Запрещено

***

      Наконец, за долгие недели беспощадной жары выдался прохладный денек. Приятный ветер трепал ярко-зеленую листву. Повеяло некой свежестью. Солнце скрылось за густыми белыми облаками, напоминающими шарики сладкого мороженого.       Началась вторая неделя учебы после летних каникул. На самом деле она была первой, ибо действительно первая состояла только из пятницы и субботы. Отменили иностранный язык. Велено было сидеть в кабинете, но камень еще не остыл и в помещении было все так же душно. Потихоньку мы вышли на школьный двор и направились на стадион. Там было открытое пространство, поэтому ветер гулял беспрепятственно. Весь класс разбился на кучки по четыре-пять человек. Я осталась вместе с Ксенией, Машей и Катей. Мы успели занять единственную лавочку без таблички «Окрашено». Маша с Ксюшей начали наперебой рассказывать о том, как они съездили в лагерь по путевке от губернатора нашей области.       Я сидела и смотрела в бездонное небо. Среди облаков пробивались лохмотья голубого. Птицы голосили наперебой, а мои одноклассницы так же наперебой хвастались проделками на каникулах. Я старалась вслушиваться, но все время теряла нить разговора и только смеялась вместе с ними. Мои мысли были сконцентрированы на следующем уроке, а именно на обществознании. Девятый класс позади и кажется, что началась совершенно иная жизнь. И почему-то я с замиранием сердца ждала урока Елены Васильевны. Соскучилась по ее шуточкам и колкостям. Так странно и необычно, что учитель общается с учениками именно в такой манере. Но это так мило… Учитывая, что за все те три года, которые она у нас преподавала, никто, похоже, кроме меня так и не научился различать ее шутки от серьезных вещей. Нет, я ничего не перепутала. Она работала в нашей школе уже три года, вот четвертый пошел. Учитывая, что ей всего-то двадцать три, а может уже и двадцать четыре (никто так и не знает, когда у нее день рождения), видимо, она школу закончила лет в четырнадцать-пятнадцать. Это не могло не восхищать. Она знала свои предметы превосходно и вела уроки, практически, без книг и методичек. Рассказывала сама. Да и на любой вопрос могла ответить без запинки, что мы не раз проверяли. Даже как-то специально искали каверзные вопросы в интернете и на них Елена Васильевна без труда могла ответить. На самом деле о том, что она пришла к нам так рано никто серьезно не задумывался из наших. Приняли это, как должное. Только меня всегда раздирало любопытство. Всегда хотелось узнать ее поближе…       Спустя минут тридцать пытать по поводу лета стали и меня. Не хотелось рассказывать о том, что со мной произошло. Казалось, что если с кем-нибудь поделюсь «этим», то «это» исчезнет. Я понимала, что это не так, но заставиться себя поделиться радостью не могла. Мозг лихорадочно начал искать что-то, на что можно быстро переключить внимание одноклассниц. Я нервно поглаживала свой рюкзак, как вдруг рука нащупала что-то плоское и твердое. Тут же вспомнилось, что с собой в школу я брала коробку домашней грушевой пастилы, которую делала половину лета.       Я быстро достала эту коробку и протянула собеседницам. Те моментально набросились на лакомство, несмотря на то, что столовая была перед этим пустым уроком. Размыто рассказала, как на каникулах училась всякие разности готовить необычные. Те быстро заскучали. Мои рассказы были менее привлекательными, чем пастила.       Наконец, прозвенел звонок и мы медленно побрели в школу. Сердце почему-то стало биться чуть быстрее. Хотелось бежать вприпрыжку и одновременно остаться на стадионе. Дети высыпали на улицу. Двор наполнился криками, смехом и разговорами. Младшеклассники играли в догонялки, дети более старшего возраста чинно прогуливались вдоль ограды. Все такие беззаботные…       Мы поднялись на третий этаж. Было сложно пробираться, ибо большинство спускалось и нас вплющивало в стену. Стоило шагнуть нам на третий этаж, как снова раздался звонок. Мы зашли в кабинет. Там уже сидела Елена Васильевна. Каждый пошел на свое место. Я решила сесть за третью парту у окна. Оно было открыто и ветер проникал в помещение. За мной последовала Маша вместе с коробкой, в которой оставалось пару кусочков пастилы.       — Елена Васильевна, хотите пастилу? — обратилась Маша к учительнице и хитро сощурила глаза       — Нет, спасибо. Я не ем то, чем угощают ученики. Мало ли что… — ухмыльнулась та.       — Елена Васильевна, попробуйте. Это я делала. — не удержалась я. Почему-то внезапно захотелось, чтобы именно она попробовала. Я взяла коробочку и подала историчке.       — Ну, Кирюхина, из твоих рук я, наверное, все попробую. — Елена Васильевна улыбнулась и взяла пару кусочков.       — Почему из моих можно, а из других нельзя? — спросила я, чувствуя, как заливаюсь краской. Внутри что-то встрепенулось. Некая радость разлилась внутри.       — Тебе я доверяю.

