Запрещено

      Профильные контрольные прошли мимо меня. Это и не удивительно, ведь факт того, что грядет поход к администрации школы и довольно неприятный разговор, пугал намного больше, чем контрольные работы по предметам, которые мне придется сдавать в конце учебного года. Я мысленно писала всевозможные варианты будущего: просто разговор с социальным педагогом, помимо социального педагога еще и директор с завучами, а может еще и родители или ко всему этому поставят на учет? От предпоследнего и последнего меня передернуло. Зачем она? Ну зачем? Это мое дело. Мое. Не ее. Совсем не ее. Все это никоим образом не касается моей успеваемости и моего поведения в школе. Я как-нибудь сама с этим разберусь.       Сегодня были занятия в театральной школе. Если честно, то то, как я пришла в студию, я совсем не помню… Просто, словно стерли память. Мысли были одновременно ни о чем и обо всем сразу. Казалось, что в голове мало места. Совсем мало. Где-то отдаленно в ушах шумело. Сердце то уходило в пятки, то подлетало не то что к горлу, оно билось где-то в районе гипофиза. Наверное, адреналин в моей крови зашкаливал. Надпочечники, скорее всего, с ума сходили от того, сколько гормона пришлось вырабатывать.       Я буквально ввалилась в главный холл, как белый медведь. Не осознавая того, что делаю, я стащила с себя промокшую куртку — на улице снова шел снег огромными хлопьями — и отдала вещь старой гардеробщице. Сморщенная, скрюченная, она поздоровалась со мной, повесила куртку и вручила мне номерок. Поблагодарив, я направилась в зал для тренингов. Ярко-зеленая дверь со вставленным матовым стеклом уже была открыта, хотя я пришла на десять минут раньше. Я прошла в абсолютно зеленое помещение: светло-зеленый потолок, изумрудный глянцевый пол (который, надо сказать, если ты обут в соответствующую обувь, не скользкий), желто-зеленые стены и всевозможных оттенков травянистого цвета витражи. Даже мебель была в желтых и зеленых цветах. Кресла-мешки были расставлены в абсолютно ровный полукруг. Напротив полукруга стояло еще два таких же мешка. Полукруг для учеников, отдельные кресла — для преподавателей. Я прошла к ближайшему углу, который был справа от меня. Там стояли несколько пуфиков и тумба для обуви. Достав из рюкзака чешки, я поспешила переобуться. Хорошо, что никого нет. Так хотелось побыть одной… Надев черные кожаные чешки, я проскользнула к креслам и плюхнулась на третье справа, чтобы можно было наблюдать за тем, что происходит на улице. Я откинулась на спину и, практически, лежала. Нужно было еще переодеться в форму, но я не хотела шевелиться. Не хотелось даже лишний раз моргать. Напротив висели большие и круглые часы с темно-зеленым ободком и такого же цвета цифрами на белом циферблате и ажурными стрелками. Секундная неумолимо отсчитывала крупицы времени. В клетке синтез первичной структуры белка или и-РНК* идет со скоростью 50 нуклеотидов** в секунду. В каждой клетке одновременно происходит синтез не одного белка, а в организме не пара сотен клеток. На секунду мне показалось, что весь мой организм гудит и вибрирует от происходящих процессов и реакций. Я, конечно, понимала, что это не так и на самом деле ничего не гудит, но избавиться от этого чувства мне удалось лишь тогда, когда я резко встала и направилась в дальний конец комнаты, где была еще одна ярко-зеленая дверь. Я вошла в раздевалку и, порывшись в своем бездонном рюкзаке, достала черные бесшовные лосины, черную футболку, у которой на спине было выведено аккуратными витыми буквами название школы: «Зазеркалье» и пропечатан логотип в виде стройной девушки, проходящей через зеркало, и черную олимпийку с таким же логотипом слева на груди что и на футболке. Так не хотелось снимать свой теплый вязаный пушистенький свитерок. Форма после улицы еще была холодной и казалась мокрой… Помедлив секунду, я кинула шмотки на батарею. На горячую, очень горячую батарею. Из кабинета начали доноситься разговоры, смешки и прочее. Пришли мои однокурсники… Делать нечего, я стянула с себя шерстяную вещицу и со скоростью света надела футболку, а затем и олимпийку, которые, к счастью, успели нагреться. Юбку снимать было намного проще, а вот натаскивать лосины на капроновые колготки оказалось не так уж и легко. Я отчаянно скакала на одной ноге, стараясь удержать равновесие (по каким-то причинам у нас в раздевалке не было ни стульев, ни лавок, ни пуфиков), постоянно натыкаясь то на батарею, которая обжигала, то на ледяную стену… Но было все равно. Повалили дети, занимая, практически, все пространство. Я торопливо запихала школьную форму в рюкзак, туда, где до этого покоилась форма театральной школы, и выскользнула в класс.       