Осколки

— Брось, у тебя есть целая грёбанная вечность. — Наверное, его злой пропитанный настоящей ненавистью и яростью голос, разъедающий её каждым произнесённым словом, — это самое худшее, что есть в её бессмертном существовании. — Что для тебя десять лет? Жалкие секунды жизни. — Я чувствовала каждую секунду своей грёбанной вечности. Она хочет добавить, безумно хочет, что это «секунды, в которых не было его». Но лишь молчит. Слова излишне: он видит то горькое, вот-вот готовое стать соленым отчаяние и мольбу о прощении в её глазах. В её совершенно чужих глазах невысказанное перекрывает те звезды, жизни и смерти, когда-либо увиденные ею, Независимой. В её безупречно чёрных глазах он впервые видит такое искреннее «прости». Это глупо, очень глупо ждать, как она скажет это вслух. Независимые не извиняются перед смертными. Независимые в целом не говорят со смертными, как с равными. Они лишь исполняют свой долг. — Моя сестра, — в этих двух словах больше, чем обида или злость, в них скрыто понимание того, что его обманывают уже на протяжении десяти лет. Обман, растянувшийся на целых десять лет, раскрывает старые раны, заставляя их заново гнить и кровоточить. Обман, занявший целую треть его жизни, оставляет новые ожоги и сжигает и без того хрупкие мосты. Пепел нельзя поджечь. А их мосты давно сгорели. Ему просто приятно думать, что между ними есть ещё какая-то связь. Наверное, он просто привык к своему тихому размеренному стуку сердца. Наверное, он привык, что уже не задыхается. Наверное, он забыл, что это не его тело. Не совсем его. Она хватает его за подбородок руками, больно впиваясь ногтями в кожу. Он даже не шипит, не морщится, не прожигает её взглядом. Блондин слишком спокоен, слишком покорен ей до сих пор. Верен, как жалкая побитая собака, готовая вылизывать руку злобного хозяина, у которого в арсенале есть лишь кнут, и ни крошки от пряника. Только она не так милосердна: когда-то закормила своего верного пса отборными кусками говядины. Теперь у него нет шанса «кусаться». Нет шанса даже «рычать» на неё. — У меня не было выбора, — она говорит такими заученными и простыми фразами, не объясняющими ничего, да ещё так властно, что у него сводит зубы. Будто он не понимает, что она не желает ему зла. Но почему-то Независимая всегда приносит ему боли больше, чем кто-либо другой. Эта Властительница Над Мёртвыми бьёт всё время прямо в сердце, словно более удобной мишени не существует. Он лишь ухмыляется. Чёрт возьми, ему давно уже не пять лет, и такие логичные вещи он понимает на интуитивном уровне. Но они почему-то всегда говорят только очевидные вещи. Ведь нужные застревают больно костью в горле. В его «собачьем горле». Она убирает руку, жалея, что проявила снова «кнут». Независимая хочет быть хрупкой, хочет быть слабой, хочет, чтобы управляли ею. Она хочет быть человеком. — У меня тоже, — он потирает подбородок, противно ноющий от ссадин и образующихся синяков. Кажется, эти места теперь не заживут никогда. Он не понимает, откуда у уличного свободолюбивого кота самая настоящая собачья преданность. У него даже ошейник есть: цепь шрамов, печатью оставленная на его груди, будто на обычном договоре. Только их договор серьёзнее. Их договор скреплён перед Богом. — Мне пора, — она хочет его остановить, но не имеет на это право. Он уходит, оставив после себя лишь одну мысль: «Пепел развеян». *** Она не умеет говорить со смертными. И даже те двадцать лет, которые ей приходилось общаться очень тесно с некоторыми представителями столь недолговечного народа, нисколько ей не помогают. Люди бояться её, а она их. Особенно Независимая боится блондина с самыми холодными голубыми глазами. Потому что у него есть власть над нею. Потому что ошейник перетягивает и её горло. Но страх, что молчание затянется снова на долгих десять лет, сильнее. — Привет, — она пытается быть максимально дружелюбной, улыбаясь теплой улыбкой и протягивая ему кружку с горячим чаем. Только глаза всё равно сильно слезятся. Она на грани истерики. Он ничего ей не говорит. Словно Независимая Сила Бытия всегда встречает его после работы, как любящая жена. Словно в происходящем нет ничего зазорного или необычного. — Твой любимый: зеленый мятный с кусочком лимона и тремя ложками сахара. Ничего необычного. Ничего. Необычного. — А где кулон? Ты ведь никогда с ним не расставался, — она улыбается и щебечет, словно канарейка: радостно и легко, будто каждое слово не царапает больно горло. Будто ей совсем не страшен холод двух таких [не] родных глаз. Он не отвечает, считая про себя до десяти в надежде, что этот кошмар закончится. Всё исчезнет: стоит лишь закрыть глаза. Она всегда исчезает. — Знаешь, говорят, что в новом магазинчике на углу продают прекрасное овсяное