Запрещено

***

      Перемена казалась нереально долгой. Должен был начаться последний урок, но он никак не желал нас посетить. Я уже в полукоматозном состоянии от жары наматывала круги вокруг кабинета в ожидании того, когда нас, наконец, запустят. На улице под сорок жары, и я не преувеличиваю. Кондиционеры имеют только первоклашки, мы же, старшие из старших, должны приучаться ко всем суровостям жизни. Крики, визги, беготня — все слилось в один раздражающе громкий гул. Взгляд скользил по всему сразу и не фокусировался ни на чем конкретном. Казалось, я вот-вот растекусь по полу. Одноклассники так же страдали, как и я. Я случайно наткнулась на Машку. Та, в попытках найти себе хоть какое-нибудь дело, читала информационный стенд для сдающих Единый Государственный Экзамен, а если конкретно, то одноклассница пристально изучала бумажку с заголовком «Что нужно сделать в день сдачи ЕГЭ». Я тоже начала читать. Документ гласил, что нужно хорошенько выспаться, позавтракать пищей, содержащей глюкозу, проверить наличие документов и гелевых или капельных черных ручек, и еще куча всяких подпунктов.       — Тут не все написано, — я сначала не поняла, что это обращено ко мне. До меня это дошло только тогда, когда я встретилась взглядом с медово-карими глазами.       — Почему? Вроде, все есть… — пожала я плечами и снова уставилась на напечатанный зеленой краской текст.       — Тут нет пункта «поплакать». В этот «знаменательный» день обязательно надо поплакать!       — Давай допишем, — предложила я. Надо отметить, что во мне проснулась живая искорка, и я стала походить на кусок вяленого мяса куда меньше. — У меня как раз есть зеленый выделитель, — конечно, это смело можно рассчитывать как вандализм, но, с другой стороны, что плохого в том, что мы внизу допишем еле заметным зеленым выделителем еще один пункт? Мы же ничего ужасного не собираемся там чертить. Все прилично и жизненно.       Кончик выделителя заскользил по ровному прозрачному пластику, защищавшему бумагу с оригинальным текстом от таких, как мы. Одно мгновение и, если знать куда смотреть, можно увидеть аккуратно выведенное печатными буквами «поплакать». Щелкнула крышка выделителя. Дело сделано.       Довольные своей маленькой шалостью, мы с Манькой стояли и любовались. Правда, это продлилось недолго. Послышались чеканные шаги. Их я всегда узнаю. Через мгновение выделитель выпорхнул у меня из рук. Мы с одноклассницей аж подпрыгнули от неожиданности. «Ну вот и она — кара небесная.» — промелькнуло у меня в голове. Хуже того, что нас застукала на месте преступления буквально с орудием этого же преступления в руках завуч, может быть только то, что нас застукал бы директор. Елена Васильевна пристально смотрела на нас. Я старалась не отводить взгляда от ее глаз, что, собственно, неплохо выходило. Я знала, что Машка в этот момент, наоборот, готова засунуть свой парный орган с радужкой куда угодно, только чтобы не смотреть на историчку. Та, в свою очередь, продолжала сверлить нас взглядом, но, наконец, переместив свой взор на наш шедевр, почти неуловимо улыбнулась. Дальше же все было, как в замедленной съемке: она сняла колпачок выделителя и… аккуратно дописала номер пункта нашей приписки. В итоге вышло «4. 3. Поплакать». Затем она сунула орудие вандализма мне обратно в руки, щелкнула по носу и зашла в свой кабинет.       Сказать, что мы с Машкой остались стоять в афиге — ничего не сказать.