Я поспешила занять место, которое облюбовала еще до прихода остальных, пока никто не примостил туда свои тазовые кости и ягодичные мышцы. За окном падали все те же белые хлопья. Интересно, сколько их еще там, на небе? И когда же снег перестанет падать? Начинало понемногу темнеть и уже выпавшие кристаллы воды, казалось, сияли откуда-то изнутри. Странная картина, на самом деле. Будто под снегом, где-то глубоко, зарыт огромный прожектор, лучи которого никак не пробьют это одеяло. Вокруг меня болтали сверстники, кто-то отрабатывал в середине зала приемы сценической драки, кто-то у стены начинал разогреваться, а кто-то, как и я, устраивался поудобнее на мягких креслах, шепчущих после дня занятий в обычной школе, что надо вздремнуть. Но и этого я не замечала. Нет, конечно, замечала, но не обращала внимания. Хотелось просто выть. Почему все вот так сразу? И почему на меня обозлилась именно Елена Васильевна? Это, наверное, единственный человек, с которым мне не хотелось бы портить отношения никогда. Злобу, обиду и прочее от других учителей я бы пережила, но с историчкой у нас всегда были некие теплые отношения, насколько это вообще возможно между учеником и учителем, поэтому не то что вдвойне, втройне было обидно. А может, я зря так переживаю? Это просто депрессия и поэтому мне все кажется даже не в сером, а в черном цвете? Может, все и обойдется? И может, она вообще сказала мне прийти не поэтому? Хотя, она ясно дала понять причину… А может, и это мне показалось и она просто поправила браслеты? Нельзя быть такой пессимисткой! Да, нельзя…       В кабинет вошел Павел Владимирович и все в момент подскочили, словно сидели на туго сжатых пружинках. Поздоровавшись, преподаватель дал знак, чтобы мы на десять хлопков выстроили ровный круг. Если бы вместо мешков у нас были стулья, то такой роскоши нам бы не позволили. Со стульями у нас было бы не больше четырех. Раз. Все подхватили кресла за верхушки, которые венчали большие и толстые узлы. Два. Кресла заскользили по полу. Три, четыре, пять. Выстроился кривенький овал с вмятинами и парой углов. Шесть, семь. Углы провалились, вмятины вышли немного назад и края стали ровными. Ровными для овала. Восемь. Овал собрался и трансформировался в ровненький круг. Девять. Все синхронно обошли свои мягкие мешки слева и встали перед ними. Десять. Послышалось шуршание. Все разом сели. Начался урок. Всегда занятия в этом зале начинались с построения круга и тренинга на контакт: мы передавали друг другу импульс. Нужно быть внимательным, чтобы не прозевать тот момент, когда тебе посылают этот импульс. Посыл сопровождался хлопком по направлению к выбранному человеку. И так без заминок и «раздвоений». Раздвоения и растроения — это когда на один посыл отвечают сразу двое, а то и трое. Вокруг меня начало потрескивать напряжение. Каждый бегал глазами в поисках того самого, который соизволит установить с ним контакт. Начались хлопки. Мой взгляд в момент рассредоточился и я поняла, что начала впадать в некий анабиоз. Хлопок слева, Хлопок напротив меня. Снова хлопок слева. Меня словно током прошибло и я тут же отправила импульс темноволосому парню по имени Никита. Тот поймал его и цепочка продолжилась дальше.       Я больше не следила за этим тренингом. Я так же не следила и за следующим — «Алфавит». В классе должна стоять гробовая тишина и из тишины каждый должен громко и четко говорить буквы. Это делается не по очереди, не через одного и ни по какому другому принципу. Мы должны чувствовать именно тот момент, когда должны сказать. Если будет раздвоение или расстроение, то тренинг начинается сначала. Я сидела смирно. Взгляд все так же ни на чем не сосредотачивался. Страх. Страх залеплял рот, уши, глаза, нос… Сердце продолжало выплясывать тарантеллу в моей грудной клетке. В голове снова не было мыслей. И это отнюдь не было замечательным, ведь вместо мыслей были ощущения. Океан ощущений, который захлестывал меня с головой, попадая в рот и в легкие. Внутри действительно все пылало. Я не могла просто сидеть на одном месте. В животе все сжималось каждый раз, когда я смотрела на настенные часы. Не-е-е-т, время не тянулось, как жевательная резинка… Оно летело, словно стрела, пущенная из лука. Через час нужно будет уже выходить. От этой мысли стало еще хуже… Лучше бы были эти ядовитые, прожигающие насквозь, мысли… Ох, черт… Ну почему это все произошло со мной?..       