Запрещено

      Двери скорой захлопнулись, и машина тут же поехала. Начало жутко трясти, и я сначала испугалась, что пальцы соскользнут. Кое-как врачи смогли снять пуховик Елены Васильевны. Закатав рукав, стажёр начал на ходу искать вену. Я удивлена, что он попал с первого раза. Учитывая, что их совсем не было видно. Может, не всё так плохо в нашей медицине? В голове мысли роились огромными тучами. Хоть бы успели…       — Было кесарево. Падение вследствие резкой боли внизу живота. Скорее всего, разрыв по несостоявшемуся рубцу из-за прикрепления к нему плаценты. Возможно, недостаточная эластичность мышц, — быстрым шёпотом, чтобы Елена Васильевна не услышала, изъяснила я ситуацию фельдшеру.       — Чёрт, это плохо… Но ты не аппарат УЗИ, не будем делать преждевременных выводов, — мужчина — чуток за сорок — потёр заросший густой сединой подбородок и уставился на худое аккуратное тело.       Из раны сочилась кровь, но не такая, как тогда, когда я остановилась на перекрёстке. Но вишнёвая продолжала заливать носилки. Вашу ж мать! Почему так медленно?! С такими темпами она прямо тут кровью истечёт! Фельдшер наклонился к водителю и что-то сказал. Тут же раздалась сирена, а машину нехило так рвануло. Я бросила взгляд на дорогу, виднеющуюся через лобовое стекло: прямая дорога, окружённая с двух сторон лесополосами, укутанными в снег.       — Почему мы за городом? — я старалась оставаться спокойной и не поддаваться панике. Надо сказать, у меня это плохо выходило.       — Мы едем в соседний. У нас нет сосудистого. Ни один хирург у нас не возьмётся за её бедро.       Блядь! Ну почему всё всегда так выходит именно со мной?! Так, спокойно, вдох-выдох. Спокойно. Мы успеем. До соседнего города двадцать минут ехать. С такой скоростью, как сейчас у нас, может, меньше… Хорошо, что мы изначально были недалеко от выезда…       Елена Васильевна смотрела широко распахнутыми глазами в потолок. Дыхание было поверхностным и частым. Я заметила упаковку от ампул с обезболивающим, которое уже вводили женщине. Я понимала, что нужно как-то поддержать её, но как? Чем? Взяв руку Елены Васильевны, я снова её сжала, давая понять, что всё будет в порядке. Она слабо сжала в ответ, и её веки начали закрываться. Да ёпт! Только не это. Стажёр тут же начал пихать ей под нос ватку с нашатырём и хлопать по щекам.       — Женщина, не закрывайте глаза! Смотрите на меня. Так, хорошо. Расскажите нам что-нибудь. Кто эта девушка? — мужчина указал на меня, а фельдшер пихнул под рёбра, давая понять, что я тоже должна говорить с ней. Но о чём? Попросить, чтобы она устроила мне устный опрос по домашнему заданию?       — Ученица. Она просто… Просто шла мимо. — тихо проговорила она. — Мне утром ещё было не совсем хорошо… Кровь из носа пошла… Я подумала, что просто давление. Или ещё что-нибудь. У меня при первой беременности часто такое бывало. Что со мной будет? — Елена Васильевна попыталась взять себя в руки. Голос её предательски дрожал. Сама того не замечая, я начала гладить её по запястью.       — Значит, вы так научили её медицинской помощи? — седой мужчина выдавил из себя некое подобие улыбки. — Смело можете ставить ей отлично.       — Я могу ей поставить отлично, если она выучит кампанию 1916 года Первой Мировой войны, — сухо рассмеялась историчка.       — Историю, значит, преподаёте? Тоже нужный предмет, — я заметила, как фельдшер косится на дорогу и на часы на панели машины.       — Верденская мясорубка и Брусиловский прорыв в конце весны-начале лета… — прошептала я.       