Запрещено

      Снова появился какой-то звон, писк. На миг мне показалось, что меня качает на волнах. Стало невыносимо жарко, и в нос ударил едкий запах, от чего в нём не то что начало печь — огнём гореть. Резко распахнув глаза, я тут же начала отворачиваться от источника зловония. Голова гудела, а живот пронизывала острая боль. Начала накатывать тошнота. Меня уложили на что-то твёрдое. Глаза как-то ныли от яркого, как мне казалось, света. Спокойно. Я просто потеряла сознание, всё хорошо. Живот болит ужасно. Боль локализуется в районе пупка, смещаясь немного вправо. Мои ноги выпрямлены, и боль сильная. Похоже на аппендицит. Надо подтянуть ноги и проверить. Попытавшись это сделать, я поняла, что мои конечности все еще ватные, и лучше ими не шевелить. Положить руку на живот не могу, ноги согнуть не могу, на правый бок повернуться не могу. Набрав в грудь побольше воздуха, я прокашлялась. От этого боль стала ещё сильнее.       Глаза, наконец, привыкли к свету. Я лежала в маленькой комнатке со стенами не до потолка. Думаю, из гипсокартона. С потолка светила флуоресцентная лампа. Видимо, меня перетащили в смотровую. А лежала я, по-видимому, на смотровой кушетке. Тем временем, какая-то молодая медсестричка-блондинка шлёпала меня по щекам и пихала нашатырь.       — Всё нормально, — пробормотала я, продолжая отворачиваться от ватки с разбавленным аммиаком. — Позовите хирурга. У меня аппендицит.       С округлившимися глазами девчонка выбежала из смотровой. До меня доносились чьи-то голоса и быстрые шаги. Я осторожно села на кушетку и начала снимать окровавленную куртку. Случайно нащупав телефон в кармане, я вспомнила, что, наконец, надо позвонить родителям, ну или хотя бы брату. Но сделать это я не успела, так как ко мне пришла женщина лет тридцати пяти; её тёмно-русые волосы были туго стянуты в хвост. Маленькая, миниатюрная, ростом, наверное, меньше моих ста шестидесяти пяти. Ничего мне не сказав, она дала знак обратно лечь на кушетку. Положив куртку на её край, я осторожно легла на спину и начала расстёгивать низ рубашки.       — На что жалуемся? Медсестра сказала, что аппендицит. Откуда такая уверенность? — она начала осторожно прощупывать мой живот. Сначала было терпимо, но когда она постучала по правой подвздошной кости, я чуть не подпрыгнула.       — Просто потому, что симптомы похожи на него.       — Ммм… — женщина, казалось, сканировала меня своими карими глазами. Между бровей залегла складка. — Действительно… Группу крови свою знаешь? Когда последний раз ела? На какие препараты аллергия? Хронические заболевания?       — Первая положительная, — я снова села и потянулась к куртке за телефоном. — Сегодня не ела. С утра слегка тошнило, а в столовую не успела. Аллергия на фотил, запрещены сосудосуживающие и сосудорасширяющие. Хронических нет.       — Отлично. Значит сейчас Светочка проводит тебя в палату хирургии. Детское забито, так что полежишь во взрослом. Как появится место — тебя переведут. Раздеваешься, волосы в косу от затылка. К тебе зайдёт анестезиолог поговорить. Воду не пить. Родители далеко?       — В соседнем городе. Я приехала с женщиной на скорой. Родители не знают, что я тут, — я забрала свои вещи из смотровой и последовала за врачом. Голова ещё гудела, и живот болел, но это не так сильно ощущалось, как когда я лежала.       — Операцию делать будем, значит, по медицинским показаниям. Идти можешь? Или позвать санитаров с креслом? — мы пришли обратно в приёмную и остановились возле поста. — Паспорт и полис с собой? — я кивнула и, порывшись в рюкзаке, достала всё необходимое и протянула женщине, сидящей на посту. — Отлично. Света, подойди сюда! — тут же подбежала медсестра, которая приводила меня в чувства. — Светочка, давай её в триста сорок восьмую. И позови туда Ксению Юрьевну. Кристина, — обратилась она к женщине, регистрировавшей меня, — закажи пятую операционную и пусть лапароскоп проверят. Скажи нашему новому интерну, чтобы готовился на крючки и Сеню. Будет ассистировать.       