Запрещено

      Всю ночь я ворочалась и часто просыпалась от того, что ложилась на правый бок. После чего долго не могла уснуть и чувствовала себя как отбивная: бок пёк, голова раскалывалась, а мышцы ужасно ныли — так, словно я разгрузила грузовой поезд из восьмидесяти вагонов. Глаза будто остекленели, и было всё равно, открыты они или нет. Наконец, не выдержав, я нащупала на тумбочке телефон и зашла во ВКонтакте. Куча сообщений от Ксю… Боже, мы же договаривались вместе подготовиться к пробнику по скайпу… Из-за всего этого я совершенно забыла про неё. Надо что-то ответить. Но я не хочу рассказывать о случившемся. Свет выключали? Мама нагрузила? Или сразу сказать, что в больнице? Всё равно узнают же. Отправив сообщение с кратким изъяснением и огромными извинениями, я отложила телефон и повернулась к окну. Небо тёмно-тёмно серое, с еле заметными алыми подпалинами на востоке. День только рождался. И никто не знает, для чего он родился и что принесёт миру. Одни дни приносят великое счастье, другие — море слёз и крови, а третьи лишь подготавливают нас либо к счастью, либо к горю. Новый день — как новый, только что родившийся младенец — не знает, что ждёт его впереди, а младенец, как день, не знает ещё своей цели в жизни. В палате, наконец, начала растворяться мгла, и я смогла различить силуэт, лежащий на кровати напротив меня. Девушка. Та, которую я видела до операции. Наверное, вернулась, когда я уже спала. Возле её тумбы стояла то ли чёрная, то ли синяя сумка, а на самой тумбочке уже ничего не было. Видимо, её сегодня выписывают уже. Приподнявшись на локтях, я посмотрела на кровать Елены Васильевны. Женщина лежала на спине, отвернувшись лицом к стене. Волосы в восхитительном беспорядке разлетелись по подушке. Она выглядела такой умиротворённой, такой спокойной… Я снова опустилась на кровать. Можно поспать ещё часика полтора. Главное — уснуть. Что произошло, на удивление, быстро.       Разбудили меня чьи-то голоса. С огромным трудом я разлепила веки и сквозь ресницы увидела, как наша соседка выселяется. Посмотрев на время, я поняла, что проспала всего около часа. Засыпать снова было бесполезно, поэтому я тихонько, чтобы не разбудить Елену Васильевну — я надеялась, что она спит — вытащила из тумбочки зубную щётку, пасту и шампунь. Медленно встав, я поняла, что меня слегка пошатывает, но это довольно быстро прошло. Взяв с края кровати больничное полотенце, я отправилась в туалет. Было страшно смотреть в зеркало, потому что мне казалось, что я увижу лишь череп, обтянутый чем-то, отдалённо напоминающим кожу. По сути, так всё и было. Мои хомячьи щёки куда-то немного втянулись. Нос, скулы и подбородок как-то странно заострились, отчего я перестала походить на себя. Рыжие волосы окончательно спутались и напоминали огромный колтун. Почистив зубы, я начала распутывать этот адов клубок на своей голове. Кое-как распутав, я обнаружила, что нужно всё-таки помыть если не всю голову, то хотя бы концы волос, но от этого легче не становилось — фена-то всё равно с собой нет. Ну, делать нечего, придётся полотенцем сушить. Но это, по крайней мере, лучше, чем ходить с залитыми кровью прядями. Розовая вода стекала с волос в белую раковину, а дальше струйками — в канализацию. Сначала более яркие, потом бледнее и бледнее, а затем и вовсе вода стала чистой, но я продолжала отмывать. Мне казалось, что её кровь до сих пор на мне. От горячей воды по комнате расползся металлический запах. Не знаю, сколько я простояла, промывая свои волосы, но в один момент я поняла, что не могу больше выносить этот запах. Закрыв кран, я замотала сырые пряди в полотенце и вышла. Разум затуманился, и я не заметила, как оказалась на своей кровати. Мною овладело какое-то оцепенение. Вырвал меня из этого состояния голос Елены Васильевны.       — С тобой всё в порядке? — послышались нотки беспокойства. Редко в её голосе мелькали эмоции кроме сарказма, если его можно назвать эмоцией. — Ты бледная очень… — замешательство? У Елены Васильевны??? Теперь я в этой жизни видела и слышала всё. — Ленка, послушай… Спасибо за всё. Но мне… мне очень неудобно, да и ты не должна.       — Обращайтесь, — я с огромным трудом выдавила из себя некое подобие улыбки, а к горлу медленно подступал душащий комок. То ли от того, что она за меня переживает, то ли из-за всего навалившегося. — Елена Васильевна, вы хотели, чтобы я просто прошла мимо? Да и, простите, но вы сами не справитесь хотя бы потому, что вам нельзя ходить пока. И ваши вещи… Ну, в общем, они, скажем так, пришли в негодность. Лежат в тумбочке в пакете. Там же и ваша сумка. Поэтому вот… — я нырнула в свою тумбочку и достала чистые спортивные штаны и синюю футболку с красной буквой «S» в жёлтом треугольнике. По виду размеры у нас с ней одинаковые, поэтому я искренне надеялась, что вещи подойдут. Иначе ей придётся ходить в простыне. — Возьмите, пожалуйста.       Елена Васильевна не отказалась и немного покраснела. Нет, беру свои слова обратно — вот теперь я видела всё. Но, тем не менее, я удивилась не настолько, насколько удивилась бы ещё вчера утром. Она начала надевать футболку, и я спряталась за вытиранием волос, перекинув их прямо на лицо. Через пряди я всё равно видела её силуэт. Идеальная фигура. Я понимала, что должна отвести взгляд и не смотреть на свою полуголую учительницу, но что-то мешало мне это сделать. Она нырнула в футболку, но со штанами возникли проблемы: швы на бедре не позволяли встать ей самой на ноги, а лёжа надеть вещь не позволяли лапароскопические дырки на животе. Я отложила полотенце, откинула волосы назад, подошла к кровати Елены Васильевны и подала ей руку. Та снова не отказалась, закусила губу и взяла руку. Опираясь на неё, женщина медленно встала и тут же зажмурилась, резко сжав моё запястье. Испугавшись, что она может упасть, я подхватила Елену Васильевну за талию. Моя рука тут же ощутила, как её мышцы в этот же миг напряглись. Ей неприятно, что я её держу? Неужели предпочла бы, чтобы я её отпустила? Через несколько секунд оцепенение прошло и я, наконец, отпустила талию, но продолжала крепко держать за руку. Надев штаны, Елена Васильевна осторожно села на кровать, и я окинула её взглядом. Русые волосы распущены, чёлка, как всегда, аккуратно уложена. Меня всегда интересовало, каким образом удаётся держать её в таком, словно забетонированным лаком для волос, состоянии? Ближе к концам волосы завивались мягкими колечками. В этой майке, простых штанах и с распущенными волосами она выглядела словно подросток. Я не выдержала и улыбнулась, а потом тихонько захихикала. Бок от смеха снова начал болеть. Глядя на меня, Елена Васильевна тоже начала тихонько смеяться. Но не так, как раньше бывало на уроках, а звонко, живо.       — Что, Ленка, непривычно видеть меня в таком амплуа? — знала бы она, насколько права… В ответ я лишь кивнула.       