Запрещено

      Я, словно пуля, вылетела из палаты. То относительное умиротворение было разбито вдребезги и рассеяно по всему миру так, что теперь его никогда больше не собрать… Правда, я продолжала ощущать аромат духов Елены Васильевны. Всегда нравился этот запах, и я всегда знала, где и когда она была в школе по этому шлейфу. Почему химичка приехала именно сейчас? Мои щёки продолжали пылать, и мне казалось, что на пару миллиардов лет они вполне могли бы заменить солнце. Прислонившись к холодной стене лбом, я постаралась прислушаться к тому, что происходит в соседнем помещении, но это было совершенно бесполезно, ибо вокруг кипела больничная жизнь. Слышались лишь неразборчивые голоса, но слов не понять. Я тихонько опустилась на лавку в коридоре. Почему я вышла? Сама не знаю. Ведь это и моя палата, и я совсем не обязана была выходить… Неужели все эти установки настолько сильно въелись в моё сознание? Там, где два учителя, ученику нет места. В глазах жутко защипало и, наконец, они появились… Слёзы. Я буквально захлёбывалась ими. Не знаю, почему я разревелась. Внутри всё словно разорвалось. Проснулась какая-то обида. Даже не знаю, из-за чего. А может, это была вовсе и не обида. А может, это просто все накопившиеся эмоции за вчера и сегодня. Я ощущала себя ужасно подавленной. А что, если они рассмотрели мой выход, как… ну, не знаю… Это очень странно, и до этого может додуматься лишь подросток, но вдруг они подумали, что у меня, ну… р-романтические… ч-чувства? Я мысленно умоляла, чтобы они и краем уха не слышали разговоры моих одноклассников, которые шипперили меня с историчкой. Стало ещё хуже. На душе кошки не то что скреблись — они внутри всё раздирали. Почему такие странные чувства? Почему я реву? Слёзы ручьями катились по щекам, скатывались на шею и капали на футболку. И вновь поплыли картины вчерашнего дня, только на этот раз все цвета стали крайне яркими, расплывчатыми и режущими глаза. Красный становился настолько невыносимым, что в голове начинало пульсировать. Я схватилась за голову, сильно сжимая виски и морщась. Картины даже и не думали исчезать. Нельзя давать истерике развернуться на всю катушку. Мне нельзя плакать. Мне не надо позволять себе подобные вещи. Я должна уметь держать себя в руках. Я не должна реветь из-за того, что было вчера. Врачи не имеют права на такие вещи. Пройдёт совсем немного времени, и я сама стану хирургом, который начнёт зашивать такие же раны, как у Елены Васильевны на ноге, производить резекции, удаления, ушивания и прочее. И я не должна позволять своим эмоциям брать верх. Никогда. Только не из-за таких вещей. Я постаралась взять себя в руки. Но слёзы душили еще сильнее. Мой разум рисовал новые и новые сюжеты, варианты развития событий, заканчивающиеся совершенно не так, как всё произошло на самом деле. Одновременно и страшно, и обидно, и стыдно, и почему-то в придачу ко всему берёт злоба. Так, всё, хватит! Я глубоко вдохнула и задержала дыхание. Меня трясло. Трясло до икоты. Сжала ладони настолько, что костяшки побелели, и выступили мелкие капли крови на тыльной стороне запястья. Руки жутко дрожали.       Я продолжала сидеть на лавке, откинувшись назад и смотря куда-то вверх, не сосредотачиваясь ни на чём конкретном. Знаете, иногда сидишь, смотришь в никуда, выгоняешь все мысли из головы и сидишь, не двигаясь, и через время наступает такое состояние, когда все окружающие звуки сливаются в сплошной писк, в глазах начинают летать мушки, а внутри, кажется, появляется вакуум? Я наслаждалась именно таким состоянием. После слёз где-то глубоко внутри родилась какая-то успокаивающая эйфория, капля радости. Я бы так просидела, наверное, до того момента, когда химичка вышла из палаты, но мимо моего носа прошествовала какая-то бабулька с тарелкой чего-то съедобного в руках. Мой желудок взбунтовался и начал выписывать пируэты, сопровождая их серенадами, обращёнными к великой и вкусной еде. Я не ела сутки, и сейчас мой желудочно-кишечный тракт был готов вылезти из меня и, подобно удаву, проглотить эту бабку вместе с тарелкой. Надо сходить в столовую… Самой поесть и принести завтрак Елене Васильевне. А где тут столовая? Судя по запаху и людям, возвращающимся из противоположного крыла здания с едой, столовая расположилась именно в той части. Тяжело вздохнув, я встала с лавки. Бок прошибло резкой болью. Даже показалось, что там треснул шовный материал. Я медленно поплелась по коридору в надежде получить долгожданную еду для себя и исторички. Пройдя пару метров, я вспомнила, что нужна своя посуда, которая лежит у меня в палате, а у Елены Васильевны её вообще нет. Моё непонятное нежелание войти в комнату не позволило забрать посуду. Постояв с полминуты, я продолжила своё далекое путешествие. Столовая оказалась совсем маленькой по меркам столовых: пять квадратных столиков, пять