В глазах тут же защипало, и горький комок подступил к горлу и начал душить. Что, если мы не доедем? Что, если просто не успеем? Ну почему именно я тут? За что мне это? Я не готова. Я не готова… Морально. Как я буду ходить в школу мимо того перекрестка, если она тут сейчас истечёт кровью? Ощущение того, что я сделала не всё, что могла, что, возможно, из-за меня её не стало, будет разъедать меня до костей похлеще серной кислоты. Я старалась не разреветься. Глотала слёзы, предательски лившиеся по щекам. Если я хочу стать врачом, я не должна так вести себя. Я должна уметь держать себя в руках. Я должна научиться держать голову холодной и не забивать её лишними, вытесняющими здравый рассудок, мыслями. Я должна научиться думать лишь о том, что важно в данный момент и только для данной ситуации.       Врачи продолжали расспрашивать Елену Васильевну о её жизни, работе, семье, стараясь не дать потерять сознание. Я перестала обращать на это внимание. Мне не нужно было смотреть на Елену Васильевну, чтобы понять характер её дыхания или то, в сознании ли она. Я всё это чувствовала своими пальцами. Пульс. Пульс и мышцы, которые обхватывали моё запястье тёплым живым обручем. Чувствовала себя Гулливером в стране лилипутов, вторгшимся в их жизнь и дела. На миг мне показалось, будто я кожей ощущаю ту энергию, которую вырабатывают клетки организма человека, те реакции и процессы, происходящие в этот момент. Вдох-выдох, вдох-выдох, вдох-выдох…       «Скорая» затормозила возле подъезда для скорых. Нас уже ждало три санитара. Молодые парни топтались возле входа, кутаясь в форменные куртки и потирая руки. Распахнулись двери машины, и ворвался морозный воздух. Проблемой стало то, как выкатить носилки так, чтобы одновременно с этим вышла и я. Никто толком не понял, как это получилось в обратном направлении тогда, на улице. Если бы это была стандартная машина, двери которой открываются широко, а петли этих дверей находятся, можно сказать, на боках кузова, то никаких бы проблем не возникло. Но по чистой случайности и моему везению, нам достался калечный агрегат, где двери оказались значительно уже, что, собственно, и усложняло ситуацию. Кое-как я умудрилась вылезти, и нас тут же буквально потащили в приёмное отделение, которое оказалось довольно просторным, не то, что у нас: три стула и два метра. У стола медсестры спиной к нам стоял высокий широкоплечий детина и что-то писал. Услышав нас, он тут же поспешил навстречу.       — Давай сразу на пятый. Нет времени. Занимайте вторую, — мужчина схватил сопроводительные бумаги и буквально швырнул медсестре. — Оформляй, живо. И карту её напечатай. Так, что это у нас тут? — он насквозь прожёг меня взглядом.       — Травматический разрыв бедренной артерии, рваная рана бедра. Маточное кровотечение. Я бы сказала, что разрыв. Тринадцать недель. Шесть лет назад было кесарево. Скорее всего, плацента прикрепилась к рубцу. И я подозреваю, что стенки недостаточно эластичны, — мигом протараторила я, стараясь успевать за движениями санитаров, перекладывающих больную на каталку.       — Маленькая всезнайка с аппаратом ультразвукового исследования в глазах и обострённой интуицией в мозгу, значит? — на секунду мне показалось, что он улыбнулся. Но мне лишь показалось. Деловой, холодный и отстранённый тон. Именно этому мне и нужно научиться. — Что твоя рука забыла в ране?       — Я же сказала, разрыв бедренной артерии. Жгута не было под рукой, как и времени на его замену. Давящую повязку смыло бы фонтаном, собственно, как и тампонаду. Осталось только зажимать непосредственно разорванный сосуд.       Врач в ответ лишь кивнул.       Мы поднялись на пятый этаж. Нас встретили прохлада и длинный светлый коридор. С обеих сторон виднелись раздвижные двери, слышались голоса и писк мониторов. Мы вбежали в предбанник второй операционной. Нас уже ждали две медсестры и, по-видимому, интерн. Последний подлетел к нам, держа в руках сосудистый зажим.       — Убери руку, — ровным голосом приказал мужчина позади меня, съязвивший про мои глаза и мозг.       