Осколки

У неё была пачка сигарет да помятая десятка, лежавшая в заднем кармане джинсов.

У него был листок с номером телефона.

Она, маленькая, тоненькая, словно сломается от единственного прикосновения, смотрела на него с пугающим хладнокровием. Казалось, что перед ним ни живой человек, а кукла — столь бездушны и пусты были её грязно-серые глаза. — Ты сказал, что если мне понадобиться помощь, то я могу к тебе обратиться, — безэмоциональный голос, не подходящий ни девушке, ни юноше, разрушил тишину, нависшую над ними. — Да, было такое, — он закуривает сигарету, ожидая, что же ещё выкинет эта странная пай-девочка и «староста по жизни». — Сожги мой дом. *** Он не понимал, почему сделал, то, о чём попросила эта странная девчонка. Но они стояли, а дом горел — языки пламени извивались в чудных танцах, оставляя на её восхищенном лице пугающие тени и блики. Она впервые при нём улыбалась — так чисто и наивно, словно не устраивала пожар в собственном доме. — Знаешь, следовала хотя бы забрать документы. Девчонка повернула лицо в его сторону — снова эти пустые глаза — и с неподдельной искренностью спросила: — Зачем? Он просто не нашёл, что ей ответить, как она снова заговорила. — Теперь меня нет, теперь ничего нет — всё забрало пламя. *** Странная девчонка не изменяла своим странностям даже в мелочах: всегда заплетала волосы жёлтой лентой, таскала ненужные сигареты в заднем кармане джинсов, не расставалась с потёртой десяткой, никогда не пропускала возможности остановиться около магазина с огнестрельным оружием, заклеивала порезы лишь детскими пластырями и сотни других необъяснимых привычек. Он уже не пытался узнавать у неё что-либо о том или ином её инфантильном действии, решив, что выжидание — лучшая тактика. На самом деле, ему самому уже пора провериться у психиатра — таскает эту куклу за собой, словно домашнюю зверушку, а её ведь ищут, днём и ночью по телевизору мелькает объявление. Однако он всё равно берёт её за руку, когда она протягивает ему свою. *** — Почему ты решила сбежать? — он не выдерживает тактику выжидания — терпение никогда не было его сильной стороной. — Разве это важно? — она прижимается к нему всем своим юным шестнадцатилетним телом, пока ветер треплет её каштановые волосы. — Я ведь не спрашиваю, почему ты научился ездить на байке. — Это не одно и тоже, — он ели сдерживает себя, чтобы не накричать на неё — его раздражала простое иногда излишне рациональное или наоборот абсурдное виденье мира этой девчонки. И голос её сухой раздражал. И глаза кукольно пустые туда же. — И вообще, если бы ты спросила, то я бы ответил. — Да? — в её голосе настоящее удивление, от которого на парня накатывают новой волной раздражение и злость. — И почему же? — Потому что мечтал умереть молодым, въехав в стену, — он не сдерживается вновь и грубит мелкой противной девчонке. — О, буду знать, — она не шутит, — Стоит найти нового водителя. Он не выдерживает и материться. Девчонка молчит. — Это был сарказм? — как-то неуверенно спрашивает она. Парень решает, что если они будут проезжать по мосту, то он скинет её в воду. Нет, лучше он распотрошит её. Не-не, задушит. А может отравить? Однако, вариант просто закопать тоже неплох. — Да, — он вздыхает, потому что понимает — никуда ему не деться от этой противной пустой куклы. — Всё, куда проще и естественнее. Я лишь хотел нравиться девушкам. — В волосы в красный покрасил по этой же причине? — ей казалось, что задавать вопросы о его жизни — нарушение негласного правила. Вроде, они должны просто ехать, пока она не поймёт, что нашла свой новый дом. Но в тоже время ей безумно интересно узнать