Медсестра взяла меня под руку и повела в сторону лифтов. Широкие светлые коридоры с ровным полом. Совершенно никаких волн на линолеуме хотя бы потому, что у них тут плитка. Хорошая плитка. А в нашей больнице на полу воссоздан рельеф Кавказского хребта, и чтобы не сломать ногу, нужно очень хорошо владеть чувством баланса. Да и в общем коридоры наши напоминают прямую кишку: такие же тёмные и со светом в конце, да и пахнет не лучше там. Про наличие лифтов в нашей больнице я вообще молчу. Зайдя в кабину, я увидела большое зеркало на всю заднюю стенку. Из зеркала на меня смотрела невысокая рыжеволосая девушка с огромными голубыми глазами, такими же огромными ресницами и бледной кожей. Капроновые колготки были в крови, собственно, как и юбка. Состояние пуховика оставляло желать лучшего. Оказалось, что моё лицо выглядит очень испуганным и измученным. Волосы спутаны, со слепленными кровью кончиками. Тем, кто не знает, что произошло, наверное, покажется, что меня жестоко изнасиловали и бросили в овраг. Я прислонилась к холодной обшивке кабины лифта виском. Боль немного поутихла и, можно сказать, что я себя чувствовала очень даже хорошо. Только вот одна мысль не оставляла меня в покое: как Елена Васильевна? Всё ли с ней хорошо?       Мы поднялись на третий этаж и вышли в небольшой холл. Тут было несколько лавок, автомат с кофе, чаем и прочими напитками, также тут находились и лифты: три грузовых и два обычных. Две двери расположились на противоположных стенах: одна вела на лестницу, а вторая — непосредственно в отделение. На двери в отделение был чиповый замок. Приложив магнитный брелок, Света открыла дверь и пропустила меня в коридор. На стене напротив двери висела большая схема коридора и всей больницы. Хирургия находилась в правом крыле, куда мы, собственно, и повернули. Шли довольно долго, практически до конца коридора, и остановились у наполовину закрытой задвижной двери. В палате было три койки: две слева от двери, по одной возле стены, а между ними стояли тумбочки вытянутой формы, а третья кровать стояла за комнаткой с туалетом, у дальней стены, собственно, эта койка и была занята. Молодая женщина лежала под одеялом и спала. Моя койка уже была застелена, и я начала размещаться. Мне дали магнитный ключ и оставили. Воспользовавшись моментом, я набрала номер матери. Та практически сразу взяла трубку, и я постаралась внятно объяснить, что произошло. При воспоминании о произошедшем снова к горлу подступил горький комок, покатились слёзы. Откуда-то из глубины начал подниматься холодный липкий старый страх, постоянно повторяющий одну и ту же фразу: «А что, если она не выживет?». Пришлось прослушать лекцию о том, что нехер пихать руки куда попало. Надо сказать, что родители никогда не понимали моё стремление попасть в медицину. Говорили, что это неблагодарная профессия, обрекающая на бедность, куда идут только те, у кого зашкаливает комплекс бога. Но я считаю, что это не так. Некоторые врачи действительно земные боги, переворачивающие сознание мира с ног на голову, раздвигающие рамки сознания до невиданного. Я тоже хочу стать одним из этих людей. Не потому что я хочу выделиться, а потому что чувствую, что могу дать обществу что-то важное. Я попросила маму приехать и привезти вещи и деньги на всякий случай. Оказалось, что они с отцом не могут, так как прабабушке плохо, поэтому приедет брат. Это хорошо. Я избегу причитаний над ухом.       