***

      Я буквально слетела вниз по лестнице. В голове стучало, сердце вот-вот остановится. Я ощущала себя диким зверем, которому вкатили дозу снотворного и который вот-вот отключится. Перед глазами все плыло, а цвета казались нестерпимо яркими. Я все еще чувствовала тот вкус. Вкус чего-то сладкого вперемешку с кофе и тот запах продолжал мучать мои обонятельные рецепторы. Я неосознанно ощупывала губы. Они были опухшими и из трещин сочилась кровь. Господи, что это было? Как мне теперь вообще с ней общаться даже в рамках ученик-учитель? Боже… Все мысли перемешались, а мозг, казалось, превратился в какую-то белково-жировую кашу. Что вообще произошло?! У нее муж, дочь! Да и я никогда не… не увлекалась подобным… По щекам лились обжигающие слезы. Я судорожно вдыхала воздух. Позади послышались чьи-то шаги. Нет, не чьи-то. Это ее шаги. Я пулей заскочила в раздевалку и захлопнула дверь. Насколько быстро могла, я надела верхнюю одежду и вышла в холл.       Она стояла там. Ошалелые глаза пристально смотрели на меня. Елена Васильевна что-то беззвучно шептала. Я зажмурилась, чтобы не видеть ее лица. Женщина тоже была перепугана. В моем воспаленном сознании промелькнула мысль об охраннике. Интересно, что он подумал? Вылетела школьница в слезах, а за ней учительница с не менее странным видом. А вообще, какая разница? Меня словно вытряхнули, вывернули наизнанку и вытряхнули. Я ощутила себя просто сосудом. Бутылкой, бочкой, называйте, как хотите. Стала пластиковым манекеном. Человеческая форма, а внутри только эхо. Зачем она так со мной? Посмеяться решила? Где-то внутри меня заворочалась мысль о том, что вовсе не похоже на то, что ей весело. Похоже, все это для нее, как и для меня, было полнейшей неожиданностью. Тогда что это вообще за порыв был? Почему? И почему я не сопротивлялась?.. Почему я не оттолкнула ее? Почему для меня все это было намного приятнее, чем с парнем? Я всегда считала, что мой эстроген должен сходить с ума от чьего-либо тестостерона. Таков закон. Любовь — это просто химические реакции вместе с обсессивно-компульсивным расстройством*. Желание — реакция организма на определенные вещества. Но я думала, что такая реакция возможна только на вещества противоположного пола… Что не так тогда со мной? А с ней?.. У нее же муж был… Дочка есть…       Леденящий воздух обжег мои легкие, но я не обратила внимание. Было все равно, если я упаду на крыльце. Я просто бежала. Бежала, практически, не касаясь ступенек. Слезы лились без остановки. Меня всю трясло. Нет, не от холода, хоть на улице и шел снег. Я не знала что мне делать. Не знала как теперь смотреть ей в глаза. Как вообще ходить на ее уроки? Как отвечать на ее уроке? Я не заметила, как оказалась дома. Мама что-то спрашивала… Не помню… Бросила что-то вроде «я очень устала, извини. Я спать» и ушла в комнату, закрыв дверь. Рюкзак был благополучно заброшен под стол, куртка полетела на пол. Я, не раздеваясь упала на кровать. Хотелось просто выть. Выть настолько громко, насколько хватит сил. Я не знала что мне делать. Словно весь мир куда-то провалился. Оказался затоптанным, убитым. Стал пустым, безжизненным, ненастоящим. Я отчаянно вжалась в угол, стискивая свою подушку. Так хотелось, чтобы все это оказалось сном. Так хотелось проснуться и чтоб всего этого не стало. Или нет?.. Что-то темное, что-то запретное где-то глубоко во мне тихо ликовало. Но почему частичка меня радуется? Чему она радуется? Я уткнулась лицом в подушку и уже перестала себя сдерживать.       