холодильников, окно, в котором выдают пищу, и большой аквариум с золотыми рыбками и сомами-чистильщиками. Людей тут было мало, и очереди в счастливое окошко не было. Слёзно умоляя дать больничную посуду, я таки получила завтрак. Для себя любимой был получен кисель, а для Елены Васильевны — каша и чёрный чай. Свой скудный завтрак я буквально проглотила в этой столовочке, а завтрак учительницы медленно понесла в палату. Мой голод и не думал проходить; наоборот, разыгрался аппетит, и на все движущиеся и не движущиеся предметы я смотрела, как на потенциальную еду. Чувствую себя каким-то маньяком, страдающим булимией. Овсянка, которая больше похожа на какую-то резину, пахла для меня лучше, чем шашлык, хотя я с детства её терпеть не могла. Как же меняются вкусы и взгляды под тяжестью обстоятельств… Я буквально гипнотизировала чай. Мне казалось, что я чувствую, как этот кисель медленно собирается в желудке, а потом потихоньку стекает в слипшийся кишечник. Аппендэктомия, наверное, самая неприятная из простых операций, если можно так выразиться. Практически ничего не болит, самочувствие нормальное, а есть, собака, только нетвёрдую, разжиженную пищу!       Сама не заметила, как доползла до своей палаты и остановилась… Что-то мешало войти. Я переминалась с ноги на ногу, ожидая непонятно чего. Это и моя палата, и я совершенно не обязана выходить, когда к соседям приходят посетители. Я тихонько толкнула дверь и вошла в комнату. Химичка сидела на кровати вместе с Еленой Васильевной. Они о чём-то тихонько разговаривали. Я поймала на себе взгляд ярко-зелёных глаз, от этого взгляда у меня мурашки по коже побежали. Ну зачем она так странно смотрит на меня? Осторожно поставив тарелку и кружку на тумбочку, я нырнула в свою кровать, под своё тёплое одеялко и отвернулась к стене. Снова меня сковало неудобство. Учителя перестали разговаривать. С полминуты висело напряжённое молчание. Меня так и тянуло повернуться, что-то буквально тянуло за плечи и шею. Но, наконец, Наталья Петровна заговорила:       — Ладно, Ленки, поправляйтесь, а мне нужно успеть ко второй смене. В общем, Лена, в сумке все необходимые вещи, как просила, — так непривычно слышать, как к историчке обращаются вот так и называют Леной. Наталья Петровна, вздохнув, встала и тяжело пошла к выходу. А потом тихонько хлюпнула дверь.       Я тихонько попрощалась, но не уверена, что она меня услышала. Снова воцарилась тишина, звенящая, мучительная и неудобная. Такое ощущение, что это из-за меня и мне же надо что-то сделать. Я осторожно повернулась на другой бок. Елена Васильевна полусидела, перебирая край одеяла, искоса поглядывая на завтрак и на меня, отчего я поёживалась. Почему мне неудобно становится, когда она на меня смотрит? Она же просто смотрит, даже не говорит ничего… А я поделать ничего не могу, начинаю прятать глаза и потихоньку наблюдать: смотрят на меня ещё или уже нет. С минуту мы играли в «тайные гляделки», и я, наконец, не выдержала и села.       — Елена Васильевна, вам нужно поесть.       — Я не… не хочу. Возьми, — она аккуратно передвинула тарелку ближе ко мне.       — Мне нельзя. У меня же аппендицит был, — ох, какие внутри меня шли бои… Здравый рассудок твердил, что нельзя, а огромная хотелка вопила, что желает еды. И побольше. Наверное, у меня на лбу вспыхнула вывеска, написанная огромнейшими буквами «ХОЧУ ЕСТЬ!», но тихий разум всё равно победил. Женщина закусила нижнюю губу и посмотрела виновато. Неужели она чувствует себя виноватой потому, что ей нужно есть, а мне нельзя? В некоторых вещах она умнейший человек, всегда знает, что лучше, что ответить, а иногда всё это бесследно улетучивается, и историчка наша становится глупее школьников. Надо отметить, что это я поняла только за последние сутки. — А вам нужно восстанавливать силы, — я встала, взяла тарелку и подошла к ней. Несколько секунд она смотрела на меня со странным, озадаченным выражением, но всё-таки взяла.       В этот момент я почувствовала себя как-то очень необычно: постоянно учителя заботятся о нас, заставляют что-то делать для нашего блага, чего делать не хотим и не понимаем смысла тех или иных действий. Кажется, выпал мой ход… Ещё один небольшой барьер вместе со стереотипом рухнул. Елена Васильевна снова стала похожа на маленькую девочку. Девочку, которая ещё глупенькая и наивная. Понимаю, что нельзя так говорить про человека, который почти на десять лет старше меня, закончил институт и преподаёт мне историю и общество в школе. Но тем не менее, она сейчас выглядела такой наивной… Но тёмное пятно её личной трагедии всё равно маячило то где-то сбоку, то сзади, внутри разыгралось какое-то чувство заботы и ответственности. Именно ответственность разыгралась. Я сказала ей про последствия вчерашнего, значит я и должна следить за тем, как она ведёт себя, как она себя чувствует. Не