Запрещено

      Все выходные я не прекращала думать о том, что произошло на дискотеке. И то лицо… Те глаза… Словно я предатель. Но, блин, почему?! Я — подросток, и я должна делать такие вещи! Что в этом плохого? Я же контролирую то, что делаю! Почему мне всё это время безумно стыдно? К счастью, звонков из школы не было, да и Таракан тоже не звонил. Если бы Елена Васильевна рассказала, то уже бы началась суматоха. Раз тихо, значит не сказала. А должна была… Или из-за выходных? Да нет… Должна была сразу сказать моему классному руководителю, а тот не стал бы ждать до начала недели и казнь начал бы в тот же вечер. Комаров тоже не писал. Ксю, правда, допытывалась по поводу того, что я сбежала, не сказав ей ничего, и в конечном итоге не придя на ночевку. Сначала было огромное желание все выложить, но, подумав, поняла, что все это нужно рассказывать не в ВКонтакте, а в живую. И пожалуй, не стоит упоминать о том, что застукала нас Ленка. Иначе родился бы фанфик о том, как Ленка Ленке изменила с любимцем Ленки. И «зачитываться» начал бы не только мой класс, но и вся старшая школа. Да и это не столь важно.       Вибрация телефона понемногу вытаскивала меня из сладостной и теплой темноты сна. Нащупав на подоконнике злосчастный аппарат, я, не разлепляя глаз, по памяти стукнула по экрану, вырубая шум, который раздражал мои нежные спящие рецепторы. Черт бы побрал эти занятия с восьми утра! Зимой так вообще, как крот живешь: по темноте выползаешь из дома, по темноте возвращаешься… Тяжело вздохнув, я разлепила один глаз. Темнота… Только тусклый свет фонарей лился в большое окно моей комнаты, очерчивая шкаф, компьютерный стол, фортепиано, полку и другие атрибуты моего интерьера мягкими, еле различимыми контурами. Вся эта ночная обстановка совсем не соответствовала половине седьмого утра. Такое ощущение, будто какой-то дебил решил разбудить меня в два часа ночи. Хотя, почему будто? По сути, так и есть. Только в роли этого дебила уроки. Одеяло многотонным грузом давило на мое расслабленное, еще спящее тело, не желая отпускать в этот жестокий, мрачный и серый мирок. Иногда мне казалось, что только это одеялко меня и любит, и только оно обо мне заботится. Но, увы, делать нечего. Нужно собираться. Я буквально скатилась с кровати на паркетный пол. Холодно. Только приняв вертикальное положение, я поняла, что у меня кружится голова. Пару раз моргнув, я ощутила боль в глазах, как будто песка насыпали. Пряди волос прилипли ко лбу, впрочем, так же, как и моя пижама к коже. Мне снова снились кошмары? Не помню… Может и хорошо, что не помню? Почему глаза болят? Ощупав веки, я поняла, что они нехило так опухли. Я опять плакала во сне. Горло саднило, а во рту поселилась противная горечь. Я включила ночник и встала. Кровать была, словно после урагана: простынь сбитая и скомканная лежала в районе ног, подушка смятая и запиханная в щель между кроватью и стеной. У меня была бурная ночь? Судя по масштабам увиденного — очень. Почему я не ощущала этого?       В последнее время меня мучают кошмары, которых я даже не помнила. Но пугает не это. Ведь все когда-нибудь видели кошмары. Видели, но не помнили их, хотя отчетливо осознавали, что это были именно кошмары. Больше всего пугало то, что я не ощущала ничего. Родители несколько раз будили меня, потому что я кричала, но я не помнила этого, словно вообще не я была. Я могла плакать во сне, кричать, биться, получая синяки, но мне это не мешало спать. То есть, я не просыпалась от боли или собственного вопля. Я просто не чувствовала и не слышала. И кожа моя после сна некоторое время оставалась онемевшей. Может, мне пора наведаться к психологу? Или к неврологу? А лучше и к тому, и к другому. Вздохнув, я подошла и выглянула в окно. Снег укрыл землю. Ветви деревьев, словно кто-то перекрасил. В мелькающем свете фар проезжающих машин эти ветки блестели алмазами и серебром. Какой-то искусный ювелир-сказочник, видимо, всю ночь старался. В воскресенье те маленькие белые островки, что нападали за ночь с субботы на воскресенье, растаяли, оставив лишь противные лужи. Как что-то волшебное может так быстро превращаться в мерзость? Хотя, и в жизни так же… Нечто красивое, если что-то становится не так, превращается в кучку отвратительной грязи. В эту же ночь вновь выпало сие природное серебро. Надо же, вновь много. Вид из моего окна напоминал вид из больничного в коридоре. Тоже полотнище снега, тоже виднеются темные, припорошенные еловые лапы, напоминающие костлявые, измученные ревматизмом, крючковатые руки Бабы Яги, тоже сумрак. Разница лишь в том, что это другой город и то, что произошло — уже произошло и не вернется.       