***

      Снова навалился этот школьный гам. Все куда-то бегут, всем что-то срочно надо… Я старалась не выбиваться из всего потока на лестнице и поднималась довольно медленно. Глаза слипались. Я готова была уснуть прямо на ступеньках. В окнах еще не рассвело, и от этого хотелось спать еще больше. Я одна такая? Почему все такие энергичные? Неужели их не грузит эта погода? Неужели все эти свинцовые тучи душат только меня? Грязь и слякоть засасывают тоже только меня? Вся эта серость засасывает только меня? Хотя, если честно, я не особо и хотела быть активной. Отсутствие светлого и яркого высасывает все жизненные силы, а если даже и выпадет светлый белый снег, то это вряд ли поднимет мне настроение. С недавних пор я боюсь его… Буду тихой — не будут обращать внимание. Лучше, когда тебя почти не замечают. После произошедшего мне именно это и требовалось. Отсутствие эмоций на моем лице стало моим любимым выражением.       Сегодня впервые после случившегося у нас история. Я эти две недели ничего не слышала о Елене Васильевне. Знакомых общих у нас с ней нет, не считая химички, которую я никогда бы не осмелилась спросить о самочувствии исторички. Номера я тоже не имела, да и не позвонила бы. Я мельком видела ее возле больницы, но, к сожалению, не имела возможности подойти. То странное ощущение предчувствия чего-то накатывало все сильнее и сильнее. Если она вышла, значит все хорошо, да? Ведь так? В ожидании этого урока я выучила последнюю тему от и до. Наверное, дословно пересказать смогу текст параграфов. Внутри было такое чувство, что она устроит тест. Не знаю почему, но я была в этом уверена. Я нервно расхаживала туда-сюда по коридору перед кабинетом истории. Никого не обходила. Сначала бегущие сталкивались со мной, но потом поток разделился и благополучно обходил меня. Ожидание звонка мучительно. Жилы внутри натянулись до предела. Казалось, вот-вот лопнут. Я просияла, когда, наконец, раздался трескучий перекатистый звонок. Коридор резко опустел, и остался лишь наш класс. Кабинет закрыт. Она обычно приходит до звонка. Что не так? Сердце тут же сбило свой ритм и оказалось где-то в районе горла. Что со мной не так, почему я так переживаю? Учителя болеют так же, как и мы. Это все из-за того, что я была замешана в той ситуации? И тут же заныло место, где были швы. Все уже зажило, но стоило мне вспомнить о произошедшем, будто снова вспороли на живую. Я понимала, что нельзя зацикливаться на том. Надо отвлечься, нужны новые эмоции, чтобы все это перекрыть. Пошел шепоток о том, что урока все-таки не будет. Я мысленно взвыла, умоляя о том, чтобы это было не так. Надо сказать, что одноклассники не обратили внимание на то, что я заболела вместе с историчкой, кроме тех, кто нас активно шипперил. Доходило до того, что, по их мнению, мы уезжали на курорт. Конечно, это бред, но все равно это напрягало. Одноклассники начали потихоньку расползаться подальше от кабинета, а я опустилась на небольшую банкетку напротив запертой двери и начала ждать. Сама того не заметив, я начала притопывать ногой в такт песни «Mad World», которая зазвучала у меня в голове. Отдавшись своему плееру в голове, я откинула голову назад, оперлась о стену, и постаралась отключиться от окружающих раздражителей. Не знаю, сколько я просидела, но в один прекрасный момент мой слух поймал знакомые шаги. Стук каблуков приближался ко мне, и я нехотя раскрыла глаза, и… тут же подскочила. Стройная фигурка с журналом в руках приближалась. Сердце практически добралось до ротовой полости и там бешено колотилось. С ней все хорошо. С ней все нормально. Даже на каблуках ходит. Я не могла отвести взгляд, хотя безумно хотелось сжаться в комок и спрятаться, ну, или хотя бы отвести взгляд. Волосы распущены и идеально уложены, бордовые брюки облегали стройные ноги, подчеркивая все, так сказать, достоинства, белая, тоже облегающая, блузка ярко контрастировала с брюками и так же плотно обхватывала тело, а поверх блузки был надет такой же бордовый пиджак. Лодыжки обхватывали тонкие черные ремешки лаковых туфель на не очень высокой, но, тем не менее, приличной шпильке. Глаза, как всегда, широко распахнуты. Тонкие, аккуратные стрелки лишь подчеркивали их красоту. Я поняла, что улыбаюсь до ушей только тогда, когда начало скулы сводить. Елена Васильевна тоже улыбнулась мне в ответ. Я уловила небольшое движение: ее рука чуть дернулась к животу, но почти сразу остановилась. Я знала, что она заметила, но Елена Васильевна продолжала мне улыбаться. На душе даже как-то полегчало. Она открыла кабинет, и я последовала за ней. Взяв стопку листов, она прошла в один из проходов. Я также заметила, что она как-то странно прихрамывает на правую ногу. Ее что-то беспокоит? Швы неправильно срослись? Образовался рубец? Тянет? В голове маленькими серебряными молоточками застучали острые беспокойные мысли. Она тяжело опустилась на стул и пристально посмотрела на меня. Я же расположилась на последней парте дальнего ряда от учительского стола.       — Где остальные? — голос учительницы был ровным, спокойным, впрочем, как и раньше. Все те звонкость, легкость, которые были в больнице, несмотря на то, что произошло, словно бы и не появлялись.       — А… — не знаю почему, но я растеряла свои мысли. — Они в холле, внизу, наверное. Подумали, что не будет урока. Но я им сейчас напишу, — поспешила добавить я и тут же впендрилась в телефон.       Через пару минут в кабинет ввалился шумный класс и начал рассаживаться. Только вот их остановила Елена Васильевна и велела рассесться так, как скажет она. Мне пришлось сменить место дислокации. Переселили на первую парту прямо перед учительским столом. Черт… Делать нечего, пришлось пересесть. Никто не осмелился возражать. Слышались со всех сторон лишь обреченные вздохи, когда начали раздавать листочки с тестом. Я, не задумываясь, поставила галочки около, как я считала, правильных ответов и самой первой сдала листок. Елена Васильевна сидела большую часть теста у себя за столом. Никто не осмеливался и думать о списывании. Я отчетливо ощущала на себе ее взгляд, но усердно старалась не смотреть на нее. Надо себя отвлечь. Как только все вернулось на круги своя, произошедшее начало казаться страшным сном. Надо перекрыть это новыми ощущениями. Пойти на сегодняшнюю дискотеку? Нет, пойти на дискотеку и напиться! Именно так! На душе немного полегчало, но тут же проснулось мое природное смущение. Я никогда не танцевала на дискотеках, а когда приходилось петь на сцене, то я становилась бордовой, как спелая вишня, и тряслась, как осиновый лист. А про алкоголь я вообще молчу. Мой организм в свои семнадцать употреблял его только в кондитерских изделиях. Надеюсь, вещества, имеющие в себе гидроксогруппу, помогут справиться со стеснением.       Прозвенел звонок, и все, как один, встали и ручейком потекли к выходу. Елена Васильевна тоже встала и пошла к двери. Я же долго возилась с рюкзаком и поэтому шла последней. Перед самым моим носом темно-красная дверь захлопнулась. В тот же момент мое сердце рухнуло куда-то к литосферным плитам. Хлопок неожиданно прервал все мои размышления о том, как лучше развеяться. С глаз словно пелену содрали: до этого все мои действия были на автомате. Я не обращала внимание на то, что рассказывала учительница, о чем переговаривались одноклассники, и даже не заметила, как писала конспект, но теперь я словно проснулась. Елена стояла передо мной практически вплотную. За счет шпилек она была чуть выше меня, и пришлось поднять голову немного вверх. Дыхание перехватило. Даже не перехватило, а показалось, что кто-то шнурок на шее у меня затянул. Что ей нужно? Ее зеленые глаза смотрели пристально, прямо в мои. И снова показалось, что Елена Васильевна смотрит куда-то совсем не в глаза. Гипнотизирующий взгляд… Почему она молчит? Я начала ощущать, как заливаюсь краской. Мои губы слегка приоткрылись и, я уверена, что заметила, как ее зрачки расширились. У меня начала кружиться голова. Аромат духов Елены Васильевны действовал на меня получше эфира. Ее выражение лица было одновременно расслабленным и напряженным. Как человек может это все совмещать? Почему она на меня так смотрит? О чем-то хочет попросить? Или спросить? Но не знает как? Невыносимо стоять под таким взглядом… Обычно светло-зеленые глаза потемнели и казались почти черными… Хотелось убежать или провалиться сквозь землю, но ни то ни другое я сделать не могла.       — Вас что-то беспокоит? — наконец выдавила я и удивилась своему охрипшему голосу. Ее хромота, расширенные зрачки и странное поведение… Что-то не так после операции? Но я тогда тут причем? Я не врач, не хирург, не терапевт…       — Ам-м-м… Нет, — кажется, она не ожидала от меня этого вопроса и, буквально, я застала ее врасплох. То отрешенное выражение, пристальный взгляд — все это в миг исчезло, словно ничего и не было. А может и правда ничего этого и не было? Мое воображение разыгралось? Просто, может, во мне проснулось чувство того, что я должна все контролировать, и обязательно именно я знаю и замечаю то, чего не замечает больше никто, и что я всем могу помочь, и всем я нужна? — Прошу, сядь, — ее голос стал обычным, ровным, спокойным, с теми чудесными нотками теплоты. Я повиновалась и села на краешек ближайшего стула. Елена Васильевна села рядом со мной. Тоже на краешек. Спина была прямой, как струна, руки лежали на сдвинутых коленях. Как мне показалось, слишком уж прижатых друг к другу. Челка аккуратно уложена, а волосы откинуты назад. Пробившийся сквозь плотные тучи, луч освещал пряди, просвечивая их и создавая ощущение того, что это вовсе не волосы, а мед. Текучий, золотистый, насыщенный… — Как ты себя чувствуешь? — зазвенели бусинки искренности, согревающие душу.       — Хорошо, спасибо, — пробормотала я, наконец, сумев отвести взгляд. Неприлично так таращиться на человека. Внутри у меня расплылась улыбка Чеширского Кота от того, что вернулась та теплота и непринужденность в ее тоне, только вот я, как и прежде, безумно смущаюсь и ничего с собой поделать не могу. А так хочется вести себя с ней так же свободно, как и она со мной… — А вы как? Швы не беспокоят? Я… заметила, как вы прихрамываете, — не знаю зачем, но я начала оправдываться. Не хочу, чтобы она думала, будто я за ней слежу, но и мысль о том, что можно, не нарушая этикета и своих собственных «барьеров», показать Елене Васильевне, что я беспокоюсь о ней, меня безумно манила. Хотя, нет, все-таки, я немного нарушила барьер. Иначе меня не мучили бы эти размышления.       — Ты слишком наблюдательная, — это было сказано с неким подстебом, но и с улыбкой. — Не переживай, все хорошо. Просто небольшой дискомфорт там, где была рана. Все хорошо, не волнуйся, — почему она так говорит? Я не… Я не волнуюсь вовсе. Или волнуюсь? Нет, ну, я, конечно, переживаю, но я же не показываю этого… И только тогда я поймала себя на том, что заламываю пальцы, а мои глаза, словно загнанный зверек, мечутся туда-сюда.       — Это замечательно, — я расплылась в улыбке.       — Ленка, с тобой точно все хорошо? Ты бледная и уставшая, — Елена Васильевна коснулась моего запястья и наклонилась ближе. Дыхание перехватило. Возникли два абсолютно противоположных желания: встать и уйти, и сидеть вот так, и не шевелиться. В последнее время столько всего противоположного стало происходить. Я и не знала, что это вообще возможно в таких сочетаниях. — Послушай, тебе нужно забыть о том, что было. Ты не представляешь, как я хочу, чтобы это произошло, — что? О чем она? Почему она так говорит? Даже не так. Откуда она узнала, что я переживаю по этому поводу? — Мне очень жаль, что тебе пришлось все это пережить. И, знаешь… — она закусила губу и, наконец, опустила взгляд на свои руки, который до этого был обращен на меня. Я ощущала его каждой клеточкой своего тела, — как бы это не звучало по-детски, прости меня за мое поведение, — я видела, как эти слова давались ей с большим усилием. На пухлой губе выступила капелька крови. Неужели она думает, что я обижаюсь на ее поведение тогда? Действительно, сейчас она очень похожа на провинившегося ребенка. Только вот это уже совсем не детские вещи…       — Елена Васильевна, вам не нужно извиняться. Я понимаю, что для вас… — тут я оборвала себя, подумав, что не стоит говорить о потерянном ребенке, но это должно закончиться. В этой истории должна быть поставлена, наконец, точка. — Я понимаю, что для вас этот ребенок был очень дорог, и мне, правда, очень жаль, что вы его потеряли. И вам не нужно извиняться за то, что тогда произошло. Также вам не нужно думать о том, как я себя морально ощущаю, так как все это произошло не специально по вашему желанию. Это стечение обстоятельств, значит так должно было случиться. Значит мне это нужно было пережить. Я благодарна за полученный опыт. Это помогло мне четко определиться с тем, чего я хочу от жизни. Забывать это не нужно, — я говорила твердым, уверенным, но не грубым тоном. Елене Васильевне не нужно знать, что я хочу заглушить все те эмоции, которые, как мне кажется, никогда сами не успокоятся. — Вам не за что извиняться, — снова повторила я. Ну, а что мне еще ей сказать? Все равно, что было, то было, и никуда от этого не деться.       — Почему ты такая?.. — вздохнула Елена Васильевна. Какая я? Ненормальная? Спокойная? Только не спокойная. Точно не спокойная.       