о жизни едкого красноволосого парня, у которого вместо имени прозвище. — В который раз говорю: это мой натуральный цвет волос, — у него уже глаз нервно дёргался. — Ты мутант, да? Нет-нет, ты продукт генной инженерии, сбежавший из лаборатории и преследуемый безумными учеными, мечтающими поработить мир, чтобы вызвать в нём дождь из зефирок и чайный ур… — Замолчи. — Он угрюмо вздыхает. Мысль о том, что её можно закопать, всё ближе к исполнению в реальность. Она выпрямила одну руку, пытаясь «поймать» уходящее солнце. — Наверное, ты просто мой ангел-хранитель, пахнущий сигаретами и дрянным одеколоном. — Он не успевает сказать что-нибудь едкое, — Тебя наказали, обагрив волосы, но сердце твоё всё равно чистое. Ему стыдно — он не ангел, нет в нём ничего хорошего: матом ругается, пьёт, пачек десять в день выкуривает, вон, дома ещё чужие сжигает. — Я уверена, у тебя вырастут крылья. И мы съебёмся в закат. — Боже, чему я учу ребёнка?! — Он рассмеялся. Какая же эта девчонка глупая. *** — Ты можешь этого не делать. — Зависть смотрит на неё с неприкрытым волнением. — Но все взрослые это делают, — она пытается вскинуть бровь, но на третьей попытки понимает, что такие эмоциональные выпады, пока ещё для неё сложны. — Только страдальцы, мудаки и люди, которым нечего делать, — он надеяться, что пай-девочка поставит рюмку с шотом на место. Но уверенность в грязно-серых глазах убила его надежды. — Какой же из категорий относишься ты? — она ни хочет его обидеть — ей на самом деле интересно. — Конечно же, я мудак. Девчонка кивает, а затем без предупреждений выпивает несчастный шот. Её щёки сразу краснеют. Вскоре она шумно выдыхает. Зависть молиться всем Богам, чтобы её не разнесло и ей не понравилось. — Ничего особенного, — вердикт принимается ею мгновенно. — Зачем ты глушишь это литрами? — Чтобы ты спросила. — Ну, я и спросила, — она надувает губы, хотя взгляд её до сих пор кукольно пустой. — Ладно, про байк и твой алкоголизм мы узнали, а что насчёт прозвища? У тебя есть имя? — Есть, — он выпивает свой шот. В клубе шумно, жарко и как-то неудобно, что он в таком месте с ней. Неудобно — это кредо их путешествия, словно с этой мелкой пиявкой по-другому и не бывает. Ещё он до сих пор удивляется, как их не поймали. Кукла говорит, что у неё талант прятаться. — Энви* — О, — многозначительно выдаёт девчонка, в чьих глазах появились пьяные блики. Он ставит ей щелбан, потому что бесит. — Ай, больно ведь. — Замолчи. Он выпивает ещё два шота. Ему двадцать, у него нет образования и целей в жизни. Ей шестнадцать, и она собственноручно избавила себя от всего, чего он не мог иметь и о чём в тайне мечтал. Тело его состоит из сигаретного дыма, алкоголя и ненависти. Девчонка полностью пустая, лишённая какого-либо наполнения забавляется, играя ту или иную эмоцию. Он ничего не знает об интегралах, логарифмах и химических уравнениях. У него есть гитара и музыка, которая никому не нужна. Она была отличницей, но искусство её не интересует. Её интересует его музыка — там, в рифмах, словах спрятан он, её ангел-хранитель. — Я сумасшедшая, да? — она не плачет — до этого ей ещё далеко, годы тренировок. Но нетрудно понять, что староста по жизни боится. — Мои брат и сестра всегда считали меня больной. Они правы? Не так ли? — Не знаю, — он пытается подобрать нужные слова, они ускользают, теряются, пробегают быстрой строкой. — Я тут пять месяцев назад дом чужой спалил, только потому, что одна девушка, с которой мне довелось пофлиртовать, попросила об этом. Но самое странное, что я ни о чём не жалею. Разве не псих? — Ты хочешь сказать, что… — Слать нужно таких