Понедельник. Школа. Хоть и были выходные, но все ученики ходили с уставшими, а иногда и измученными выражениями лиц. Первый урок — стрельба. Избавившись от верхней одежды, я обула идеально белые кеды с вышитой ярко-алой розой на внешней стороне «Алые кровавые розы раскинулись по белому полотнищу снега» — тут же промелькнуло у меня в голове. Крепко зажмурившись, я смогла отогнать эти образы и взять себя в руки. Так не хотелось спускаться в этот подвал. Мерзко и, почему-то, страшно. Стыдно, что Елена Васильевна увидела меня в таком амплуа… Судя по выражению лица учительницы, она была обо мне другого мнения. А если бы это была, скажем, математичка? Она бы тоже так посмотрела на меня? И меня ее взгляд и тон тоже бы так задели? Наверное… Мысли-мыслями, рассуждения-рассуждениями, а на урок тащить свою бренную тушку нужно. Я пересекла первый этаж вместе с потоком старшеклассников. У них тоже стрельба? Ох, не люблю такие кучковые уроки… Тогда не хватает времени, чтобы все постреляли, а в моей ситуации мне очень нужно во что-нибудь выстрелить. Даже бумажная мишень вполне сгодится. Хорошо успокаивает. Я быстро спустилась вниз и примкнула к ожидающей учителя толпе. Слава богу, другие людишки прошли мимо. По-видимому, у них занятия в «мягком» зале. Ну и отлично. Глазами я начала искать две блондинистые головы: одну с длинными и немного вьющимися волосами, другую с короткими и жесткими. Одной голове нужно рассказать, излить душу, а с другой серьезно поговорить. Первую нашла практически сразу и, протиснувшись сквозь толпу сонных и помятых одноклассников, дернула за рюкзак. Мда… Ксю выглядела тоже довольно неважно. Мешки под глазами, бледное лицо, тусклый взгляд и совершенно красные белки. Кажется, помимо дискотеки, у нее еще развлечения были на этих выходных. Чудесно… Стоит ли ее тогда все этим грузить? С одной стороны, она сейчас уставшая, вообще никакая, а с другой стороны, она же мне голову свернет, если не расскажу как можно скорее.       Ксюха внимательно осмотрела меня и вопросительно вскинула бровь. В этот момент я поняла, насколько мне нужно с кем-нибудь поговорить. Внутри все забурлило так, словно кинули кусочек сырого мяса в пробирку с перекисью водорода*. Конечно, когда поделишься с человеком, то и не так тяжело становится. Как там говорится? Горе на двоих — уже не горе, а так, неприятность? Хотелось рассказать обо всем, что случилось за последнее время. И о том пропущенном уроке биологии, и о больнице, и о дискотеке… Обо всем, что меня тогда тревожило. С одной стороны, я обещала, что не скажу, что все это связано с историчкой, а значит, по сути, я могу рассказать, но не указывать имени Елены Васильевны, а с другой стороны, если я так сделаю, то есть огромный шанс, что моя подруга обо всем догадается. Рискнуть? Или не рискнуть? Или просто рассказать так, как я и собиралась: только о Комарове и без указания личности того, кто застукал? Нет, конечно, с Ксю мы дружим чуть ли не с пеленок. Ее родители вместе с моими работали и работают в одной, довольно богатой фирме, занимающейся продажей, установкой и программным обеспечением медицинского оборудования. Куча командировок и нас часто оставляли то с моими предками, то с ее. Зависело от того, кто уезжает. Я была уверена в Ксении, но все равно не могла переступить через себя и все рассказать. Понимала, что надо, но не могла.       — Привет, — я обняла одноклассницу, пряча свое лицо ей в волосы. В тот момент мне казалось, что выражение мордахи вот-вот все выдаст. — Мне нужно поговорить с тобой наедине. — я взглядом указала на окружающих.       Взгляд Ксю тут же просиял. Заиграли те самые огненные искорки в глазах. Наверное, это и есть главное отличие между нами: она такая активная, живая, всегда веселая, всегда ко всему готова, я же — полная противоположность. Хоть волосы и цвета пламени, но моя личность не соответствует этому. От чего это? От чего вообще зависит характер, вся эта подвижность? Точно не от цвета волосни. Я буквально кожей чувствовала эти обжигающе-покалывающие волны нетерпения от Ксю. Можно было увидеть даже то, как шестеренки в ее голове закрутились с неимоверной скоростью, подготавливая самые заковыристые вопросы для грядущего допроса с пристрастиями, на которые только способен человеческий мозг. О… Это ее стихия. Мастер все разузнавать так, что допрашиваемый даже и не заметит этого. Только те, кто знают этот стиль, способны устоять перед напором Ксении. Ей бы на журналистку пойти учиться. Все тайны человечества раскроются, наверное, перед ней, а девушка зависла в химико-биологическом профиле. Но, судя по ее боевому характеру, терапевт из нее, как ни крути, выйдет тоже отменный. Анамнез выбивать из больных будет только так. Вот бы и мне такой характер. Наверное, тогда я бы и не попала в плен своих мыслей и воспоминаний. Хочется свободы, но выхода из родившейся клетки не получалось найти. Такое ощущение, словно горло сдавило. Не хватает свободы…       Наконец, прозвенел долгожданный звонок. Это, как выстрел для старта марафона. Учебный день официально открыт. Впереди куча препятствий и ни секунды передышки. Остановишься — отстанешь, затопчут, кости попереломают. Конечно, не в прямом смысле, но идея одна. Все ринулись в тир. Я стала ждать, пока пробка рассосется и можно будет спокойно пройти. Передо мной в помещение зашел Комаров, бросив быстрый взгляд на меня. Секунда и мне хватило этого, чтобы понять, что он в какой-то степени перепуган. Знаете, когда щенок нашкодит, он смотрит на хозяина виновато, но с долей некого неподавляемого озорства и какого-то восхищения, что ли… Но, дело в том, что меня это совсем не зацепило. Я просто заметила это и все тут. Никакого укола вины, ведь я, можно сказать, использовала его для своих целей. Ради отвлечения себя от собственных мыслей. Так, стоп, все, не нужно заморачивать себе голову еще и этим. Ничего ужасного не произошло. По крайней мере, для меня. А раз Егор на уроке, имеет совершенно не тот вид, которые, по сути, должен быть после отчитывания директора, завучей и родителей. В противном случае он смотрел бы на меня отнюдь не с теми чувствами.       Когда я вошла в «предбанник», то уже никого не было. Сумки были свалены у противоположной стены огромной кучей. Туда же я кинула и свой рюкзак. Наушников на полке над кучей уже не осталось. Не люблю надевать их после кого-то. Это для меня сродни чужим прикосновениям. Ну почему наушников только пятнадцать, а в каждом классе по двадцать-двадцать пять учеников? Вздохнув, я потащилась непосредственно в тир. Каково было мое ликование, когда я увидела, что Ксю стоит возле входа и держит в руках две пары наушников. Господи, спасибо! Она молча протянула мне одну пару и мы направились к учителю, который уже отмечал тех, кто пойдет стрелять в первой группе. Каждая группа состояла из пяти человек, так как в тире имелось пять кабинок и столько же мишеней. Если честно, я и не надеялась попасть первой, поскольку первыми всегда идут мальчики, коих у нас как раз по количеству кабинок. Я так же и не думала попасть во вторую пятерку, ведь пришла последней, но, по счастливому стечению обстоятельств, замкнула вторую группу. У каждого по десять выстрелов. Займет минут пять, учитывая то, как наши мальчики старательно целятся и по полчаса разглядывают мишень. Пять минут — вполне достаточно, чтобы поговорить с Ксюхой и она ничего не успела выпытать. Я уйду стрелять, а она после меня, в третьей группе, там до конца урока не далеко, а потом пойдут такие уроки, на которых не поболтаешь и перемены будут заняты подготовкой к этим урокам. А к концу дня она сто пятьсот раз успеет переключиться на что-то другое.       Я села на низкую лавку, стоявшую возле окрашенной почти до потолка светло-зеленой краской, стены. Бетон, камень… Они такие холодные. Ледяные… Кажется, что этот холод вот-вот проникнет в сердце. Вонзится, как самая острая игла. Даже под толстым светло-голубым свитером побежали мурашки и я поежилась. Потирая плечи ладонями, я окликнула свою лучшую подругу. Та села рядом, тоже поеживаясь от этого липкого холода.       — Ну, давай, рассказывай скорее! — девушка чуть ли не подпрыгивала от нетерпения. Меня чуть не снесло обжигающей энергетической волной.       Мое сердце моментально оказалось где-то в районе горла и намеревалось разодрать мою шею. Все, деваться некуда. Сама это начала. Не знаю почему, но в последнее время мне тяжело стало с кем-то чем-то делиться. Я бросила короткий взгляд на одноклассников, которые готовились приступить к стрельбе. Вздохнув, я начала свое повествование, старательно рассчитывая время так, чтобы Ксюше не хватило времени на расспросы.       Одноклассница была очень удивлена, когда узнала, что я танцевала. Ох, не знала она в тот момент всего остального… Также, она была удивлена тем, что я практически не опьянела. Хотя, на мой взгляд, это, как раз, и было его влияние на мой головной мозг. Влияние, толкающее на действия, которые балансируют на грани общественных норм и моралей. Так было сложно вытаскивать все наружу… Из себя… Казалось, что кто-то нагло влез в мое личное пространство, однако, дело в том, что я сама позволила влезть. Когда дело дошло до, гхм, самого интересного, Ксю начала откровенно гоготать. Чуть со скамейки не свалилась. В тот момент мне показалось, что все тут же узнали о подвале и Егоре. Я судорожно вдохнула воздух и, пожалуй, сильнее, чем требовалось, пихнула ее под ребра и наступила на ногу. У моей собеседницы аж дыхание сбилось. Она смотрела еще более удивленно, но при этом взяла себя в руки. Видимо, финал ее интриговал и желание узнать кульминацию перебило желание вдоволь посмеяться. Но, похоже, она была разочарована концовкой.       — И все?! — челюсть девушки валялась где-то под литосферными плитами, а глаза были не то, что как блюдца, они были как два подноса. Во мне заиграло некое удовлетворение, что я обломала такую леди, как Ксения Майструк. Это удовлетворение быстро заткнуло ноющее чувство того, что в мою личную жизнь вторглись. — А кто застукал-то??? Представляю, если это была бы Ленка. Она бы тебе все, что торчит повыдергивала и родакам настучала. А раз ты сейчас передо мной вся, целиком, значит точно не она была. Это новая математичка… как там ее… — между аккуратно выщипанных белесых бровок залегла пара складочек — свидетельство мыслительного процесса. У Елены Васильевны тоже такие появлялись… Когда больно было… — Мария… Степановна, кажется?       Я промолчала и лишь загадочно улыбнулась. Такой подход всегда злил ее. Пусть помучается. Мой внутренний бесенок, который просыпался очень редко, но если просыпался, то всем на свете становилось мало места, тихонечко хихикал в тени и плевался бумажками из корпуса ручки в мою милую и беззащитную сущность, показывая, что на этот раз он одержал верх.       Ксюша уже открыла рот, чтобы начать свой расспрос, но в этот момент учитель скомандовал второй пятерке занять кабинки.       — Ты специально! — прошипела одноклассница. Опс, меня раскрыли, ну и ладно. По сути, я не сильно-то и маскировала свой план. Надо сказать, она рассердилась на меня еще сильнее. Это уже граничило с обидой. — Я все равно же узнаю, кто тебя поймал. — сердце пропустило пару ударов. Она действительно может узнать… Это именно тот человек, который может узнавать все по поведению людей. Ну, может, в этот раз Ксения не будет столь внимательной? Учитывая, что версию с историчкой она уже отмела. — Стой, — собеседница поймала мою левую руку и начала пристально рассматривать фенечки, которые там находились, — ты сделала новую? — она ткнула на двойной гейзер, сделанный из синих и голубых нитей, а в середине была нить бирюзового меланжа «СОСО PRINT»**. Я кивнула в знак того, что, действительно, это новая фенечка. Я сделала ее на выходных. — Подари мне ее… Пожа-а-алуйста-а-а… — захныкала девица. Я ей давно обещала что-нибудь сплести… Быстро стянув браслет и вручив его новой владелице, я поспешила занять кабинку.       Я увлекалась плетением фенечек и, соответственно, носила их. На левой руке было три тоненьких прямым плетением и, до недавнего времени, одна широкая шотландка, которая потеряла свои завязки. Это и неудивительно, ведь она была довольно-таки старой для фенечки. Став на позицию, я опустила руку вниз и встряхнула так, чтобы все фени сползли к запястью. Будем надеяться, что никто ничего не заметит…       Мне выдали пистолет. Мишень тоже успели заменить. Оружие было тяжелым и холодным на ощупь. Я давно не стреляла и уже отвыкла от веса наших пистолетов. С огромным трудом я, таки, вспомнила стойку: ноги на ширине плеч и слегка согнуты в коленях, ведущая нога немного впереди, корпус тоже немного наклонен вперед, руки вытянуты, как струны, и находятся на уровне груди. Вроде, ничего сложного и изысканного, но это только на первый взгляд. Также сложности возникли и при вспоминании того, как правильно держать пистолет. Тут без помощи педагога не обошлось. Слава богу, я не одна такая была. Таракан крепко держал пистолет за рукоятку правой рукой, большой палец был на уровне ствола и параллелен полу, указательный касался спускового крючка последней фалангой. Левая рука легла под скобу спускового крючка. Указательный палец третьей фалангой упирался в нижнюю часть скобы, а большой палец располагался, как-бы, продолжая линию большого пальца правой руки. Повторив хват перед учителем, я получила разрешение приступить к стрельбе. Я прошла на свою место и встала в стойку. В голове вовремя всплыло то, что между выстрелами необходимо сделать полшага вправо, а потом влево, при этом, практически, прижимая пистолет к груди и убирая палец с курка.       Сердце забилось в груди, как птаха в клетке. Я сначала пыталась прицелиться, закрыв один глаз, но было как-то неудобно и возникла боль в глазу. Пришлось целиться обоими глазами, что оказалось тоже не самым удобным, но это лучше, чем было до этого. Я видела середину мишени. Мышцы сами по себе напряглись и ствол указывал четко в этот центр. Глубокий вдох… Выдох… Вместе с воздухом из моих легких вылетела и пуля из пистолета. Тело пошатнуло волной отдачи. На миг мне показалось, что это частица меня вылетела. Моментально пуля прорвала «десяточку». Шаг вправо, пистолет к груди, руки вытянуть, палец на курок, выстрел, отдача, новое отверстие, совсем рядом с предыдущим. Снова, снова и снова… Каждую пулю я сопровождала внутренним импульсом, толчком, который рождался где-то глубоко внутри. Становилось действительно легче. Но казалось, что я двигаюсь слишком медленно. Каждый шаг, словно делался в желе или киселе. Курок, толчок, новая дырка в мишени.       