Только когда постаралась разжать пальцы, я поняла, что не могу. Просто не могу. Рука затекла, но дело не в этом. Я не могу разжать пальцы, потому что мне не позволяет это сделать ощущение того, что если я отпущу, то вытечет последняя капля крови. Мои губы повторяли, как мне показалось, сотни раз эти слова. «Я не могу… Не могу… Не могу…» Я отстранённо отметила, что медсестра разрезает пропитанную кровью одежду. Я заметила, что у Елены Васильевны неплохая фигура, но тут же себя одёрнула. Вторая медсестра ставила пакет с кровью для переливания. «Теперь всё будет хорошо» — мысленно повторяла я себе. Врач, надев перчатки, смог протиснуть в рану зажим и поставить его чуть выше моих пальцев. Елена Васильевна застонала от боли. Видимо, укол в скорой подействовал не до конца или препарат был слабым. Чьи-то руки начали оттаскивать меня от каталки. Я понимала, что, если начну упираться, то задержу операцию. Женщину увезли в операционную, готовить к предстоящему наркозу. Врач пошёл мыться, пришли ещё двое и последовали за ним. Интерн зачитывал карту и анамнез, принесённые медсестрой, которая, собственно, сейчас и выводила меня из предбанника.       До меня доносились обрывки читаемой карты: «…женщина, 25 лет…», «…сдавала следующие анализы четыре дня назад…», «…группа крови первая, резус положительный…». Кто-то тут же рявкнул, чтобы принесли эту группу из банка крови. Судя по тому, что никто не рванул с места, именно эта кровь сейчас и поступала в организм больной.       — Не переживай, всё будет хорошо. Тимур Петрович — очень хороший врач. — Женщина средних лет, поддерживая, выводила меня из операционного блока. — Пойдём, милая, тут нельзя находиться нам с тобой. Пойдём.       Я просто переставляла ноги, не задумываясь о том, куда и зачем. Смутно осознавала, что нужно позвонить родителям и попросить, чтобы меня забрали. Мама будет ругаться по поводу вещей, залитых кровью…       Мы спустились на первый этаж, и медсестра усадила меня на скамью. Я повиновалась. Тело стало ватным, а в голове снова и снова повторялись сегодняшние картины. Мне иногда казалось, что кровь заливает мои глаза. До этого я не видела столько её. Я сидела, уставившись в одну точку, а разум был в совершенно другом месте. Не знаю, сколько времени прошло. Мне показалось это вечностью, но вряд ли столько я могла просидеть в больнице. Подходила другая медсестра, предлагала воды и спрашивала, кем я являюсь для поступившей. Глухо ответив, что я ей никто, просто ученица, у которой она преподаёт, и снова погрузилась в свои размышления.       Тут, словно иглой, меня прошибла резкая острая боль. Мне показалось, что все внутренние органы в брюшной полости пылают адским пламенем. Голова начала кружиться, в ушах появился звон, а потом словно кто-то включил ненастроенное радио. На меня разом накинулась боль во всём теле, ломота в костях. В глазах резко потемнело, словно выключили плазменный экран телевизора. Все мои чувства начали понемногу отключаться, и я откуда-то издалека услышала грохот и почувствовала удар. Меня словно засасывало в вату, через которую ничего не может ко мне пробиться. Надо же, я и забыла, что мне все полдня было плохо, и отметила, что стресс притупляет потребности организма. Потом будто самый главный кабель кто-то перерезал и все голоса, топот, писк, клёкот, звон, шипение и отдалённое ощущение боли в плече и чувство холода начали сжиматься, сжиматься, сжиматься в один комок, который с каждой секундой становился всё плотнее и плотнее, пока темнота полностью его не поглотила. Вместе с этим комком исчезли и ощущения страха и тревоги, усталости и волнения, паники и примешанного к этому всему неизвестно откуда взявшегося чувства долга. Мрак и темнота. Липкие и обволакивающие со всех сторон, словно резиновый гидрокостюм. Желание выбраться билось об эту темноту, не находя возможности её покинуть.