К нам зашла мой врач и начала расспрашивать о нашем самочувствии. Услышав, что нас ничего не беспокоит, она дала добро на приём пищи. В этот момент я осознала, насколько хочу есть… Дикий аппетит. А обещали, что его не будет! Все вокруг лгут… Как оказалось, перевязка нам сегодня не нужна. Женщина лишь немного отклеила повязки, посмотрела на швы и положила какую-то мазь. Оказывается, уже давно пора на завтрак. Я совсем потеряла счёт времени. Но тут Елена Васильевна начала расспрашивать про то, что произошло, что ей сделали, и как её ребёнок. Я оттягивала этот разговор насколько могла… И не хочу, чтобы всё ей сообщил врач, поскольку я не смогу контролировать тогда ситуацию, а если скажу я, то стану непосредственным участником. И тогда я хотя бы буду знать её состояние… Даже если она и станет меня ненавидеть… Мысленно я умоляла врача уйти. Сделать вид, что срочно вызывают, и уйти. Я сверлила её взглядом и уже буквально орала внутри себя. Не знаю, то ли врач уловила мои мольбы, то ли её предупредили, что я должна рассказать, но она действительно сделала вид, что её вызывают, и быстрым шагом вышла из палаты.       Елена Васильевна сидела в полном замешательстве, а у меня внутри всё переворачивалось. Я мысленно настраивала себя на то, что мне придется сказать. Сердце бешено колотилось, но дальше тянуть было уже нельзя…       — Елена Васильевна, я… — я присела рядом с ней и посмотрела в её зелёные глаза, которые излучали сейчас страх и волнение, — я должна сказать вам одну вещь… Понимаете… У вас после первых родов остался рубец, и плацента прикрепилась прямо на этот рубец и разорвала там всё… И плюс патология… — она менялась в лице с каждым моим словом. Весёлость, которой светилось её лицо, с каждой секундой становилась всё меньше и меньше. Лицо напряглось, а в глазах заблестели слёзы. — Вам, ну, в общем, удалили матку… Вместе с эмбрионом… — я видела, как последние слова буквально вспарывают её заживо… Я предполагала, что разговор будет очень неприятным и тяжёлым, но я также понимала, что должна сказать именно я. Такие вещи лучше узнавать от знакомых, нежели от первого встречного-поперечного, хотя и я не сильно-то от таковых отличаюсь…       — Нет… — слёзы градом катились по её щекам, а лицо исказил ужас, — нет… — снова повторила она. — Почему они так? Почему они не исправили?! — я села ближе и и попыталась её обнять, но она отстранилась и посмотрела на меня с таким холодом, что я просто замерла. — Почему ты позволила?! Почему! Лучше бы ты не трогала меня!       Через каждое слово и во время каждого слова «ты» она ударяла меня в грудь. Я ещё некоторое время просто смотрела на неё, а потом поймала её руки и начала удерживать на расстоянии. Я чувствовала, как она дрожит. Почти так же, как вчера.       — Хочешь сказать, что мне надо было бросить тебя истекать кровью? — прошипела я сквозь зубы, с трудом сдерживая слёзы. — Хочешь сказать, что лучше умереть, но с маткой и ребёнком в животе, чем жить без этого?! Ты понимаешь, что вообще сказала? У тебя дочка есть. Ради неё надо жить, а не ради мышечного мешка! А ты подумала обо мне? Я видела всё, и должна была просто пройти мимо? Серьёзно? Да я чуть с ума не сошла, пока ты была в операционной. — Меня прорвало. Где-то далеко я понимала, что переступаю грани дозволенного, но не могла остановиться, да и никто не останавливал. Елена Васильевна просто смотрела на меня широко распахнутыми глазами, словно видела не меня, а что-то сверхъестественное. Она уже не собиралась меня ударять, но я всё равно крепко держала запястья на весу. Если бы это сказал врач, то все эти переживания были не здесь, снаружи, а у неё внутри, и неизвестно к чему бы это привело. Лучше сразу и здесь. Почему я так уверена? Потому что мы с ней действительно похожи. Люди вокруг давно заметили и часто мне это говорили. Только я отрицала. Но они были правы. — Простите… — мой голос сел, хотя я и не кричала. — Я не то имела ввиду…       — У меня нет дочки… — одними губами проговорила женщина. Но как это нет? — Муж подал на развод и забрал её… — так вот почему она не захотела вчера звонить мужу, да и он ей не звонил всё это время… — У него связи, а я что? Скажу, что знаю всё о Сперанском? — внутри что-то защемило. По сути, она осталась одна. Но что я могла поделать со всем? Зная о том, что она сейчас сказала, я бы всё равно не смогла что-то поменять. Но на душе от этого не полегчало. — Они не отдадут мне дочку, понимаешь? У него должность в мэрии, а я учитель! Никто! Он ей и лошадки-шоколадки, и частную школу, и лагерь, и всё, что она пожелает, а я даже треклятые апельсины не всегда могу покупать на свою зарплату!       