Настала очередь другого тренинга. Пожалуй, самого любимого у всей группы: мы должны были спокойно сидеть, расслабившись, и переноситься мысленно в место, которое указывает Павел Владимирович. На самом деле, никто никуда не переносился, а просто сидел тихо и наслаждался моментом, когда можно просто ничего не делать. Безусловно, когда мужчина спрашивал о том, как у нас с этим дела, все начинали жаловаться, что не выходит и просили еще время для практики. Я практически лежала. Слышалось угрожающее тиканье часов. Вдох-выдох. Я мысленно начала рисовать снежные картинки из детских книжек, где всегда есть избушка, почти по крышу заваленная снегом, гнедая лошадка с бубенчиками, сани, укрытые белым покрывалом пушистые, лохматые красавицы-елки… Это отвлекало от мучительного ожидания казни. Даже внутри как-то потеплело. Только вот оборвалось все это очень неожиданно: громкий хлопок — сигнал к сбросу упражнения. Жаль…       Мальчики направились в кладовку и притащили оттуда ширму-книжку. Было велено вернуть кресла в исходное положение, то есть, в полукруг. На пять счетов. И снова все повторилось. Я отметила, что мы стали двигаться довольно-таки слаженно и быстро. Почти как механизм. Ширму поставили перед овалом. За ней оказались два отдельно стоящих кресла. Да здравствует «озвучка»! Двое идут за ширму, двое становятся перед ней. Те, кто за ширмой, говорят о чем-нибудь, а может и не о чем-нибудь. Из-за ширмы может доноситься полнейший бред. Задача тех, кто стоит перед ширмой — сделать так, чтобы наблюдающим казалось, что говорят именно они. Естественно, никто не знает заранее то, о чем будут говорить за ширмой и при этом необходимом использовать жесты и правильно открывать рот. Интересно, правда? Меня за руку моментально схватила Настя — девочка на пару лет младше меня с длинными, собранными сзади крабиком, белокурыми и абсолютно ровными волосами. Она буквально поволокла меня за эту ширму. Я даже сообразить не успела.       — Ну, что будем говорить им? — в медово-карих глазах девочки горели огоньки нетерпения.       — Ну можно озвучить анекдот про «мою любимую дыню»… — по глазам своей собеседницы я поняла, что она не знает этого анекдота. Тяжело вздохнув, я начала быстрым шепотом рассказывать, — Гена и Чебурашка пошли в супермаркет. Чебурашка подошел к большой корзине и позвал Гену: «Гена, Гена, купи мое любимое-е-е. Кстати, что это большое, круглое и желтое?». Гена подошел и посмотрел на то, на что указывал Чебурашка: «Это дыня, Чебурашка». И тут Чебурашка захныкал: «Гена, Гена, купи мне мою любимую ды-ы-ы-ню». — дослушав детский анекдот, Настя кивнула.       — Чур, я - Гена. — тут же отозвалась блондинка.       Мы дождались того, когда люди, которые стояли перед ширмой, будут готовы и начали:       — Гена, купи мое любимое-е-е-е, — я постаралась сделать свой голос похожим на голос Чебурашки, но это, по-видимому, мало походило на действительность.       — Что тебе, Чебурашка? — Настя тоже попыталась подражать Гениному голосу.       — Гена, что это большое, круглое и желтое?       — Это яйца, Чебурашка. — мои глаза резко расширились от удивления. Я с колоссальным трудом сдержала смешок. Одним взглядом я вопрошала: «Что ты сказала???». Девочка приоткрыла рот, но ничего не сказала. Только пожала плечами и тоже начала хихикать. Что же, делать нечего, нужно продолжать…       — А у кого такие огромные, круглые и желтые яйца, Гена? — из-за ширмы послышался откровенный гогот, а затем чье-то шиканье.       — Не знаю, Чебурашка. — Настя уже сотрясалась от беззвучного хохота.       — Гена, ну купи, купи, купи мне я-я-я-йца, — я захлопала в ладоши. Тут комната, буквально взорвалась. Все смеялись во весь голос, кто-то рьяно колотил по полу кулаками, кто-то бил по креслу, от чего разносился глухой стук. Тогда мы тоже дали себе волю и, сгибаясь пополам, вышли к остальным.       Нам представилась следующая картина: стояли девочка-пятиклашка и, откровенно говоря, лось под два метра по имени Даня. Судя по тому, что Данил покраснел, он был за Чебурашку. И тут я мысленно представила, как десятиклассник упрашивает маленькую девчушку купить ему большие яйца… Видимо, все так комично на самом деле и было, как я представила, ибо дети сидели, лежали и медленно сползали на пол, помирая со смеху.       