Не знаю сколько я проплакала. Такое странное было состояние… Я захлебывалась слезами, потом все пропадало и, словно в тумане, я наблюдала за всем тем, что произошло вечером, со стороны. Потом снова слезы… Будильник начал вибрировать. Я распахнула глаза. Голова была свинцовой, а лицо отекшим. Страшно даже было представить то, как я выглядела. От вибрации голова начала трещать так, словно я бухала неделю. Горло саднило. Все тело ныло. Я уснула одетая на не расправленной кровати. Несколько минут я просто смотрела в потолок. Мысли разом меня покинули, а потом снова вспомнились вчерашние события и в груди все сжалось, как в тисках. Снова решили выглянуть наружу слезы. Надо собраться. Нельзя в таком виде идти в школу… Глубоко вздохнув, я резко села. В глазах потемнело и я уперлась спиной в холодную стену. Дышать. Надо дышать ровно и спокойно. Не время для слез… Наконец, я встала и поплелась в ванную.       Дома уже никого не было, к счастью. Я встала перед зеркалом. На меня оттуда посмотрела какая-то совсем чужая, незнакомая девушка. Кожа серая, глаза полностью красные, а под ними черные круги. Губы потрескались. Я провела по нижней губе языком и мне показалось, что я снова почувствовала ее вкус. Я когда-нибудь избавлюсь теперь от этого? Или оно всегда будет теперь меня преследовать? Волосы будто потухли. Стали еще больше походить на клоунский парик, который давным-давно превратился в один большой колтун. Во рту разлилась тошнотворная горечь. Горло ужасно пекло. Я включила холодную воду. Вместе с этой водой из глаз полились слезы. Вновь и вновь я подставляла лицо под ледяную струю. Надеялась, что она сможет остудить мой воспаленный мозг. Но по мне, так наоборот, вода нагрелась, нежели я остыла. Дрожь пробивала все мое тело. Я все так же плохо соображала. Все сборы были абсолютно на автомате.       Хотелось спрятаться. Спрятать себя хоть как-нибудь. После непродолжительных поисков я достала серые обтягивающие брюки. Если бы у меня была возможность, я бы надела какую-нибудь рясу, чтоб скрыть тело. Но такого у меня не было. Это были единственные школьные брюки, так что никуда не денешься. Тот голубой свитер я кинула в стирку. Он пах Еленой Васильевной. От этого запаха становилось еще больнее, еще хуже… Водолазка. Только водолазка. Серая. Вещи облепили меня и я продолжала ощущать себя голой, беззащитной, но уже не было времени переодеваться. Волосы просто собрала в тугую косу, даже не пытаясь собрать выбившиеся пряди. Я была как зомби. По крайней мере зомби в моем представлении выглядели именно так: красные белки, черные синяки под глазами, белая, как мел, кожа, потрескавшиеся бледные губы… Наверное, со стороны это смотрелось так, словно я чем-то страшным болела.       Сугробы. Большие и пушистые. Искрящиеся в свете солнечных лучей. Только все это для меня было серым. Теперь я понимала почему для взрослых все теряет красоту и растормошить может только что-то из ряда вон выходящее. В один момент случается нечто такое, что переворачивает всю твою жизнь. Нечто, что рушит твой мир и тогда этот мир блекнет. Он уже не такой привлекательный. Не такой манящий, потому что кажется, что теперь это не твой мир. Ты теперь не имеешь права в нем находиться. Ты становишься чужим. Начинаешь возводить вокруг себя стены, через которые может пробиться только что-то сверхъестественное и растормошить тебя. Но, как правило, такое происходит очень редко и в основном люди в своих баррикадах остаются навсегда. Скрывая свою душу от других подобных потрясений. Защитный механизм. Ограждения себя. Эта апатия — попытка организма вернуть баланс в потрясениях и спокойном состоянии.       Детский смех, разговоры… Все сидят по кучкам, что-то друг другу рассказывают. Все эти звуки смешались в моей голове, превратившись в сплошной шум, как от не настроенного радио. По мере того, как я привыкала к обществу, окружающему меня, все стало восприниматься, как в бочке. Где-то отдаленно и приглушенно. Я отчетливо слышала только свой организм: пульс, дыхание. Шаги громким набатом отдавались в висках. Надо как-то собраться. Впереди еще уроки… Будет плохо, если кто-то что-то заподозрит. Учитывая мой вид… Обязательно кто-то заметит… Я прислонилась лбом к толстой холодной стеклянной стене. Я не совсем соображала что вокруг меня происходит. Только звонок заставил меня идти в свой класс. Казалось, что меня окружает не воздух, а какой-то кисель, в котором очень