Я перехватила её руки в свою одну и снова обняла, и на этот раз меня не начали бить. Если бы раньше кто-то сказал, что я в будущем буду говорить своей историчке то, что сказала сегодня, и что буду её успокаивать, я бы громко рассмеялась и ушла. Но теперь мне было совсем не до смеха. Я сначала еле прикасалась к ней, но потом обняла крепче и отпустила, наконец, руки. Елена Васильевна тихонько всхлипывала, утыкаясь в моё плечо, а затем тоже обняла меня, только за шею, и разревелась. Я чувствовала, как её слезы пропитывают мою футболку. Горячие… Вспомнилось, когда я сидела с соседкой, которой было года четыре; она так же, было, обнимала меня за шею, цепляясь за кофту руками. Тогда она упала и содрала кожу на коленке. Для неё это было великой печалью всего мира. Сейчас Елена Васильевна так же обнимала меня, как тот четырехлетний ребенок, и её горе для неё сейчас тоже самое ужасное во всём мире. Она показалась мне в моих объятиях такой маленькой, хрупкой, фарфоровой… В животе завязался какой-то тугой узел, а сердце снова заколотилось. Уверена, она его тоже слышала. Мы долго так сидели: я гладила её по волосам и спине, надеясь, что это хоть немного успокоит, а она продолжала плакать. Со временем дрожь прошла, и всхлипы стихли, но мы продолжали так сидеть. Прерывистое дыхание. От неё исходило тепло. Если бы об этом узнали одноклассники, они бы расценили это чуть ли не как секс. Русые волосы прилипли ко лбу и щекам, которые покраснели. Веки опухли, да и глаза тоже покраснели. Ну хоть теперь Елена Васильевна стала похожа на живого человека, а не на обескровленного трупа. С каждой секундой я начинала привыкать к такому, ну, скажем так, новому уровню общения со своей учительницей, неформальному и более близкому общению. Но почему я так реагирую? Прежде всего она — человек. Такой же, как я, как родители и прохожие на улице? Почему профессия ставит такой барьер, и человеческое неформальное отношение кажется каким-то неправильным и отчасти неприличным? Почему профессия «учитель» перечёркивает возможность ученика воспринимать педагога, как такого же человека, как и он сам? Для многих учителя — как отдельный подвид человека, который занимается только обучением детей и совершенно не имеет личной жизни, жизни вне школы, колледжа, университета, ВУЗа и прочих учебных заведений. Но, опять же, почему? Если честно, то я сама до вчерашнего дня была одной из тех «многих». Но, опять же, почему? Возможно, потому что люди стали полными эгоистами, считающими, что человек, занимающийся их обучением, должен только этим и жить, всё свободное время отдавать только Его Сиятельству — ученику, забывая обо всех своих нуждах, а эти «Его и Её Величества» не соизволят подумать о том, что учителя тоже чего-то хотят и в чём-то нуждаются, кроме того, чтобы кого-то учить. Это не роботы, а люди. Кто-то, кажущийся равнодушным, на самом деле оказывается очень ранимым и сентиментальным, а кто-то, кто кажется злым, в жизни оказывается очень добрым и чутким. Стервы превращаются в самых отзывчивых, готовых прийти на помощь, а самые милые могут оказаться эгоистами, лишь перешагнув порог школы. А действительно ли некоторые учителя, которых считают суками и стервами, на самом деле такие в школе? Или это