Мы с Настей сели на свои места, а за ширму отправилась другая пара учеников. Сев, я вновь отключилась от всего происходящего. За окном потемнело и ярко-зеленые стеклышки витража стали глубокого оттенка изумрудного цвета, приближающегося к черному. Снег все так же сиял изнутри. Я бросила взгляд на часы. Черт! Мне уже пора идти. Я тихонько встала и, отпросившись у педагога, шмыгнула в раздевалку.       Я быстро стащила с себя форму и нырнула в свой любимый теплый свитерок, а потом надела и серую юбку-солнце. Пробежав под стенкой, словно тень, я быстро переобулась и побежала в гардероб. Там меня вновь встретила добродушная старушка. Ее лицо всегда напоминало мне сморщенный изюм. Я не хотела быть такой… Женщина взяла своей морщинистой рукой номерок, а потом, покачиваясь, направилась к нужной вешалке и принесла мою верхнюю одежду. Мне все это казалось очень долгим. От нетерпения я переминалась с ноги на ногу. Где-то в глубине поднималась обжигающая паника. Медленно. Очень медленно. Захватывала каждую клеточку моего тела, сжигая до пепла. «Не хочу серьезного разговора с Еленой Васильевной… Не хочу… Пусть наши с ней отношения так и останутся шутливыми и добродушными…» — отчаянно билась в моей голове мысль.       Я «упаковалась» и шагнула в морозный воздух. Снежинки продолжали летать белыми мушками, уже помельчавшими. Сугробы в высоту стали чуть ниже колена. Тротуары были утоптанные и скользкие. Я сделала пару шагов и чуть не шлепнулась на свою пятую точку. Глубоко вздохнув, я вновь продолжила путь, но сменив тактику: пришлось переваливаться с ноги на ногу, словно пингвин на льдине. Учитывая, что на мне была толстая куртка, я почти и была пингвином. С каждым пройденным метром становилось все страшнее. Начинала накрывать волна густой и черной паники. Вдох-выдох… Изо рта вырывались белые облачка пара. Идти не далеко, но от этого только хуже. Хотя, мама не звонила, да и папа тоже, значит, их не вызвали. Но это вовсе не значило, что не привлекут кого-то помимо завучей. Я совсем не знала чего ожидать и от этого становилось еще страшнее…       Фонари горели оранжевым светом, отражаясь в темных школьных окнах. Почти все окна не горели, кроме первого этажа, пары окон на втором этаже, окон учительской и трех окон сорок седьмого кабинета… Она не ушла. Она действительно не ушла… И тоненькая ниточка надежды лопнула. И эта надежда полетела в пучину отчаяния. «Кажется, в эту пучину скоро улечу и я» — промелькнуло у меня в голове. Черт. Делать нечего, придется идти, ведь если не приду, то будет еще хуже… Намного хуже… Зачем ей все это надо? Неужели она не хочет домой? Ах, да… Развод у нее… И тут меня пронзил дикий страх. Неужели она хочет сорваться на мне? Что, больше никого подходящего нет? Мне хватило и сегодняшнего утра. Совсем не хочется продолжения.       Школьный двор не был подметен, из-за чего пришлось пробираться сквозь сплошной сугроб. Я мысленно благодарила, что у меня сапоги по колено. Иначе я бы стопроцентно промокла, а может, и заболела бы… Если бы я заболела, то виновата в этом была бы именно историчка, ведь если бы не она, я бы не пошла по снегу. Но я не промокла.       Крыльцо было тоже скользким. Еще более скользким, чем тротуары. Даже ковролин, которым была выстелена часть ступенек, стал стеклянно-гладким. Хоть бы не навернуться тут… Я с грацией слоненка поднялась на это злосчастное крыльцо, то и дело повисая на перилах, чтобы не посунуться назад или вперед. Дернув за ручку большой пластиковой белой двери, я, наконец, вошла в тепло. Щеки и нос начали покалывать, а потом они стали гореть. Раздевшись, я посмотрелась в зеркало. Боже… Какая я растрепанная… Волосы спутанные, кучеряшки сцепились друг с другом, лицо бледное, но щеки, нос и уши ярко-алые. В глазах играла та самая паника. Взгляд бегал, как у дикого зверя, загнанного в угол. Хотя, почему «как»? На самом деле почти так и было. Я достала расческу и начала продирать волосы. Те стали пушистыми и напомнили рыжий парик клоуна. Несколько минут старалась привести это в более-менее приличный вид, но сдалась. Волосы снова выиграли: сто пятьсот-ноль. Терпеть не могу свои волосы…       Я не могла заставить себя переступить через порог раздевалки. Казалось, что раздевалка — мой домик, мое укрытие и, покинув его, я стану уязвимой. Может, на самом деле так и было? Набрав в легкие побольше воздуха, я таки перешагнула порог и направилась к лестнице. Нужно быть смелее. Если я буду трястись, то точно что-то случится. Смогу ли я быть невозмутимой? Надо постараться… Мои шаги гулким эхом отдавались на лестничной клетке. Второй этаж… Третий… Мои ноздри ощутили запах очень знакомых духов. Я мялась на лестнице, не решаясь шагнуть на этаж. В голове отчаянно забилось желание уйти, убежать, но я не могла… Шаг и я перенеслась из одной темноты в другую. Слева от меня виднелась полоса света, вырывавшаяся из-под закрытой красной деревянной двери. Голова начала кружиться и все в миг поплыло. Я даже на некоторое время потеряла ориентацию в помещении. Из-за двери доносились шаги. Она там… И она меня ждет… А может и не только она. Внизу послышались чьи-то разговоры, которые выдернули меня из этого полуобморочного состояния. Постояв еще пару секунд, я, наконец, взяла себя в руки и зашагала к двери.       