На седьмом выстреле через наушники я услышала команду остановиться. Придя в исходную позицию, я сняла наушники и обернулась. В тир вошла Елена Васильевна. Черная водолазка, черные обтягивающие брюки, тугой конский хвост на голове… Прям леди из фильма про шпионов-снайперов. Двух стволов только не хватает. Она подошла к преподавателю и о чем-то с ним заговорила. Впрочем, они быстро закончили. Таракан побагровел и кивнул в ответ на что-то. Историчка повернулась к классу:       — Комаров, в кабинет социального педагога, быстро. — ровный, абсолютно спокойный голос, даже немного ленивый, но обжигающе ледяной. Не послушаться этого приказа мог только слепоглухонемой. И все та же холодная фарфоровая маска на лице, которая совершенно ничего не выражала.       С Комарова в один миг сбежала вся краска. Он, наверное, грохнулся бы на бетонный пол, если бы не сидел. Парень медленно встал и поплелся на ватных, а именно так это выглядело, ногах к выходу. Елена Васильевна последовала вслед за ним, при этом проходя мимо линии кабинок. На долю секунды она остановилась и посмотрела на меня. Я не знала, что зеленый цвет может быть таким холодным. Она злится. Всем своим видом мне это показывает. Но почему? Егора отправила к социальному педагогу. Сомневаюсь, что за милую мордашку. Почему тогда и меня следом не пихнули?       — Здравствуйте, Елена Васильевна. — я чувствовала себя, словно полевая мышь под гипнотизирующим взглядом охотницы-змеи. Змеи, которая сверлит тебя беспощадным взглядом.       Но ответным приветствием меня не удостоили. Да почему она так ведет себя?! На каждой дискотеке кто-то что-то подобное выкидывает. И завучи просто проводят воспитательную работу. И ни один учитель не смотрит потом на ученика с… ненавистью? Действительно ли это была ненависть? Отвращение? Да, пожалуй, больше похоже на отвращение. Чудесно! Я ей жизнь спасла, а она меня теперь терпеть не может из-за подросткового поведения? Преле-е-естно! Во мне начала закипать злость. Она бурлила, закипала и вот-вот должна была повалить из моих ушей. Я сильнее стиснула пистолет и продолжила стрелять, не надевая обратно наушники. Грохот был сильный, но терпимый. Сама того не заметила, как мой лимит исчерпался. Еще. Мне нужно было еще. Но на «добавку» рассчитывать не приходилось. Я тяжело дышала. Мышцы слегка ныли от отдачи, но это только к лучшему. Я, наверное, слишком сильно швырнула пистолет на стоящую рядом со мной тумбу и слишком резко направилась к выходу.       Я вышла в предбанник, положила наушники на место и села на скамейку. В голове пульсировало. Хотелось выбраться, наконец, из этого подвала, из этого тира… Я легла на скамью и уставилась на грязно-белый потолок с мигающей голубой флуоресцентной лампой. Паутина, собственно, пауки, какие-то желто-коричневые и грязно-зеленые разводы. Не знаю, сколько я так пролежала, но в один момент появились Катя с Ксюшей. Последняя плюхнулась рядом со мной и посмотрела в глаза сверху вниз. Катя села возле кучи сумок и начала копаться там, очевидно, в поисках своей собственной.       — Кажется, сладкая парочка разругалась? — Катя тоже примыкала к шипперам и, судя по ее фразе — заметила то, что мне не изволили ответить на приветствие. Я моментально села. Аж голова закружилась. Я уставилась на темноволосую кудрявую и немного полненькую девочку. — Лена, что ты натворила? — хихикнула та.       — Ничего. — рыкнула я. — Просто иногда Лены бывают не в настроении. И в это время их лучше не трогать. — отчеканив это, я встала и взяла свой рюкзак. Я намеревалась просто свалить с урока, но, к моему счастью, прозвенел надтреснутый звонок. Сокращенка? С чего бы это? Ай, важно ли это сейчас?       Я прекрасно понимала, что вела себя как сучка и истеричка, но ничего с этим поделать не могла. Внутри продолжали клокотать злоба и обида. Я поднималась по лестнице на третий этаж и иногда казалось, что я своим топотом вот-вот проломлю лестницу. Понедельник. Все самое отвратительное начинается с понедельника. А если что-то отвратительное начинается с понедельника, то и неделя вся коту под яйца.       Я пришла первой в кабинет русского языка и литературы. Никого не было. Я тихонько проскользнула на предпоследнюю парту ряда у окна. Поставив на край стола рюкзак так, чтобы тот меня закрывал, положив руки на парту, а голову на руки, я закрыла глаза и начала считать секунды. Одна… Три… Пятнадцать… Тридцать три… Семьдесят девять… Триста пятьдесят пять… Пятьсот семь… Вокруг меня был шум и гам, но я была, словно в пузыре. Нет, не в таком, который был в тот день, когда историчка только вышла с больничного. Этот был холодным, липким и удушающим. Совсем ничего похожего, не так ли? После звонка я машинально встала, приветствуя низенькую пожилую женщину с большой шапкой крашеных каштановых волос и круглыми очками, напоминающими черепашьи глаза. Любовь Борисовна поднялась на ступеньку, на которой стоял учительский стол, и села на скрипучий стул. Эта женщина одевалась довольно необычно для нашего времени и для моего поколения: юбка-карандаш синего цвета, абсолютно белая, даже смотреть больно, блузка с баской в тонкую, еле заметную темно-синюю, почти черную, полоску и такая же синяя, как и юбка, жилетка. Обувалась она всегда в кожаные туфли на небольшом каблуке с ремешком и огромной пряжкой. При всем при этом, их у нее было, по-видимому, не так уж и мало, ибо к каждому комплекту была своя пара. И, похоже, они у нее остались еще с годов, эдак, восьмидесятых, ибо сейчас такое точно не выпускают.       