Заходила пожилая женщина-анестезиолог. Осмотрела меня и сказала готовиться. Почти сразу после её ухода приехали санитары с каталкой и помогли лечь на неё. Меня подняли на пятый. Проезжая мимо второй операционной, я успела заметить фигуры, стоящие вокруг операционного стола. Как у них там… Может, мне надо было позвонить её мужу? Несмотря на то, что она не хотела… Я слышала, что родители у неё уже умерли… А дочке лет шесть-семь. Я не заметила, как меня переложили на операционный стол. В вену ввели катетер и дали подышать маской. В голове снова зазвенело, в глазах начали летать чёрные мушки, заполняя всё больше и больше пространства. Тело стало словно не моим. Я снова оказалась где-то далеко от своего организма. Смутно ощущала холодные датчики на своей груди, интубационную трубку у себя в глотке, но — на удивление — она не мешала мне дышать. А затем снова вырубили кабель.       Меня пронзила ужасная ноюще-пекущая боль, но пошевельнуться я не могла: тело словно задеревенело и совершенно не слушалось. Я слышала звон использованных инструментов и голоса врачей. Злосчастная интубационная трубка резко начала душить меня изнутри, раздирать всё. Я не могла её выплюнуть. Кто-то тут же закричал: «Почему она у тебя не спит?! Подбавь сейчас же!». И меня снова поглотил мрак. Так я просыпалась ещё один раз, и всё так же повторилось.       В третий раз я проснулась и наконец смогла разлепить глаза. Флуоресцентные лампы бежали по потолку и расплывались. Санитарки, которые меня везли, тут же схватили меня за руки. Наверное, подумали, что я сейчас потянусь ко шву, но, не встретив сопротивления, отпустили. Бок ныл, но не так, как я ожидала. Слух тоже проснулся, и я уловила удивление одной из санитарок по поводу того, что я очень быстро проснулась — на сорокаминутную операцию мне пришлось давать двухчасовой наркоз. Видимо, у меня ускоренный метаболизм. В лифте я себя чувствовала уже так, словно мне и не давали общий наркоз. А когда привезли в палату, я сама слезла с каталки и устроилась на кровати. На тумбочке стоял мой, так сказать, неофициальный, повседневный рюкзак, набитый разной одеждой и вещами первой необходимости. Но я оставила его разбор на потом и окликнула одну из санитарок.       — Извините, пожалуйста, вы не знаете, что там с женщиной, которую привезли из другого города? И в какую палату её определили? — голос стал сухим и трескучим, как у старухи. Горло саднило, казалось, словно там, в глотке, всё разорвано в клочья. Пробил сухой кашель, от которого жутко разнылись швы. И снова этот липкий страх проснулся. Я, сама того не замечая, начала заламывать пальцы. — И… И как там вообще операция…       — Деточка, — пожилая санитарка погладила меня по голове и улыбнулась, — с ней всё хорошо будет. Операция ещё идет. Крови, правда, много заказывали туда, но, думаю, всё обойдется. А положили сюда же. У нас, на удивление, все отделения переполнены, а вот в хирургии не так уж и тесно. Вещи этой женщины внизу, в приёмнике. Кто-нибудь их принесёт сюда попозже. Это ты с ней приехала? — в глазах женщины заблестели огоньки интереса. — Ты её родственница?       — Да, это я с ней. И нет, я не родственница. Это моя учительница. — наверное, в сотый раз за сегодня повторила я, и санитарка ушла.       Минуты тянулись бесконечно долго, словно незастывшая резина. Я подскакивала от каждого шороха и тут же оседала от боли в боку. Брат оставил СМС-сообщение, в котором сообщалось о том, что ему нужно спешить на смену. По его же просьбе и просьбе родителей я позвонила домой. Удостоверившись, что я жива-здорова и чувствую себя очень даже хорошо, мама немного успокоилась, но всё равно продолжала переживать. Чтобы скоротать время, я решила сразу разобрать мои привезённые пожитки. Рюкзак был набит футболками, майками, шортами и спортивными штанами. Также туда попали и пара кофт с длинным рукавом, одна олимпийка и пара лосин. Братик позаботился и о том, из чего мне есть и пить и, собственно, что есть и пить. На дне рюкзака лежали пара шоколадок, пачка печенья и бутылка негазированной воды. И тут мне стало до жути обидно, так как из всего того, что там было, мне можно только воду. Запихав всё в свою тумбочку, одевшись в чистое и приведя себя в порядок, я начала