Костяшки ударились об лакированную дверь, по пустынно-пустому коридору громоподобно разнесся звонкий стук. Не дождавшись ответа, я приоткрыла дверь и проскользнула в кабинет. Елена Васильевна стояла спиной ко мне и смотрела в чернильно-черное окно. Я с облегчением отметила, что больше никого в классе не было. Кабинет вообще очень странно выглядел. Нет, ничего необычного. Просто было такое ощущение, что из окон проникает всепоглощающая темнота и медленно сжимает комнату. Свет на потолке не горел. Только лампа над доской и настольная лампа.       — Сядь, — скомандовала Елена Васильевна и направилась к своему столу. Голос был тихим. Мне показалось, или он дрогнул? Я молча последовала за ней и села на первую парту возле учительского стола, закинув рюкзак на соседнюю. — Ты ничего не хочешь рассказать? — она сложила руки на груди и присела на край своего стола.       От пристального взгляда зеленых глаз стало совсем не по себе. Хотелось провалиться под землю. Ну или хотя бы отвести взгляд. Но если отвести взгляд, то она может подумать, что мне стыдно или вроде того. Хотя, почему-то мне действительно было стыдно. Не знаю почему и за что. Я продолжала всматриваться в зеленые глаза. Кое-где были желтоватые и голубые разводы… Гетерохромия, если не ошибаюсь. Чем дольше я смотрела, тем чаще сердце начинало пропускать удары. Что это? Страх? Надо отметить, что учительница уже не смотрела так холодно. От осознания этого внутри разлилось приятное тепло. «Она никого не позвала. И она не злится на меня…» — радостно пульсировало в голове. Изящные изгибы фигуры. Плавные и идеальные. Все это подчеркивалось черными одеждами. Я поняла, что неприлично долго таращусь и что я приоткрыла рот. Господи, да что со мной?       — Зависит от того, что вы хотите услышать. — я откинулась на спинку школьного стула и тоже скрестила руки на груди. По моему лицу растеклась кривая усмешка. Быть невозмутимой, так быть по полной. Если бы нас увидели психологи, то они непременно сказали бы что-то вроде: «Эти личности испытывают скованность. Девчонка за своей дерзостью прячет страх, а женщина за приторным спокойствием скрывает все свои переживания».       — Хватит Ваньку валять, а?— она подошла ко мне, взяла мою левую руку, сдвинула фенечки вверх и провела ногтем по розовой еле заметной тонкой полосе на бледной коже. — Откуда это у тебя? — словно оголили нервные окончания и пропустили ток. Я моментально одернула руку. По щекам медленно начал расползаться румянец. Да что со мной?! Сама того не осознавая, я опустила взгляд на свое запястье и заерзала на стуле.       — Это вас не касается. — обрезала я. Мой голос не был уже таким уверенным. Нельзя терять свою невозмутимость.       Елена Васильевна тяжело вздохнула, подошла к соседней парте справа, взяла, пододвинула стул и села совсем недалеко от меня. Я же продолжала смотреть вперед, на доску и лишь краешком глаза видела, как за мной наблюдали. Что она хотела от меня услышать? Решила поиграть в психолога или мать? Я — плохое пособие. Или она думала, что если произошло то, что произошло, значит она должна меня неким образом опекать? Не хочу разочаровать ее, но ничего она не должна.       — Лена, от чего это? Или из-за чего? — преле-е-е-стно, теперь она лезла в мою личную жизнь в открытую. Историчка вновь взяла мою руку в свою. Она старается быть дружелюбной? С чего бы вдруг? Лучше бы она хотела быть дружелюбной утром. Голос был мягким и очень тихим.       — Вы только из-за этого меня позвали? — во мне почему-то начинала закипать злость. Все, что накопилось внутри, теперь жаждало показаться наружу. — Неужели вам не хочется домой? Мне, например, так очень хочется.       — Если ты не будешь выбрыкиваться, то дома окажешься намного быстрее. — снова повеяло холодком. Она желала, чтобы я с ней была откровенной? Почему я должна быть с ней такой?       — Елена Васильевна, что вы от меня хотите? — я вновь выдернула руку из теплых ладоней женщины. — Хотите, чтобы я была с вами откровенной? — озвучила я свое предположение. Елена Васильевна смотрела на меня с каким-то странным выражением на лице. Словно ей больно и обидно. Но на что обижаться? Мы друг другу — никто. Я даже с родителями не всегда откровенна. А тут учитель, хоть и тот, который мне нравится. Нравится исключительно как педагог.       — Послушай, я просто хочу тебе помочь… — она начала запинаться.       — А вас об этом просили? — все, что эти дни во мне бурлило и пускало бульбы, наконец, закипело и вырвалось. — Лучше в себе разберитесь. Что я вам такого сделала, что вы стали меня ненавидеть? — сразу после того, как я сказала последнюю фразу, я закусила нижнюю губу до крови и опустила взгляд на колени.       — Я… Тебя… — Елена Васильевна говорила настолько тихо, что в тишине я еле разобрала эти слова. — Кто тебе это сказал?.. — она тоже закусила губу.       — Вы. — учительница вопросительно вскинула бровь. — Вы всем своим видом мне сегодня это демонстрировали. — я встала, взяла свой рюкзак и повернулась к выходу.       — Стой… — голос Елены Васильевны почему-то охрип. Она встала и поймала меня за руку, не давая уйти. — Это не так… Это совсем не так!       — Ой ли, Елена Васильевна?       Послышался судорожный всхлип и я невольно обернулась. От увиденного в груди защемило. Елена Васильевна стояла почти в метре от меня. Конский хвост, который с утра был идеальным, словно осунулся и из него вылезло несколько светло-русых прядей. Глаза широко распахнуты, а по щекам… по щекам катились жемчужные капли. От этого у меня у самой в глазах защипало, а на грудь будто слон наступил, дыхание перехватило, а сердце решило пару ударов отдохнуть. Я совершенно не знала что мне делать. Я уже видела, как она плачет, только вот это была совсем другая ситуация… А сейчас… Сейчас было все совсем иначе… Что мне прикажете делать? Она плачет из-за меня? «А есть варианты?» — раздалось у меня в голове. Елена Васильевна снова напомнила мне подростка. Это так странно… Я неотрывно смотрела ей в глаза. А она — мне. Кажется, она, так же как и я, удивилась, осознав это, так как пару раз моргнула, а затем опустила взгляд на свою руку, держащую мою, и отпустила.       — Прости… — прошептала она.       Я продолжала держать руку на весу, будто ее еще не отпустили. Я не могла моргнуть. Что-то заставило меня окаменеть. Внутри все сильно сжалось. Не знаю зачем, но я сделала шаг вперед. Мы с ней были одного роста. Только она на каблуках, а я практически на плоской подошве. Ощущался именно тот терпко-свежий аромат, от которого у меня мурашки бежали по телу, вперемешку с кофе. Мозгами я понимала, что лучше уйти и договорить завтра, когда она успокоится, но мое тело… Оно жило совершенно отдельно от царя организма. Моя рука дрожала от волнения. Я еле уловимо коснулась предплечья Елены Васильевны, а затем ладонь легла на плечо. Женщина вновь посмотрела мне прямо в глаза и… разрыдалась в открытую… Я начала гладить ее по плечу. Елена Васильевна закрыла лицо ладонями и беззвучно заплакала. Ощущалось, как ее тело пробивает мелкая дрожь. Почему она плачет? От моих слов? Я же просто подросток и все такое… Неужели ее все это так задело? В горле застрял горький комок, который не хотел проглатываться. От моих действий не станет же хуже? Ведь так? Я же не собиралась сделать ничего плохого… Помедлив с секунду, я неуверенно обняла Елену Васильевну за плечи. К моему величайшему удивлению, меня не оттолкнули. А наоборот, она обняла меня за шею и разрыдалась еще сильнее.       — Елена Васильевна, простите меня. Простите меня, пожалуйста… — начала лепетать я. — Только не плачьте, пожалуйста. Пожалуйста, не надо… Простите. — я гладила ее по голове и спине и продолжала просить о том, чтобы она не плакала. Почему это все? Почему мне больно? Почему мне больно?! Из-за чего мне больно???       Я ощущала сквозь свитер ее тепло, ее сердцебиение… Ее грудь упиралась в мою… От этого внутри все сладостно сжалось и я покраснела еще больше. Я испугалась этих мыслей. Не знала куда от них деться. Стало безумно стыдно и желание убежать увеличилось еще больше. Только вот отпустить я ее не могла. Внутри боролись два желания: уйти и обнять еще крепче. Это пугало еще больше.       