Я снова улыбнулась ей и взяла руку в свою. Кожа теплая, бархатная… Чистый фарфор. Она в ответ сжала мою, и я подняла взгляд. Снова встретились. И снова эти темные глаза и огромные зрачки. Или это от того, что свет идет со стороны ее спины? Как бы то ни было, я не могла прекратить всматриваться, собственно, как и она сама. Мурашки побежали по всему телу. Моя неприязнь к прикосновениям совсем уснула, забыла о том, что сейчас она должна бунтовать. Да и я не надолго забыла, что передо мной учитель. Это просто привыкание к таким неформальным беседам? Мне до этого казалось, что Елена Васильевна не испытывала неудобств передо мной, но после ее извинений я поняла насколько ей было трудно. По сути, ее ученик вторгся в личную жизнь без ее воли, да еще не просто в небольшую историю, а в действительно серьезное дело. Вся та легкость была лишь только для того, чтобы скрыть те переживания. Прекрасная выдержка. Превосходная игра. Если бы не этот диалог, то я бы и не задумалась об этом в таком ключе. Это как самый улыбчивый человек на самом деле рыдает в душе. Так и с Еленой Васильевной: открытый человек в душе на самом деле в оковах своего разума. Вот бы и мне овладеть этим. Ей всего двадцать пять, а она так умело управляет собой.       И все-таки, какая я в ее глазах? О чем она говорила? Какая я? Что ее так удивило? Любопытство закипало у меня в жилах. Однако, спросить я так и не осмелилась. Эта обстановка... Словно тепло обволакивает каждую клеточку моего организма. Так комфортно в обществе Елены Васильевны... Интересно, ей так же хорошо, как и мне? Очень надеюсь, что да.       Раздался стук в дверь, словно из ушей вынули беруши. В коридоре слышались крики, разговоры и беготня. Я и забыла, что вообще должна переживать по поводу того, что мне надо успеть на следующий урок. Так не хочется покидать этот кабинет… И так не хочется, чтобы в этот маленький, теплый, восхитительный мирок, в этот уютный пузырь тишины кто-то заходил. От стука мы обе подпрыгнули, отпустив руки, вскочили со стульев, как ошпаренные. Я вновь ощутила, как мои щеки краснеют, но когда я заметила, что и Елена Васильевна тоже покраснела, у меня порозовели и уши… Елена Васильевна покраснела… Ладно я, я всегда краснею, это нормально, все уже привыкли, но историчка… Которая всегда держит себя под непринужденной маской… И опять я попала в капкан стереотипов. Все люди умеют краснеть. Но почему она покраснела? И сейчас она смотрит в пол. Она смущена? Надо же… В кабинет просунулась блондинистая голова Ксю. Карие глаза сверкнули любопытством. Я, бросив тихое «до свидания», подхватила рюкзак и быстрым шагом вышла в коридор за Ксю. Краем глаза я заметила, как из-под ресниц Елена Васильевна провожала меня взглядом. В груди что-то защемило и внутри заныло, завязываясь в узлище.       — О чем вы разговаривали? — девушка явно была возбуждена тем, что я осталась так надолго с историчкой.       — Да так… Насчет экзаменов надо было, — отмахнулась я. — Ты идешь сегодня на дискотеку? — постаралась я отвести разговор от того, что сегодня произошло.       — Конечно! — с энтузиазмом ответила та, и понеслось…       Пока мы поднимались на четвертый этаж, я прослушала подробный рассказ о том, как Ксю накрасится, сколько теней наложит, какой толщины сделает стрелки, какое платье наденет, какую толщину колготок возьмет и почему, какие шпильки наденет, и все в этом духе. Когда дело дошло до нижнего кружевного белья, я не выдержала и остановила.       — Ксюха, подожди… — я набрала в грудь побольше воздуха и, подождав несколько секунд, выпалила. — Принеси, пожалуйста, что-то спиртное и покрепче с собой вечером. Я хочу попробовать, — глаза одноклассницы тут же округлились. Она смотрела, не моргая, словно я какое-то диковинное животное. Хотя, учитывая, что я никогда не говорила такого, наверное, так и было.       Здравый смысл во мне тихонько шептал, что не стоит пить, не стоит идти на дискотеку, а лучше сесть и делать уроки на понедельник, чтобы в воскресенье отдохнуть, но сейчас я предпочту последовать совету безрассудства, которое вопило о том, что надо набухаться и забыться. Действительно ли это нужно? Да. Нужно. И как можно скорее. Интересно, кто сегодня будет дежурить? Обычно, по школе дежурят все, а в самом зале только классные руководители. Дискотека только для девятых, десятых и одиннадцатых классов. Значит и Елена Васильевна будет там. Интересно, какой шанс, что я ее встречу? Пять девятых классов, три десятых и четыре одиннадцатых. Каждый укомплектован по двадцать пять — тридцать человек. Значит всего около трехсот пятидесяти человек. Не так уж и мало… Только вот не знаю, хочу ее увидеть или нет.