с которым «не получилось». Или я сам себе надумал и не прав? Или первые мои выводы были правильными, а сейчас я ухожу в сторону? Ты же помнишь сейчас то, о чем ты говорил мне вчера?       — Нет.       — Не обманывай. Все ты помнишь, причем во всех красках.       — И что?       — Стэн… — Два голубых глаза ненадолго отворачиваются от дороги в сторону брюнета. — Если ты скажешь мне повернуть назад, в любой момент вплоть до парковки перед оградой дома в студгородке я готов буду это сделать для тебя. Если ты посчитаешь правильным решением «простить и отпустить» самому, без личного контакта, то пусть это так и будет. Но это должно быть не скоропалительное решение стиля «… все, давай назад, я испугался. Дома по-тихому окончательно вскроюсь и перестану всем мешать…», а такое решение, которое ты сможешь мне обосновать, мол, Кен, я не хочу туда, потому что я… Например, что тебе будет стыдно перед ним за что-то большее, чем я знаю, или что ты в нем пытался найти то, что не смог получить от совсем другого человека, когда потеряли тебя. И тут все дело в третьем, а то и в четвертом лице этой истории?       — Кен, я не…       — Ты можешь не отвечать вот ПРЯМО сейчас. Подумай над своим ответом. Вдруг он не лежит на видимой поверхности. Причем ответом может быть и совсем другое.       — Что же?       — Например, желание уехать от нас всех. Уехать навсегда, если ты понял, о чем я сейчас. Чтобы навсегда потерять ВСЕ источники боли. Бросив учебу и бросив тот проклятый город, откуда мы родом.       Радио же просто продолжало в этот момент издеваться над мыслями и чувствами парней новой песней**: Я отводил взгляд, потому что знал, Что про нас скажут люди. Плохой была твоя репутация. ... Человек, который тебя примет к себе, Должен дать тебе гораздо больше, Чем просто любовника. Он должен быть тем, кто может Бороться с нищетой. Бороться с нищетой в душе. Один поцелуй, и я терял сердце. ... Он сказал: «Я точно знаю, Что я должен делать.»       Стэну же казалось, что над ним издевается целый мир. Кажется, будто вся его жизнь неожиданно оказывается лишь одной большой издевкой, которой не было ни конца, ни края. Сбежать. Хочется сбежать, исчезнуть, от всего. Но бежать некуда, смысла в этом действе было не больше, чем желания жить. Сотканный из боли, поднятый с ног, окрыленный, он, казалось, был подведен к краю бесконечной крыши тем, кто еще пару минут назад дарил надежду прекратить эти старания. С каждым его словом Марш ощущал, как слабая костлявая ладонь все сильнее нажимает на его спину. Были бы у него крылья, то, возможно, он бы и полетел. Мираж свободы, это было слишком предсказуемо. Так и не долетев до земли, его бренное тело повиснет на железных оковах. Сколько раз нужно сломаться изнутри, чтобы наконец-таки умереть и забыть о боли? Ведь мертвым не бывает больно, наверняка.       — Кен. — Темно-синие, налившиеся будто пронизывающим до костей холодом, глаза выжидающе смотрят на блондина, ожидая, пока тот наконец-таки оторвется от дороги и обратит на них все свое внимание. Если бы Кенни только мог утонуть в них. Стэн думает, что если в глаза МакКормика отражается небо, свет, пение ангелов и все прочее, если им хочется задохнуться, то во взгляде самого Марша разливаются самые глубокие и темные воды океанов, в которых только и можно, что тонуть. Медленно опускаться на дно, которого и нет. И выплыть невозможно. Остается лишь ждать, пока соленая вода заполнит все легкие, все органы, даже само сердце до отказа и не разорвет тебя изнутри. — Я просто хочу покончить со всем, что ты начал. И забыть об этом, как о страшном, — в голове лишь на секунду эхом отдается «прекрасном», — сне. Все равно в этом не будет никакого смысла, если я откажусь. А так, ты хоть как-то оправдаешь потраченное на меня время.       Он жалок. Стэн жалок. Про таких, как он, чаще всего говорят, что они навсегда достигли дна. Их не вытащить на берег, их не выбросит море, их не извергнет пучина. Они пропащие, потерянные, обреченные души.       Телефон в кармане бомбера так не вовремя заливается звоном, и Стэн лениво запускает руку в душную тьму, чтобы выудить оттуда надоедливое мобильное устройство. Распахивая ракушку и прикладывая ту к своему уху, брюнет не может поверить, что прошли всего лишь одни сутки. Слишком много всего.       — Да, Бэки. — Он не понимает, почему в глазах медленно накапливается влага, когда на лице появляется выученная наизусть улыбка. Он не понимает, почему голос с той стороны вызывает столько болезненных ощущений в груди. Он вообще перестает понимать что-либо. Как можно в принципе понять то, что не существовало? Его не существовало уже давно.       «Стэн, все в порядке?»       — Да, абсолютно, — вдох и выдох. — Прости, что не звоню, тут связь просто жуткая. Я тебе звякну, как доедем до города. Не скучай, — не дожидаясь ответа, захлопывает мобильник и откидывает тот на заднее сиденье автомобиля. Прикладывает ладонь к глазам. Не показалось — слезы. Но почему?       Кенни смотрит с непониманием и некой обеспокоенностью за состоянием своего друга. Блондин притормаживает машину у обочины, чтобы осторожно положить ладонь на чужое плечо и почти неощутимо сжать его, мол, вот он я, здесь, не держи все в себе. За той маской, что силой содрал с чужого лица МакКормик, оказалось лишь разбитое стекло. Но тот будто не видел, что здесь не было абсолютно ничего, нуждающегося в спасении. Все это одна большая фальшь.       Им двадцать. Слезы в таком возрасте кажутся чем-то ужасно непростительным. Так думал Стэн, но не Кенни. Когда чужая ладонь осторожно проскальзывает по чужому лицу, утирая влажные дорожки, ухватываясь за подбородок и заставляя посмотреть на своего хозяина, Марш чувствует, будто готов истязать свою душу до слез вечно, на последнем порыве, лишь бы не лишаться этого обманчивого доброго и теплого взгляда на себе, этих рук, этих пальцев.       — Прости. Все в порядке. — Голос Марша начинает дрожать, и тот лениво утирает влагу, пытаясь остановиться, но не может.       — Да, я вижу, Стэн, твое «все в порядке», — Кенни издает характерный звук недовольства, его пальцы осторожно перехватывают чужие ладони и отводят от лица, вторая ладонь сама несколькими ласковыми и осторожными движениями стирает уже помельчавшие капли с бледного лица, после осторожно убирая несколько прядок волос за уши, заставляя Марша вновь опустить взгляд.       — Ты уверен, что хочешь поехать туда?       — Да.