Мы продолжали так стоять. Мое сердце колотилось как бешеное, но ее билось куда быстрее. Что, если сюда кто-нибудь войдет? Как он поймет то, что мы делаем? И как потом объяснить, что для меня проводилась воспитательная беседа? Та, ясное дело, перестала проводиться уже минут как десять. Женщина положила щеку мне на плечо, повернувшись к шее, а я положила голову на ее. Ее запах стал настолько близко… И сама она была так близко… И снова я себя одернула. «Что ты за мысли себе позволяешь?!» — прогремело в голове. Женщина продолжала всхлипывать, только намного тише. Сама того не заметила, как руки опустились ей почти на поясницу, сложившись в замок. Я ощущала на шее горячее, обжигающее дыхание. Казалось, что оно оставляло ожоги на моей светлой тонкой коже. И вновь мне вспомнился маленький ребенок. Только на этот раз, к сожалению, я не понимала причины слез. Я что, настолько слепая и толстокожая в этом плане? В один момент я поняла абсурдность всей ситуации. Я сейчас вообще-то должна быть в подобном состоянии, а историчка должна была меня успокаивать. Если честно, мне тоже очень хотелось так же расплакаться, но если я так сделаю, то это будет уже слишком. Только почему мне хотелось плакать? Из-за того, что я морально устала? Возможно…       Кофе. Аромат духов, кофе… и еще что-то… Что-то, что придавало этому миксу необычность, неповторимость. У меня даже голова закружилась от этого запаха. Наверное, никогда его не забуду. Я всегда чувствовала этот аромат в школе и знала местонахождение исторички. Это меня часто пугало. Очень и очень пугало. Это же совсем не нормально! А сейчас у меня все внутри сжималось от него. И чем глубже я вдыхала, тем больше кружилась голова.       Я опустила взгляд на лицо Елены Васильевны: черные длинные и обычно пушистые ресницы слиплись от слез и покоились на опухших и порозовевших от тех же слез щеках. Она закусила нижнюю губу и в моей памяти моментально всплыла книга «Пятьдесят оттенков серого» с Анастейшей, которая часто делала так же. По щеке поползла большая слеза. Я потянулась к ней и кончиками пальцев стерла. Капля показалась мне неимоверно горячей, словно лава. Елена Васильевна вздрогнула от моего прикосновения и распахнула глаза, устремив взгляд прямо в мои. А потом… Потом она опустила руку на мою и прижала ее к своей щеке. Моя ладонь оказалась, словно меж двух огней. Но я не могла ее убрать. Я вообще не могла пошевелиться. А хотела ли я пошевелиться? Моя сущность билась в конвульсиях и пыталась привести в чувства разум, который был будто загипнотизирован. Но чем? Ее рука коснулась моей щеки и я покраснела еще больше. Наверное, я уже стала цвета своих волос. Елена Васильевна подняла голову с моего плеча, продолжая смотреть мне прямо в глаза. Я заметила, как у нее расширились зрачки, а белки заметно покраснели. Только вот… странная пелена подернула взгляд. От этого у меня мороз по коже побежал. Я не знала что мне делать. Дыхание стало поверхностным. Мне показалось, что я уже не смогу различать другие запахи, кроме кофе, ее духов и еще чего-то, чему я пока не нашла названия. В ушах начало как-то звенеть. А Елена Васильевна продолжала смотреть. Потом она сделала шаг вперед и встала совсем вплотную. Я видела в огромных зрачках саму себя. Но помимо меня и той пелены было что-то еще… Испуг.       А то, что произошло потом, я не уверена, что вообще произошло со мной… Елена Васильевна слегка опустила голову вниз и ей на лицо упали светлые пряди волос. Она не отнимала руку от моего лица. А потом горячие губы коснулись моих. От удивления у меня чуть вывих глазных яблок не случился. Я была в полнейшем шоке. Сущность старательно пыталась заставить меня сделать шаг назад, но я с не меньшим удивлением поняла, что не хочу. Я не хочу уходить! Я не хочу отходить назад! И я не хочу бежать, как это было на выходных с Комаровым. Тогда мне хотелось просто испариться и я заставляла себя продолжать. Все мои мышцы расслабились и напряглись одновременно. «Это неправильно!» — орала во всю глотку сущность, — «Ты совсем сдурела?! Вообще понимаешь, что сейчас происходит?!» — не унималась она, — «Нельзя целоваться с представителями твоего пола! А особенно с учителями!». Сначала мне показалось, что я оказалась в каком-то фильме, снятом моими одноклассниками-дебилами-шипперами, потом, что меня просто разыгрывают. Но второе предположение я отмела почти сразу. Если о такой «шутке» узнает кто-то посторонний, то всем шутившим будет пиздец, а историчку, сто процентов, попрут с работы. Тогда что это?! Мягкие губы продолжали едва-едва касаться моих, а рука нежно гладила по щеке. И в тот момент мой мозг отключился полностью… Я стала ловить губы Елены