Нам дали знак сесть и я, да и весь класс, сели. Школьные стулья ужасно заскрипели. Честное слово, скрипка в руках трехлетнего ребенка звучит куда приятнее. Вздохнув, я выудила из сумки книгу для подготовки к ЕГЭ по русскому языку Сениной, открыла указанный вариант номер семь и тупо уставилась в задания. Кто-то что-то там говорил, кто-то с кем-то что-то обсуждали… Я не думала ни о чем. Было слишком грустно, чтобы сосредотачиваться на варианте ЕГЭ. Вдруг скрипнула дверь и в кабинет вошли три завуча и две девочки с аккуратными толстенькими косичками из девятых классов в парадной форме, которая включала в себя платье серого цвета, атласный белый фартук, белые кружевные гольфы, белые воротнички и нарукавники и белые атласные ленты в количестве двух штук. Патруль по форме, черт! Нет, мне никогда не влетало за мой внешний вид, но настроение исторички, которая всегда, в силу своей симпатии ко мне, которую никогда не скрывала, и которая всегда закрывала глаза на мои кеды, не предвещало ничего хорошего… Все снова встали. Завучи пошли по проходам между парт, осматривая учеников. У нас, конечно, не идеальная форма в классе, но не хуже всех, хоть. Ко мне, поворачивая голову то вправо, то влево, направлялась Ольга Петровна: пышная дама в годах, с черными, как смоль, курчавыми, коротко стриженными волосами. Она тяжело переваливалась с ноги на ногу и внимательно осматривала нерадивых учеников. Добравшись до меня, она кинула быстрый взгляд на мою обувь, а потом развернулась и пошла в начало класса, не сказав ничего девятиклассницам, которые прилежно записывали все замечания учителей в свои блокнотики. Слава богу, пронесло… Завучи сгрудились возле девчушек, просматривая записи, но в один момент Елена Васильевна взяла блокнот, тот, что побольше и потолще, и посмотрела прямо на меня. У кого тут глаза льдисто-голубые? У меня или у нее?!       — Кирюхина, что за сменка?! — нет, это был не крик. Это был почти шепот. Ощущение, что меня ненавидят, росло с каждой секундой. — Тебе что, не известен устав? — моя челюсть медленно спускалась на связках к полу. Нет, конечно, замечание заслуженное, но это вовсе не отменяет его неожиданности по вышеупомянутым причинам. Замечание было благополучно занесено в блокнот.       На этом осмотр формы был окончен и посторонние лица покинули кабинет, плотно закрыв массивную, высокую, старую дверь, сто раз окрашенную в белый цвет. Все вновь сели и уткнулись в пособия, что-то читая, тихонько советуясь и обсуждая. Я даже и не пыталась вникать во все это. Хотелось поплакать. Неужели она злится из-за подростковой шалости?! Это. Ее. Не. Должно. Касаться! Тогда какого хуя?! Если бы я себя так начала вести, мне бы точно заявили, что я истерю. Да, я могу так, но не из-за таких же мелочей! Вдох-выдох… «Вдох-выдох и мы опять играем в любимых…» — тут же зазвучало у меня в голове. Совсем не в тему, но мой внутренний плеер уже было не остановить. «Не боясь и не тая этих чувств сильных…» — я потихоньку начала куда-то уплывать. Куда-то очень далеко. Песня на полную катушку играла у меня в мозгу: «Тёплый дождь по капле тихо умирает в земле. Я хочу к тебе, я лечу к тебе…» Постепенно голос оригинального исполнителя сменился моим собственным и я почувствовала некую свободу. Нога пошла отбивать такты. Сама не заметила, как закрыла глаза. Я понимала, что должна хотя бы делать вид, что работаю, но никак не могла себя заставить. «Лететь к тебе, лететь во сне, рисовать крыльями тебя на небо-холсте…»       Кто-то пихнул меня в плечо и все резко оборвалось. Я, что, так долго придавалась, э-э-э… внутреннему пению? Нехотя разлепив глаза и оглянувшись, я поняла, что урок как раз в самом разгаре. И прямо надо мной стояла преподавательница с наигранно-грозным выражением на лице. О, нет… Мало мне исторички, так теперь еще и русичка что-то, да начнет мне выговаривать. И правда, Любовь Борисовна начала тираду на тему того, что совсем скоро ЕГЭ, осталось совсем мало времени для подготовки, а от меня она ждет сто баллов по своему предмету… И так далее, и тому подобное, и прочее, и прочее… Я, честно, пыталась вслушиваться, но эта проповедь шла мимо моих ушей, как я ни пыталась превратить их в сверхчувствительные локаторы, способные донести до моего, по-видимому, воспаленного мозга, человеческую речь — все было без толку. Да еще и ее мягкий, бархатистый, хоть и немного надтреснутый голос действовал на меня убаюкивающе. Держать свои «прекрасные» очи, выражаясь литературным языком, открытыми было неимоверно тяжело.       