родственников, как можно дальше. — О, — она кивает. *** — Красный? — она скакала, словно неугомонная гарцующая лошадка, хотя такие выходки за ней раньше не замечались. — С чего ты думаешь, что мой любимый цвет именно красный? — Он не испытывал энтузиазма, которого в странной девчонке слишком много. Жарко, ноги устали, а бензин кончился — байк приходится катить вручную, благо ни машина. — Волосы, — лаконично замечает она. — Это их натуральный цвет, — если бы ему платили каждый раз за произношение этого предложения, то он бы не катил грёбанный байк по пустынной дороге, мечтая о воде и еде. — Тогда какой? — Девчонка, то ли идеальным солдатом была, то ли роботом, но скакала так же бодро, как и два часа назад. Периодически даже улыбалась — у неё почти натурально получалось. — Серый, наверное. — Так скучно? — снова эта детская неприкрытая, неподдельная искренность. В такие моменты она бесила его больше всего. (Потому что ему просто не нравилось её разочаровывать) — Тогда удиви меня своим любимым цветом, Госпожа-Ничем-Я-Недовольна. — Грязный жёлтый — цвет привязанности, предательства, скуки и пустоты, — она как обычно не поняла его сарказма. — Пустоты? — это единственное слово, которое привлекло его. — Да, всепоглощающей, сжирающей, дробящей кости, настоящей пустоты, — она замолкает на пять секунд, — Как поле подсолнухов. И ты стоишь посреди него в окружении яркого жёлтого, но как только солнце уйдёт и прольётся дождь, он станет отвратительно грязным. — Это как-то связанно с твоим прошлым? — С моим отцом. — Она останавливается, поднимает взгляд наверх в надежде увидеть тучи, но небо чистое, без единого облачка. — Разве любимый цвет не должен ассоциироваться с чем-то приятным? — Он тоже останавливается. — Разве? — Неважно, идём дальше — я смертельно устал. Она кивает. *** — Я тоже хочу прозвище, — новый странный неподдающийся логике поступок пай-девочки не заставил долго себя ждать. Зависть вскидывает бровь. — Тебе не хватает тех, которыми я обычно называю тебя? — У него уже выработался иммунитет к её заскокам. Девчонка отрицательно помотала головой. — Я хочу то, которое заменить моё имя. —Парень недоуменно смотрел в грязно-серые глаза, пытаясь найти в них подвох. — Как у тебя. — Но оно не совсем заменила моё имя, да и… — Мисс Очарование? Загадка-Пахнущая-Гарью? Апатичная принцесса? — Она перечисляла всё, что приходило в её голову и казалось хоть немного сносным — Жгучая Каштанка? Быстрый Джон? Стрелок с Дикого-Дикого Севера? Охот… — Стоп! — Иногда она несла ни то, что бред, а какие-то страшные явно придуманные воспаленным горячкой мозгом вещи. — Тебе понравилась «Стрелок с Дикого-Дикого Севера»? Или «Жгучая Каштанка»? — Она пыталась показать своим голосом возбуждённость и заинтересованность, но получалось до сих пор неправдоподобно и сковано. — Раз хочешь, как у меня, то будешь Ленью-Скукой, ясно? —Он ожидал возражений, обид и чего-то подобного. Но девчонка улыбнулась и кивнула. — Ясно, Зависть. — Вот, так, Товарищ Лень. — Парень шуточно отсалютовал. — Но согласись, Стрелок из Дикого-Дикого Севера звучал круто, — не угомонилась девчонка. Он лишь вздохнул. — Замолчи. *** Она протягивает ему руку. — У меня десятка в кармане, куплю на неё жвачку, затем выкурю сигареты из заднего кармана, а после мы с тобой поедем дальше, окей? — Окей, только, — он достает жалкий клочок бумаги, на котором неровным почерком явно написанными второпях цифрами, являющимися ничем иным, как номером телефона. И зажигалку. Секунда — и листка нет, пепел унёс ветер. — Это? — Теперь меня нет — всё, чем я был забрало пламя. Она понимающе кивает и улыбается.