Васильевны. Рука легла ей на поясницу, вторая опустилась на ее шею. Елена Васильевна тоже тогда немного осмелела и обняла меня за талию. По телу разлилось что-то горячее, что безжалостно щекотало мои нервные окончания. Внутри нарастало желание ощутить ее кожей, желание того, чтобы она была еще ближе, хотя мы и стояли уже вплотную. Под своей ладонью я чувствовала ее пульс. Бешеный. Еще чуть-чуть и, наверное, сонная артерия бы не выдержала. Внутри у меня поднимался всепоглощающий страх последствий этого. Но разбушевавшиеся гормоны с легкостью его подавили. Мне было хорошо. За последние недели мне действительно было хорошо. Не очень-то и спокойно, но, определенно, хорошо. Все тот же запах духов и кофе. Только теперь на моих губах. Я ощущала этот аромат. Я чувствовала его на вкус. Моя рука заскользила по шее вверх, к резинке, удерживающей ее волосы. Пальцы зацепили ее и потянули вниз. Что… Я… Творю… Но, кажется, Елена Васильевна не была против. Она закусила мою нижнюю губу и я непроизвольно (а может, все-таки, произвольно? Я уже ни в чем не уверена…), прижала женщину еще ближе к себе. Резинка шлепнулась куда-то на пол и светло-русые волосы водопадом упали ей на плечи. Мягкие, шелковистые… Кокос. Что-то еще — это кокос! Волосы пахли кокосом. Мои пальцы моментально зарылись в них.       Губы Елены Васильевны были сладкими и солеными одновременно. Восхитительно… Но в моей памяти всплыло воспоминание подвала и Комарова. Приторно сладкие тогда были поцелуи. Соленый металлический привкус разлился у меня во рту. Господи, это она мне губу прокусила??? Мне стало невыносимо жарко. Как будто я потихоньку плавиться начала. «Плавиться в ее руках…» — проплыло у меня в голове. Горячая рука слегка задрала свитер и коснулась моей кожи на пояснице. От неожиданности я вздрогнула. Рука замерла. Меня это даже как-то расстроило. Это осознание меня действительно напугало. Но совсем не хотелось, чтобы все это закончилось сейчас… Моя ладонь заскользила вверх по ее талии, а вторая рука слегка потянула за волосы. Елена Васильевна выдохнула и я сама не заметила, как мой язык оказался у нее во рту. Тело вообще жило своей собственной жизнью. Оно явно лучше знало, что нужно делать. До этого момента я не понимала выражения «сладкий поцелуй». Но сейчас я ощутила это в полной мере на себе. Разве такое может быть с… женщиной?.. Наши языки сплелись как какие-то змеи. Остатки барьера восприятия учителей, как обычных людей, рухнули, оставив только кучку разбитого камня. Внизу живота сладостно щекотало и тянуло. Моя рука поднялась к ее груди. И только тогда я остановилась. Это уже слишком. Так нельзя! Так неправильно! Но очень хотелось… И это желание вновь пробудило тот дикий черный страх. Я отстранилась. Мы обе тяжело дышали. У меня жутко кружилась голова, ужасно ныли все мышцы, словно я пробежала марафон, а между ног я ощутила влагу. Там все пульсировало. Я не могу хотеть свою учительницу! Почему я не хочу самого красивого старшеклассника, но безумно хочу женщину? Не просто женщину, а свою учительницу!       — Что мы делаем?.. — я произнесла это прямо в губы Елены Васильевны, касаясь их своими. Я не узнала свой голос. Он был каким-то низким и хриплым. Никогда еще такого не было.       Елена Васильевна распахнула глаза и посмотрела на меня испуганно. Не то что испуганно, она явно была в ужасе и, наверное, только сейчас осознала то, что только что произошло. Женщина одернула от меня руки и сделала полшага назад. Мои тоже соскользнули. На лице с идеальными чертами отразился ужас. Я все так же продолжала неотрывно смотреть на нее. Волосы были в восхитительном беспорядке, губы припухли и покраснели, а на нижней блестела маленькая алая капелька крови. Это, что, моих рук дело? Я невольно облизнула свои. Соленые. Но во рту все еще оставался ее вкус…       Елена Васильевна одними губами прошептала всего одно слово: «прости». Я все еще не отводя взгляда, нашарила рукой рюкзак, схватила его и пулей вылетела из кабинета, даже не закрыв за собой дверь. Уходя, я краем глаза заметила, что она продолжала стоять на том же месте. Потерянная, растерянная и перепуганная. Впрочем, как и я. ____________________________________________________________       * — одна из трех основных макромолекул, которые содержатся в клетках всех живых организмов. Так же, как ДНК, РНК состоит из длинной цепи, в которой каждое звено называется нуклеотидом.       ** — фосфорные эфиры нуклеозидов. Мономеры нуклеиновых кислот (Например: ДНК и все виды РНК).