расхаживать по палате. Девушка, которая спала тут до моей операции, куда-то делась, и я оказалась один на один со своими страхами и переживаниями. Я ходила по комнате как зверь, загнанный в клетку, откуда не было выхода. Ведь из клетки собственного разума нет выхода. Я понимала, что должна ощущать если не боль, то дискомфорт в животе, но этого не было. Либо по той причине, что у меня организм какой-то ненормальный, либо сейчас происходит то, что происходило тогда, в скорой — я просто «отключила» боль как второстепенный раздражитель. Хотя нам всегда говорили, что к боли нельзя привыкнуть, что боль нельзя остановить так же легко, как задержать дыхание — без обезболивающих препаратов. Перед глазами всплывали застывшие картины крови, кровавый снег, моя рука, держащая артерию… Мне показалось, что я снова её держу. Я продолжала кожей ощущать живую пульсирующую плоть… Так, надо отвлечься. И надо пить жидкость. Да, надо попить. Я на полном автомате подошла к тумбе, открыла бутылку воды и, сделав пару глотков, замерла в ожидании тошноты — или что там обычно ощущают после наркоза? Ничего подобного не дождавшись, я сделала ещё пару-тройку глотков и, отставив бутылку, села на кровать.       Заходили врач и анестезиолог, спрашивали как моё самочувствие, рассказывали, что я действительно просыпалась постоянно во время операции и пыталась вырваться. Также сказали, что аппендикс, по сути, толком не успел загноиться. Организм слишком уж среагировал на небольшое изменение. Я о таком, честно говоря, никогда не слышала. Судя по моим болям, у меня должен был быть уже чуть ли не перитонит. Но да ладно, обошлось и хорошо. Выписать при хорошем раскладе меня обещали дня через три-четыре — с условием, что я буду показываться своим врачам. Впустить пищу в виде нежирного куриного бульона можно будет только завтра утром… Сказали, что аппетит, в принципе, и не появится до того времени; но дело в том, что этот аппетит пожирает меня ещё с того момента, как выкатили из операционной. Собственно, бульон или кисель я смогу получить завтра в половину девятого утра. Как же это долго… Ходить мне тоже запретили — сказали, что могут расползтись швы, но во мне не было такого страха. Я понимала, что должна переживать по этому поводу, но ничего подобного не было. К сожалению, меня уложили в постель чуть ли не насильно. Делать всё равно нечего, поэтому я осталась в горизонтальном положении.       Через час после ухода моего врача привезли Елену Васильевну. Меня словно под дых со всей дури ударили. Показалось, что за эти три часа она похудела настолько, что кожа стала обтягивать кости. Сама кожа была очень бледной, хотя и не так, как была, когда мы только приехали. У неё стоял подключичный катетер. Женщина ещё спала, но раз её уже привезли сюда, значит просыпалась уже. Осторожно санитары переложили её на кровать, перед этим убрав подушку и подложив под шею валик. Я сама не заметила, как вскочила на ноги и подлетела к кровати. Один из санитаров попытался меня обратно уложить, но я лишь отмахнулась. Когда все вышли из палаты, я аккуратно села на край кровати и дрожащей рукой коснулась запястья Елены Васильевны. Веки не затрепетали. Во мне боролись два чувства, два желания одновременно: чтобы она узнала о том, что я переживаю за неё, волнуюсь, и чтобы она и не подозревала об этом, и никогда не узнала. Я невольно отметила, что у неё милые черты лица: нос без горбинки, аккуратный овал лица, пухлые губы и большие глаза с шикарными ресницами. Светло-русые, ближе к блондинистым, волосы разметались по простыне, а всегда аккуратно уложенная чёлка сейчас была спутанной. От этого внешность женщины отнюдь не портилась. Моя рука сама собой потянулась к её щеке. Пальцы коснулись мягкой кожи. Несколько раз я провела от виска к подбородку. Вдруг, совершенно неожиданно для меня, светло-зелёные глаза распахнулись и устремили взгляд прямо на меня…