печенье. Может, сходим туда вместе, а? — она ведёт себя максимально легкомысленно, представляя себя школьницей или студенткой, желающей приятно провести время с парнем её мечты. Независимая отбрасывает каждую страшную мысль о вечности и долге. Блондин лишь отрицательно мотает головой. Чай, милые разговоры и походы в магазинчик за сладостями или выпечкой не залечат раны от обмана длиною в десять лет. Не залечат раны от предательства. — Люди говорят, что глупо кричать на смерть или судьбу, требуя вернуть всё вспять. Смерть — вещь иррациональная. Только они оба знают, что это не так. Смерть — это система. Смерть — это строгий палач, следующий плану. Смерть — это девушка, чьи глаза, наполненные жизнью, смертью и прожитыми годами, вот-вот наполняться ещё и солеными слезами. — Смерть — вещь иррациональная, не так ли? — она смеётся, потому что это лучше, чем захлёбываться слезами. Иронизировать для неё равняется сказать «прости». Он забирает из её рук чай, отпивает немного и только потом улыбается. Ничего необычного, не так ли? Ему нужно лишь позволять себя гладить и трепать за ухо. Не смерть, он иррационален. — Пошли, — его голос ужасно хриплый и грубый от того, что горло пересохло. От того, что такое простое слово дается ему с большим трудом. — Собаку нужно иногда выгуливать. Она удивленно хлопает глазами, но не задает лишних вопросов. Независимая не понимает, насколько сильна её власть над ним. Но цепь от ошейника постоянно предательски звенит. *** Он думал, что она холодная. Он думал, что кровь не бежит по её венам, что следы от укусов не останутся на идеальной белоснежной коже Независимой, что поставить на ней метку почти невозможно. Только вот тело её — идеальное тело со всеми этими аккуратными, аристократичными изгибами, с отсутствием родинок, шрамов и веснушек, с пропорциями столь точными и органичными — по сути, идеальный холст. Он художник: краски — это единственное, что осталось у него от жизни «до неё». Иногда женские тела сравнивают с музыкальными инструментами, и от мужчины лишь зависит «заиграет ли музыка». Только вот он художник, а она холст. У него есть глупая привычка работать именно руками: что на бумаге, что на изгибах Независимой. Он оставляет на ней столько «меток», сколько только может: укусы, засосы, даже синяки. Она лишь улыбается и целует нежно в губы. Они почти не разговаривают: только целуются и стонут. Иногда долго смотрят друг другу в глаза. Но в основном, конечно, целуются и стонут. Это их идеальное «прости» и «я люблю». Это их идеальное «давай забудем, что счастье не для нас, и просто будем любить друг друга». Это их идеальный обман. *** Она присылает ему письмо. И он приходит в агентство, в логово хитрых пираний. Некроманты ненавидят его: жалкий смертный порочит их Богиню, жалкий смертный пятнает их Богиню. Но он просто пес, которого дернули за ошейник. Сестра не понимает, почему он не так долго стоит у порога, почему весь такой колючий и злой. Добрый славный братик из воспоминаний не знает слова «страх». Жалкий пёс может лишь огрызаться и гавкать на чужих, пока хозяин не явиться. Блондин хочет закурить. Только не имеет столь вредной и бесполезной привычки. На самом деле он боится никотина. Боится снова чувствовать удушающее отсутствие кислорода в легких. Он кладёт конверт на стойку секретарши, бубнит что-то про «верните вашей Богине». Ему просто нравится раздражать её. Нравится видеть эти удивленные глаза работницы, свято верящей в великую силу Богини. Нравится чувствовать, как негодует сестра и некроманты злобно скрипят зубами. Нравится делать вид, что он в любой момент может разгрызть ошейник. — Никто не смеет отказываться от моих приглашений, — в её голосе нет прежней легкости и веселости. Нет, только властные нотки настоящего хозяина. Она на самом деле злиться: шрам, служащий подтверждением их договора, начинает гореть и давить на сердце. Со стороны кажется, что Независимая заставляет его войти в комнату. На самом деле это всё спектакль. Проявление демократии в их отношениях — они делают вид, что выбор есть у каждого. Когда они остаются наедине, она начинает извиняться: аккуратно нежно касается губами шеи, затем ключицы, потом, словно опомнившись, целует в щеку. Независимая неустанно повторяет «прости». Потому что её злость — это его боль. Он не шевелится, боясь спугнуть неожиданный порыв нежности и любви. Пытается распробовать вкус новых ощущений. Она целует его в губы, старается «вести», но в итоге он, как всегда, властно и по-животномукусает её во время поцелуя. Независимая не расстраивается. Чувство выбора — это самый сладкий обман. *** Он находит кулон — «серебряное сердце», как символично — и надевает на шею. Это его ошейник, его присяга на верность. Это его «я прощаю тебя»