И вновь меня спас звонок. На этот раз от гнева Любовь Борисовны по поводу того, что я уснула посреди ее речи. Что вообще может быть хуже этого? Нет, есть, конечно. И я это на себе уже испытала, но если русичка начнет злиться, то это затянется до конца школы. Елена Васильевна в этом плане очень и очень отличалась: она могла бушевать ужасно сильно, но через неделю от этого не оставалось ни следа. Пожав плечами, Любовь Борисовна смолкла и, развернувшись, пошла прочь, к своему столу. Вздохнув, я с трудом затолкала книги в рюкзак и поплелась вон из класса.       Оказавшись в заполненном учениками коридоре, я, прямо-таки, немного потерялась. Было такое чувство, что тело вовсе не мое. Я, вроде, управляла им, но при этом все было ватным, а голова совсем не хотела соображать. В потоке детей меня пихали то в плечо, то в бок, то в живот… Я начала глазами искать одноклассников. Белокурую голову лучшей подруги отыскала почти сразу, но от этого не стало лучше. Она стояла возле кабинета истории и обществознания. В ту же секунду меня осенило, что у нас сегодня действительно есть история. Что-то мне подсказывало, что я на нее сегодня ничего и не взяла. Домашнего задания по этому предмету не было, так как мы на прошлом уроке написали тест и только начали новую главу, не успев разобрать до конца и первый параграф оттуда. Историчка не в настроении, у нас сегодня ее урок, я не взяла ни тетрадь, ни учебник. Что вообще меня еще ждет сегодня?! Неужели мало? Я мысленно молилась, чтобы все оставалось хотя бы так, как есть сейчас. Хватит уже переживаний и прочего всякого на сегодня. Я еще никогда так не желала конца учебного дня, как сегодня. К горлу начал подступать тот самый горький, душащий комок. Хотелось забиться в темный-темный уголок и плакать. Плакать, пока совсем не опухну или во мне не закончится вода. Пришлось успокаивать себя тем, что это все подростковые гормоновые войны в моем организме и поэтому все кажется таким обидным и болезненным. Но это слабо помогало, на самом деле. Мозг повторял это, как мантру, а ранимый, нежный, гиперчувствительный*** и гипологичный*** подросток своими воплями заглушал все здравые рассуждения.       Пройдя мимо одноклассников, я вновь первая вошла в класс. Историчка не любит, когда в ее кабинет кто-то заходит до звонка на урок. Плевать. Она и так на меня, по-видимому, ополчилась, эта мелочь вряд ли сделает все еще хуже. А вот если я пересяду с, уже своей на истории, первой парты куда-нибудь подальше, она может и наорать. Сидеть целый урок перед ней… Блин… Я закатила глаза и застонала. В этот момент ко мне подсела Ксю. Только не расспросы… Я умоляюще посмотрела на нее, но это не возымело действия.       — Чего это она на тебя так? — тон девушки уже не был шутливым. Больше удивленным и ошарашенным. — Не поверю, что из-за ваших с Егоркой поигрушечек. Она всегда при каждом удобном случае старалась поддеть Комарова, потроллить, а сейчас полностью на тебя перекинулась. Да еще и серьезно. Ты, что, машину ей поцарапала? Или дом подожгла? — только сейчас пробились маленькие смешинки, но на меня они не возымели никакого действия. Что ей прикажете отвечать? — Или она действительно ревнует тебя, а? — Ксения пихнула меня под ребра и рассмеялась, но заметив, что я ее не поддержала в этом деле, смолкла. — Что, правда ревнует? — на этот раз это был чистейшей воды шок.       — Я откуда знаю, что взбрело этой женщине в голову. — буркнула я в ответ. — Может она с мужем разругалась.       — Из-за тебя? — протянула моя собеседница с ехидством.       Я на это ничего не ответила. Лишь отвернулась к окну. Рассвело только. Ну, конечно, рассвело не совсем только, однако, из-за плотных туч на улице посветлело совсем недавно. И хлопья, хлопья… Белые, пушистые, огромные хлопья замерзшей воды сыпались вниз, кружа, паря и танцуя свой первый и последний танец. Вот бы тоже стать снежинкой… Почти все восхищаются тем, как ты неминуемо летишь к своей смерти, широко раскинув руки.       В класс ввалились дети, а может, и не дети. Можно ли назвать семнадцатилетних и восемнадцатилетних учеников детьми? Я считаю, что нет. Однако, конституция Российской Федерации считает некоторых еще детьми. Ксения отправилась назад, на свое место. Все расселись и в помещении воцарилось некое жужжание от разговоров одноклассников. За партой, находящейся за моей спиной, уселась Машка и начала тыкать мне в спину карандашом. Что ей от меня надо-то? Стоило мне повернуться, как в класс вошла Елена Васильевна и в эту же секунду прозвенел и звонок. Все резко встали, как по команде и вытянулись по струнке. Женщина взяла какие-то папки с полки шкафа, стоящего в конце кабинета, и направилась к своему столу. Пока учительница шла, к моему уху наклонилась одноклассница:       — Сегодня вечером у Куйбышева вписка. Пойдешь? — она шептала мне это прямо в ухо, но это совсем не означало, что говорилось это очень тихо.       — Я тоже пойду, Ленк, давай. К тому же сегодня никаких домашних заданий не предвидится. — громким шепотом отозвалась Ксю.       Что же, очень заманчиво. Я с секунду простояла, взвешивая все «за» и «против», а потом кивнула. Лишь поворачиваясь вперед, я увидела, что Елена Васильевна стоит прямо возле нас. Глаза ее сузились и опасно блестели. Она явно была недовольна. Но, бляха муха, почему, блин?! Историчка ничего не сказала, только смотрела неотрывно прямо мне в глаза, располагаясь за столом.       — Сядьте, — бросила учительница, — У меня есть хорошая новость. Хотите? Или лучше сделать сюрприз на завтра? — она говорила все это наигранно беззаботно и непринужденно. Это свидетельствовало лишь о том, что она в бешенстве. А может это все вовсе и не из-за меня? может я просто, как говорится, попала под горячую руку?       Класс тут же заныл, что не любит сюрпризы от Елены Васильевны и заумолял сказать эту хорошую, а может и в кавычках хорошую, новость прямо сейчас. Историчка сделала вид, что обиделась, но потом все равно сказала:       — За-а-а-а-автра мы-ы-ы с ва-а-ами… — она растягивала каждое слово и заговорщически подмигивала ученикам. Сделав мучительную паузу, она довольно ухмыльнулась и продолжила уже с нормальной скоростью и без распевов. — Завтра мы с вами пишем тест по главе. Вы счастливы, мои дорогие?       Все тут же завыли:       — Елена Васильевна, ну мы же даже два параграфа не посмотрели из четырех… Мы же не успеем за сегодня все пройти…       — Ничего страшного. — оборвала галдеж Елена Васильевна. — Кажется, вам ничего не должны задать? По профильным у вас контрольные работы сегодня, а по физкультуре домашнее обычно не дают. Значит вы сможете самостоятельно изучить эти несчастные, еще непросмотренные параграфы. И никаких возражений. — и в этот момент все поняли, что спорить и уговаривать абсолютно бесполезно. — Сейчас открываем и заполняем таблицу по культуре РСФСР после октября тысяча девятьсот семнадцатого года. В конце урока сдать тетради.       — Она, что, специально столько задала? — буркнула Маша. Хорошо, что тихо и историчка этого не расслышала. Я и сама это с трудом разобрала. «Пронесло…» — подумала я.       Вырвался общий обреченный вздох и зашуршали листы учебников и тетрадей. Но что делать мне? Ни того, ни другого у меня с собой не было. Допустим, мне кто-нибудь соизволит одолжить учебник, но она не примет работу на листочке.       — Ребят, кто может дать учебник? — я искренне надеялась, что кто-нибудь, да поделится, но таковых не оказалось.       Елена Васильевна, которая заполняла сетевой журнал, оторвала взгляд от макбука и посмотрела на меня. Потом встала, пошла в конец кабинета, к шкафам, взяла учебник и протянула мне. Она неотрывно смотрела на меня, от чего становилось совсем не по себе. Как только моя рука коснулась книги, ее владелица поймала меня за запястье, сильно сжала его в своей руке, которая была невероятно бледной и холодной. Я почувствовала, как фенечки врезались в мою кожу.       — В половину пятого в сорок седьмой кабинет. — это было сказано так жестко, что я аж окаменела. С этими словами, Елена Васильевна резким рывком опустила все фени вниз. Кожа запылала. Учебник истории с громким шлепком грохнулся на парту, немного подпрыгнув и снова упав.       В ответ я только и смогла, что слабо кивнуть и промямлить что-то вроде «спасибо». Неужели она увидела?.. На запястье осталось ярко-красное кольцо, которое прилично так саднило. Неужели она увидела… Почему я протянула именно левую руку?! Ведь и правая у меня была свободна… Если она правда увидела, то мне будет куда хуже, чем сегодня… Не нужно было спешить отдавать гейзеры Ксюше. Постепенно начинал окутывать страх. Что, если не прийти? Тогда что будет? Отправит к директору? Хотя, он, наверняка, будет вечером… Родителям сообщит? Непременно сообщит… Она обязана… И тогда сообщит и о дискотеке. Я старалась отогнать все эти пугающие мысли. Нырнув в рюкзак, я, таки, нашла зеленую двенадцати листовую тетрадь в клеточку, которую подписала как «Тетрадь по истории ученицы 11 „А“ класса школы №92 Кирюхиной Елены». Надеюсь, она примет такую тетрадь. Все же лучше, чем на листке или, как всегда говорит Елена Васильевна, на туалетной бумаге. ____________________________________________________________       * опыт, показывающий действие белка каталаза, содержащегося в пероксисомах, на избыток пероксида водорода в эукориотических клетках. При этом выделяется вода и пузырьки кислорода. Если во время опыта использовалось свежее мясо, то реакция может происходить довольно бурно, с выделением большого количества кислорода. Возможно появление пены.       ** «COCO PRINT» — меланжированная пряжа для вязания средней толщины.       *** Гиперчувствительный и гипологичный — автор использует приставки гипер- и гипо- для подчеркивания степени проявления качества, чувства и т.д.