Запрещено

      Мне показалось, что прошла вечность, пока Елена Васильевна снова опустила веки и тяжело вздохнула. Не зная что делать, я сначала застыла, а потом медленно убрала руку от её лица и опустила взгляд в пол. Что можно говорить в такой ситуации, учитывая моё положение? «Я рада, что с вами всё хорошо»? «Как вы себя чувствуете»? «Я очень переживала»? Я ощущала на себе её взгляд и не осмеливалась пошевелиться. Внутри всё сжалось, перекрутилось и заныло в ожидании чего-то. Медленно по телу растекалась радость от того, что с Еленой Васильевной всё хорошо теперь. И очень хотелось это ей показать. Не знаю, сколько прошло времени, но я не выдержала взгляда и повернулась.       — Извини, — такой же сухой голос, как был у меня. Уверена, ощущения у моей учительницы тоже такие же, какие испытывала я около часа назад. — Прости, пожалуйста... — она тяжело дышала и говорила с остановками, — ты не должна была всё это делать. Прости, что пришлось насмотреться...       — Елена Васильевна, всё нормально. Я бы так или иначе всё равно оказалась в больнице... — в момент всё в голове перемешалось. Я вздохнула и продолжила. — Да и вы сами не... не зажали бы рану...       Её бледные губы растянулись в слабой улыбке, а рука коснулась моей. Стало как-то неуютно, непривычно... Я не люблю прикосновения, они для меня кажутся неприятными и какими-то жуткими, но не это. Просто в нём было что-то неправильное. Учителя не держат учеников за руки. Хотя и ученики обычно не суют руки учителям в бёдра... Я заметила маленькую морщинку между бровей. Такая же, как была и на перекрестке, и в скорой. Ей снова больно.       Вдруг дверь тихонько скрипнула, и в палату вошёл высокий широкоплечий мужчина с тёмными коротко остриженными волосами и аккуратной солидной бородой, тоже коротко остриженной, но очень густой. Кажется, его звали Тимур.... кактович... Это он оперировал Елену Васильевну. Лицо напряжённое и усталое. Я тоже напряглась. Такое выражение не предвещает ничего хорошего. Дыхание сбилось, а сердце, казалось, вот-вот проломит грудную клетку и поскачет по линолеуму. Кивнув в сторону двери, он вышел. Я встала и последовала за ним. При каждом шаге просыпалась ноющая боль. Видимо, адреналин стих, и блокировать боль больше нечему. Выйдя из палаты, я осторожно и плотно прикрыла дверь. Врач стоял возле окна и смотрел на вид прилегающего к больнице парка. Уже успело стемнеть. В этот момент я поняла, что потеряла счёт времени окончательно. Сколько сейчас? Пять вечера? Шесть? Семь? Густая мгла затопила всё за окном, и только фонари её вспарывали белыми пятнами. Я встала рядом с мужчиной и тоже посмотрела в окно: снег продолжал сыпаться, словно кто-то через сито сверху просеивает муку. Тут тоже были ёлки, залепленные белилами. И снова картина перекрёстка встала перед глазами... Я сильно зажмурилась и попыталась сосредоточиться на будущем разговоре. И тут возник вполне логичный вопрос: «Почему мы вышли?». Это врач Елены Васильевны, значит с ним мы можем говорить, по сути, только о ней, но почему мы вышли? Раз разговор должен пойти о ней, то почему бы не остаться в палате и не поговорить непосредственно с моей учительницей. Да и к тому же я не являюсь родственником...       — Девочка-рентген, я удивлён, — усмехнулся хирург. — Как догадалась о причине? — он не оторвал взгляда от окна и напоминал одинокий утёс. — Матка была как бумага... Удивительно, что продержалась так долго. Да и она, в принципе, была перерастянута. Действительно, плацента буквально разодрала по рубцу. — Тимур, кажется, Петрович замолчал и закрыл глаза.       — Я... Я не знаю... Просто это первое, что сложилось в логическую цепочку. Если бы была матка без патологии, то плацента, скорее всего, разрывала бы рубец на поздних сроках, а не на тринадцатой неделе. А первая патология, способствующая разрыву — недостаточная эластичность гладкой мускулатуры матки... — я резко замолчала, осознав, что говорю очень быстро. Даже задыхаться немного начала. — И я не знаю... Просто само всё сложилось...       — Давно у нас школьники разбираются в гинекологии? — снова послышалась насмешка, — долго думала над этой теорией? — я лишь отрицательно покачала головой. — Так, ладно, теперь серьёзно. Разрыв был очень большой, пришлось произвести гистерэктомию. Обычно женщины плохо реагируют на такие известия, и лучше, чтобы такое сообщал кто-то близкий. Муж, родители... Кто-нибудь есть тут? — я снова отрицательно покачала головой. — Плохо... — он потёр бороду и, наконец, повернулся ко мне. — У неё есть ребенок, верно? Послушай, я правда не мог её оставить. Хотя бы по медицинским показаниям. Она знала, что беременна? Хотела этого ребёнка?       — Я... Я не... Не знаю. Я просто ученица, у которой эта женщина ведёт историю и общество. — Тут я в полной мере осознала то, что мы совершенно не знаем учителей, как людей, когда они о нас знают многое. — Я сама скажу ей это завтра утром. Когда можно ей поесть? И что с бедром? Когда можно будет вставать?       — Воду пусть сейчас начинает пить. Если плохо не будет, то сходи в столовую, возьми ужин ей. Если плохо — утром позавтракает. Как бедро?.. Произведено протезирование бедренной артерии синтетическим материалом. Ходить нежелательно, только по острой необходимости. Медсестра кресло прикатит позже. У нас в главном холле автоматы стоят с кофе, водой, соками и прочим. Я завтра зайду во время обхода. Вам надо будет в восемь утра на перевязку спуститься на первый этаж в двенадцатый кабинет. — После этого он развернулся и ушёл. Постояв немного, я проскользнула обратно в палату.       Елена Васильевна лежала, глядя в потолок. Вспомнив, что ей уже можно пить, я, покопавшись в тумбе, достала второй стакан и бутылку воды. Видимо, родители спешили и не заметили, что положили на самом деле два плотных одноразовых стакана. Если честно, я их тоже заметила далеко не сразу. Из-за нервов долго крутила стакан в руках и, словно по мановению волшебной палочки, выпал второй стакан. Налив немного воды, я решила подстраховаться и принесла из туалета тазик. Разная реакция бывает после общего наркоза. У меня, например, всё хорошо, а вот мать плохо очень его переносит... Елене Васильевне переливали кровь, а это тоже может спровоцировать тошноту, так же, как и её потеря. Какой-то замкнутый круг. Елена Васильевна сама поднялась на подушке, которую, видимо, взяла с тумбочки, пока я разговаривала с врачом. Я протянула ей стакан с водой, объяснив, что врач велел пить воду. Она сделала пару глотков и отставила стакан.       — Елена Васильевна, как вы себя чувствуете? — я присела на край кровати. — Может, обезболивающее? — я отчаянно старалась спрятать беспокойство в голосе. Не знаю почему. Действительно, почему я так стараюсь спрятать своё беспокойство? Я это скрываю, словно это что-то порочное. Но почему? Что в этом плохого? Людям всегда приятно, когда о них беспокоятся? Но почему я не могу это дать? Я это давно заметила: могу есть себя изнутри, волноваться, но снаружи почти ничего не проявлять, и из-за этого многие считают меня бесчувственной тварью. Не хочу, чтоб и она тоже так считала...       — Всё хорошо. У меня ничего не болит. — Но я не отводила взгляд, смотрела прямо в глаза до тех пор, пока она не сломалась. — Как ты узнала?.. — на самом деле, действительно, она этого практически не выдавала. Лишь одна морщинка кричала об этом.       — Когда вам больно, у вас складка на лбу появляется... — я провела указательным пальцем по своему лбу между бровями.       Она хрипло рассмеялась и тут же схватилась за живот. Замерла и задержала дыхание. Сама же я натянулась, как струна, даже показалось, что по палате звон разлетелся. Я уверена, что увидела, как её лицо позеленело, а потом побледнело. Не знаю как, но я успела подать таз. Всё-таки организм устроил забастовку против всех манипуляций, проведённых над ним. Я моментально подскочила и подхватила светло-русые волосы. От резкого движения бок пронзила острая боль. Надеюсь, они хорошо прошили всё, и сейчас там ничего не разошлось внутри... Откуда во мне такие быстрые рефлексы и реакции? Сколько себя помню, я была сонным царством. Ходячим сонным царством. И самое интересное в этом то, что мне совсем не противно на такое смотреть. На рваные раны, фонтанирующие кровью, через которые виднеется кость, на саму кровь и даже на рвоту. Это воспринимается, как то, что есть у всех, что находится прямо сейчас и во мне. От этого вся жуть теряется и принимается, как что-то, ну, не то чтобы обыденное, но нормальное, не сверхъестественное.       Я унесла всё в туалет, а когда вернулась, обнаружила Елену Васильевну, отвернувшуюся к стене. Ей, скорее всего, неудобно. Да и мне тоже наверняка было бы неудобно. Представила, что меня тошнит на глазах учителя в таком положении... Я бы, наверное, со стыда сгорела... Тяжело вздохнув, я тоже устроилась у себя в кроватке. И лишь только коснувшись подушки, я поняла, насколько сегодня был долгий и трудный день. Вся тяжесть огромной гирей придавила меня к кровати. Тело расслабилось, и хлынула эта мучительно-ноющая боль в ране. Я сама не заметила, как уснула.