ученики говорят только потому, что их «гладят против шерсти»? Сейчас я обнимаю одного из таких учителей. Нашу историчку вся школа шёпотом называет сукой лишь потому, что она строже других требует знание своего предмета и очень редко отпускает со своих уроков. И в придачу мало кто понимает, когда она шутит, а когда говорит серьёзно. Как-то раз мы зашли в кабинет после звонка, а её не было; сели на свои места, и кто-то громко прочитал заголовок с презентации, выведенной на доске. В этот момент в класс зашла Елена Васильевна и сказала что-то типа: «Ну, раз вы с темой уже ознакомились самостоятельно, значит мы можем написать тестик». И практически все поверили, что она действительно может его дать и начали выпрашивать перенос проверки хотя бы на следующий урок. Неужели они действительно думают, что она может на самом деле сделать так?       Я ощущала тепло от тела Елены Васильевны даже через футболку. Она уже дышала ровно, спокойно и глубоко. На миг мне показалось, что она задремала, а сама я поймала себя на том, что глажу её по спине. Мои щёки не то что порозовели — они стали совсем пунцовыми. Как-то неудобно, ужасно непривычно. Она действительно задремала, но продолжала крепко держать меня за шею. Что делать-то? Я медленно постаралась разжать руки и положить её. Но хватка стала ещё сильнее. Почему она меня держит? И почему я чувствую себя так некомфортно? У меня есть много друзей и знакомых и старше Елены Васильевны, с которыми я свободно общаюсь, но тут словно бетонная стена. Но всё равно её прикосновения к моей коже не были такими неприятными, как другие. Нахлынули все те эмоции, которые я тщательно запихивала куда подальше. Я положила голову ей на плечо, уткнувшись в русые волосы. В ноздри хлынул тот самый терпкий и в то же время свежий аромат духов. Даже голова закружилась… Можно так просидеть весь день? Хоть внутри и разворачивался ураган, но в каком-то смысле мне было совершенно спокойно. Да и ей, похоже, тоже. На секунду мне показалось, что мы стали дышать в унисон. Истерика успокоилась окончательно: мышцы расслабились, хватка ослабла, и я осторожно положила Елену Васильевну на кровать. С секунду я смотрела на расслабленное мраморное лицо с правильными идеальными чертами, потом осторожно легла на краешек кровати и осторожно коснулась её щеки. Потом рука переместилась на волосы. Они были нереально мягкими, словно шёлк. Она — живой человек или действительно фарфоровая кукла? Разве могут быть такие волосы у взрослого человека? Обычно такие бывают только у малышей. Мои пальцы зарывались в пряди волос.       Внезапно скрипнула дверь, и в палату вошла женщина довольно пышных форм с пушистой толстой косой каштановых волос. Я чуть не скатилась с кровати от неожиданности. Возникло такое чувство, что меня зажало между двух жерновов: с одной стороны учитель истории, с другой — учитель химии. Елена Васильевна приоткрыла глаза и перевела взгляд на мою руку, которая так и осталась у неё в волосах. Мои щёки вспыхнули алым пламенем, и я закусила губу, отводя взгляд. Стало как-то стыдно и одновременно приятно от того, что она заметила, что я переживаю. Но также просыпалась злость на Наталью Петровну, которая своим приходом разрушила тишину и покой. Елена Васильевна ночью плохо спала. Я видела и слышала, как она ворочалась, и спокойный сон ей нужен был как никогда. Елена Васильевна еле заметно улыбнулась мне и привстала на локтях. Мною снова овладело чувство того, что я совершенно лишняя, и я буквально вылетела из палаты, бросив тихонько «здравствуйте» и закрыв за собой дверь. Я спиной чувствовала взгляд Елены Васильевны. Он обжигал меня с головы до ног и концентрировался прямо между лопаток.