знаю, как это объяснить… Просто такое чувство, что я не должна оставлять её сейчас, но имею ли я право? Конечно нет! Я всего лишь её ученица! И то, что произошло, не означает, что мы с Еленой Васильевной станем друзьями. От осознания того, что, по сути, я ничего не могу сделать, становилось тошно. Она улыбнулась мне и похлопала рукой по кровати, приглашая сесть. Я продолжала видеть в каждом её действии, в каждой её жесте ту нотку траура. Глаза не плакали, губы не дрожали, она казалась такой открытой и отчасти жизнерадостной, но главное слово тут «казалась». Во всём этом блеске я видела те маленькие крупицы, которые то тут, то там мелькали маленькими мушками, кажущимися помехами. Люди не обращают на это внимание, но я знала, куда смотреть. Я сама веду себя так. Для окружающих людей я светлая, белая и пушистая, но мало кто знает, что в душе бушует ураган. Никому и дела нет, что я могу скрывать свои эмоции вместо того, чтобы получать ложные сочувствия. Я смущённо улыбнулась и присела на кровать. Елена Васильевна подвинула ноги и сказала, чтобы я залезала нормально. Я села по-турецки, но опёршись спиной о крыльцо кровати.       — Ленка, послушай… О том, что произошло вчера и сегодня… Никто из учеников не должен знать. Да и учителей, кроме Натальи Петровны, и завучей. И вообще, не говори об этом посторонним, пожалуйста, — она смотрела на меня умоляющим взглядом. Только вот дело в том, что я и не хотела никому рассказывать. Неужели есть те, кто хвастался бы тем, что засовывал пальцы, а точнее чуть ли не всю кисть в рану учителя, а потом потерял сознание от банального воспаления аппендицита? Да и зная свой класс и его способности к шипперству… Лучше, чтоб им и в голову не взбрело то, что мы с историчкой лежали вместе в одной палате несколько дней, и что у нас с ней произошло столь тесное знакомство, а точнее моё знакомство со средой её организма посредством остановки артериального кровотечения, но так как половину слов одноклассники не поймут, они сосредоточатся только на первой части.       — Елена Васильевна, неужели вы думаете, что первым делом после того, как я вернусь в школу, будет подробнейший рассказ о моих приключениях? Я прекрасно понимаю, что это совершенно не моё дело, значит и права такого не имею. Да и в принципе, это меня не касается. У вас своя жизнь, у меня своя, и… — в моей голове это звучало намного лучше, но как только мысли переродились в звуковые волны, это возымело совершенно иной смысл. Слова слетели с какой-то обвинительной интонацией, и я буквально прикусила язык. Во рту разлился металлический соленый привкус и такой же металлический запах проник через носоглотку в ноздри. К горлу резко подкатила тошнота. У меня был такой перепуганный вид, что она осторожно села и подвинулась ко мне, отставив полупустую тарелку.       — Извините, пожалуйста…       — Я не имела ничего такого в виду. Это ты прости меня. Если бы не я, сидела бы сейчас на уроках спокойно и не носилась бы со мной.       — Я не ношусь… — тихонько промямлила я.       — А что ты делаешь? Ты не должна сейчас сидеть со мной, не должна была говорить мне то, что сказала. Нет, подожди, — остановила она меня, когда я только открыла рот, — я действительно тронута тем, что ты мне сказала. Мне правда от этого легче, — я очень сомневалась в том, что она говорит правду, хотя она мне никогда и не врала, но выглядело именно так, будто она меня просто успокаивает. — Ты мне веришь? — словно прочитав мои мысли, спросила Елена Васильевна, заглянув мне прямо в глаза. Мурашки побежали по коже от этого взгляда. Я словно не была готова, словно не захлопнула какую-то дверцу у себя внутри, куда никому нельзя смотреть, да и никому и не удавалось ещё поймать такой момент, когда она осталась открыта. — Ты не должна приносить мне завтраки, а тем более смотреть и находиться рядом, когда меня тошнит. Ты не прислуга и даже не родственница. У тебя нет обязанности это делать.       — Елена Васильевна, вы снова начинаете эту песню? Вы понимаете, что я не могу не делать этого, потому что всё равно кто-то это должен сделать, а с вами сейчас никого нет. Мне не трудно, а вам нужна помощь.       — Спасибо тебе за это… Спасибо, что возишься. Мне правда ужасно неудобно. И я не знаю, как тебя отблагодарить.       — Пять во втором полугодии по истории, и мы с вами квиты, — я с трудом подавила слёзы и сама не заметила, как это всё слетело с моих губ.       Елена Васильевна только рассмеялась и обняла меня за плечи. Я впала в ступор от неожиданности. Как быстро всё меняется… Она сначала осторожно положила голову на моё плечо, ну а потом обняла крепко-крепко и улыбнулась. Словно током прошибло. Я неуверенно положила руку ей на плечо и тоже обняла. Ну почему жизнь так резко меняется? Ещё вчера я и подумать о таком не могла, а сейчас не знаю, что и думать…