трудно двигаться. Люди разошлись по кабинетам. Мне же нужно было идти в другое крыло. Я смотрела, но не видела. Смотрела одновременно в одну точку и ни на что. Вдруг кто-то толкнул меня. Или я кого-то толкнула… Я теперь уже ни в чем не уверена… На пол полетели белые листы бумаги и какие-то книги. Не глядя на остановивший меня объект, я машинально начала собирать бумаги. Рука коснулась моего плеча. Будто током ударило. Я резко подняла голову и встретилась взглядом с большими зелеными глазами. Ну нет… Ну пожалуйста… Ну не надо…       Внутри все сжалось до одной точки, а потом резко взорвалось. Что-то стало ныть и ворочаться. Сердце затрепетало не хуже птички в клетке. Под ложечкой предательски начало тянуть. Я не смогла сдержать дрожь и, кажется, она это заметила… Не хотелось с ней говорить… Нет, я не ненавидела ее. Я боялась… Боялась узнать причину того, что произошло. И боялась признаться самой себе окончательно в том, что мне самой это понравилось… У нее вид, если честно, был не лучше моего. Тоже синяки под красными глазами, тоже лицо бледнее обычного. В первое мгновение что-то внутри дернулось и проснулся страх, что у нее что-то болит, что ее что-то беспокоит. Но потом я постаралась не думать об этом. Эти глаза одновременно словно потухли и загорелись каким-то новым огнем, который тлел где-то у нее внутри. От этого мурашки по спине пошли и я поняла, что не дышу. Елена Васильевна смотрела на меня с испугом. Нет, это не испуг… Тревога? Она переживает, что в конец угрохала мою психику? Чет поздновато она спохватилась.       — С тобой все в порядке? — ее голос был хриплым. Напоминал ангину… Не надо. Не надо со мной разговаривать! Прошу… Я смотрела ей прямо в рот. В прямом смысле этого слова. Боже, она заметила… Елена Васильевна тут же вспыхнула и закусила нижнюю губу. Это действие моментально отозвалось у меня внизу живота. Мозгом я могла отвергать все, что угодно, но мое тело определенно не желало подчиняться этому липидному комку.       — Да, все замечательно. — я с огромным удивлением отметила, что у самой-то голос не лучше. Да что со мной?! Надо взять себя в руки. Это просто случайность. У нее стресс был сильный, у меня. И все тут! — Извините, я на урок опаздываю… — я сунула Елене Васильевне ее бумажки и тут же сорвалась с места к классу. Пока я бежала, я ощущала на себе взгляд, который обжигал меня, обжигал мою кожу сквозь одежду.       В кабинет я влетела, не спросив разрешения. Так же и села на место. На доске интегралы. Черт бы побрал. Совсем не до них… Я достала первую попавшуюся тетрадку и где-то в середине начала бездумно переписывать все, что было на интерактивной доске. Через минуты две я только заметила, что Ксю смотрит на меня с широко раскрытым ртом.       — Что? — рыкнула я.       — Баба, ты сегодня сама не своя. Змеючка вчера тебя-таки цапнула? Ну-ка, покажи шею. — она потянулась к горлу водолазки. — Не зря же ты сегодня это надела?       — Прекрати паясничать! — во мне заклокотала злость. Сколько можно называть ее змеей?! Да какое она вообще имеет право?! Она совсем не знает Елену Васильевну. Хотя, я тоже не особо ее знаю, но, определенно, больше, чем она. Но… Почему я ее защищаю?       — Леся, ты чего это с цепи сорвалась? Что она вчера с тобой сделала? Да и с каких пор ты стала косы плести? — не унималась подруга. Я не могу ей рассказать это. Это уже слишком. Я еле смогла рассказать про больницу и то, не уточняя имен. А тут…       — Все нормально. У нас алгебра, не забывай. — поставив жирную точку, я вновь обратилась к доске, да к тетради.       Все шло само собой: у меня что-то спрашивали, я что-то отвечала, мне что-то диктовали, я что-то писала… Меня словно в черную дыру засосало и осталась только оболочка, которая стала жить отдельно, сама по себе, по старым установкам. Хотелось ли мне выходить из этого состояния? Наверное, нет. Так не страшно, так не мучили мысли… Возможно именно так маленькие дети закрываются в себе, когда в их семье происходит беда… Я отчетливо понимала, даже в таком состоянии, то, что мне нужен психолог. И как можно скорее. Но как я смогла бы чужому человеку рассказать, душу вывернуть, когда не могла поведать другу…       — Лелька, прием, ты идешь? — Машка щелкала у меня перед носом, но не дождавшись реакции, тряхнула за плечи.       — Чего тебе?! — опс, кажется, я переборщила… Надо прекращать рычать на людей, а то окончательно всех распугаю…       — У нас змеючка сейчас, идешь?       — Да прекратите вы ее так называть! — вот теперь я полностью разошлась. Последняя цепь, удерживающая во мне дикое чудовище, лопнула. Существо пошло все крушить и ломать. — Сколько можно?! — Маша просто тупо смотрела на меня. Да и не одна она… Все крыло мигом замолчало. Десятки глаз уставились на меня. В том числе и те самые, огромные и зеленые…       Вот же блин! Весь урок сидеть напротив нее… Боже, да, МНЕ страшно! Впервые я ее боялась… Я не могла находиться в ее обществе. Все то, что я испытывала, когда Елена Васильевна была рядом — неправильно. Так не должно быть! Так не должно быть… Нужно ограничить контакт с этим человеком. Придется прогуливать уроки… Ну и сколько я могла так бегать? Неделю? После недели пропусков уроков исторички, которые у нас каждый день, меня отчехвостят не по-детски. И после этого чехвоста мне придется посещать все уроки без исключения. Но сегодня точно идти не стоит…       — Маша, скажи, что мне стало плохо. — голос предательски дрожал, а взгляд косился на удаляющуюся стройную фигурку.       Не дождавшись ответа, я направилась к лестнице. В основном люди поднимались. Одна я шла против потока. Снова я окунулась в свою апатию, которая моментально затаптывала всю злобу, ярость… Снова стала только оболочкой. Кто-то пихал меня, кто-то задевал портфелем, но я не обращала внимания. Все было как в тумане. Толчки долго доходили до моего мозга и все это было, как на перемотке. Походило на то состояние, когда я потеряла сознание в больнице. И в сотый раз поднялись те образы. Образы ужасной раны. Наверняка, у нее там приличный шрам… Я удивлялась тому, как она так быстро вышла из больничного. Видимо, зашил тот врач отменно. Все, хватит. Не надо об этом думать. Да и вообще, почему я парюсь? Да, необычная ситуэйшн, но все прошло. Вдох-выдох. Я ступила на первый этаж. От постоянных открываний и закрываний дверей, ведущих на улицу, в холле гулял морозец и небольшой сквозняк. Холодный воздух ударил меня по лицу. Словно шмякнулась о прохладную каменную стену. Да что я бегаю как пятилетка?! Этот поцелуй ничего не значил. И был ли он вообще? Ничего не значит… Раз ничего не значит, тогда какого фига я убегаю?       Я резко развернулась и потопала обратно, наверх. Прошло около пяти минут урока. Хоть бы она не начала меня есть по поводу опоздания… Хоть бы не испортила новый мой настрой… Я в кои-то веки почувствовала себя как никогда уверенно, а в голове просветлело. Дышать стало куда свободнее. Никого уже не было в коридоре и мои шаги казались неприлично громкими. Я слегка приоткрыла дверь нужного кабинета и просунула в образовавшуюся щель голову. В нос ударил аромат. Ее аромат и вся моя решительность была снесена лавиной чего-то. Не знаю чего, но от моей недавней твердости не осталось ни пылинки.       Елена Васильевна стояла ко мне спиной и о чем-то рассказывала. Я не знала что мне делать: войти и сбежать вновь, пока меня не заметили. Но нет, уже поздно. Она повернулась. Мне показалось, или она чуть не уронила стопку тетрадей? Женщина плюхнула их на парту, где должна сидеть я, присела на ее край, сложила руки на груди и обратила ко мне свой взгляд. Вновь холодный, но все-таки с маленьким озорным огоньком где-то глубоко.       — Кирюхина, ай, ай, ай, не стыдно прогуливать? Совесть не мучает? — на лице расплылась легкая саркастическая улыбка. Такое ощущение, что она мне бросила какой-то вызов, но я никак не могла взять в толк смысл всего этого.       — А должна? — я без ее разрешения прошла в класс, бросила рюкзак на вторую свободную половину парты. Свой вопрос я произнесла сантиметрах в пяти от ее лица. Женщина вздрогнула и слегка отшатнулась. — Не нам с вами вообще говорить о совести. — последние слова были произнесены так, чтобы никто не услышал. Словно я просто наклонилась через нее, чтобы положить тетрадки на учительский стол. О… Эта фраза возымела неожиданный для меня эффект. Елена Васильевна резко втянула воздух и одной рукой вцепилась в край парты. Лицо залила краска и я машинально прикусила язык. Что вообще я сейчас сказала? Это вообще я была? — Простите, Елена Васильевна… — я с огромным трудом выдавила это из себя. — За опоздание… — поспешно добавила, так как окружающие могли совсем неправильно понять меня.       — Сядьте, пожалуйста, на место. Кирюхина, к нам присоединитесь. — ее тон стал сбивчивым, каким-то потерянным. Кажется, мои слова выбили ее из колеи.       Я плюхнулась на свое место, достала учебник, тетрадь и стала как можно старательнее внимать материал. И снова я куда-то улетела. Впала в ступор. Рука сама писала конспект. Я уперлась взглядом в белый разлинованный лист бумаги, чтобы ни дай бог не встретиться глазами с учителем. Она же ходила кругами по кабинету, изредка проходя мимо меня. На голове аж волосы дыбом поднимались, когда она подходила. Черт! Мне, наверное, казалось, но я ощущала, как по мне скользит взгляд зеленых глаз. Мурашки по спине, к пояснице, плечо, локоть, шея… Шею словно горячим воском каждый раз обжигало. Стоп, все, хватит. Я просто слишком углубилась в размышления, накрутила себя. Ничего нет. Да и не могло вообще быть! Она — женщина, я — девушка. Даже наше положение рассматривать не надо, чтоб понять, что это — идиотизм. Романтические отношения между женщинами — больное восприятие. Меня аж передернуло. В животе заворочалась тошнота, но стоило мне вспомнить то, какие чувства я испытала вчера — на смену тошноте пришло какое-то возбуждение. Желание медленно потекло по моим артериям и венам. Не выдержав, я подняла глаза. Искоса я начала наблюдать за ее движениями: Елена Васильевна двигалась так мягко, так плавно, но стоило кому-то издать отвлекающий шум, она, как пантера, резко оборачивалась к источнику. Дикий зверь бродит среди своих жертв. Тьфу, блин, куда это меня унесло? Я старательно пыталась отвлечься, чтобы подавить то желание, которое уже начинало закручиваться в ураган внизу живота.       Звонок. Спасибо! О божечки, я никогда так не радовалась звонку с урока Ленки, как сегодня. Я запихивала свои пожитки в рюкзак, а Елена Васильевна собирала какие-то бумажки со своего стола в аккуратную стопку. Книга с нереальным грохотом упала на пол. Внутри у меня все оборвалось. Историчка тут же подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Бляха муха…       — Елена, извольте поднять книгу и покинуть кабинет. К тому же, вас ждет подруга. — и снова этот саркастически-игриво-непринужденный тон. Тон, которого удостаиваются все ученики без исключения.       Я наклонилась, подняла «Историю Отечества», повернулась, чтобы выйти и влетела в окаменевшую от чего-то Ксюху. Да так влетела, что аж отлетела. В носу резко запахло металлом. Запахло кровью.       — Дамы, можно я, наконец, закрою кабинет? — донеслось из-за моей спины.       Я медленно встала, зажимая нос двумя пальцами, повернулась и кивнула. Женщина в три шага преодолела расстояние, разделявшее нас, и сунула мне под нос бумажный платок. Мне опять показалось, что у нее дрогнула рука?       — Давайте, вылетайте отсюда. Кирюхина, сегодня будешь пособием по профильному факультативу. Чешите в медкабинет.       — До свидания, пролепетала я и, буквально, волоком вытащила из кабинета Ксю.       Факультатив? Серьезно? Да, у нас был факультатив, который вели не учителя, а практикующие врачи. Там мы разбирали банальности, вроде того, как распознать ветрянку или обработать правильно те или иные раны и прочее. Но данные занятия были весьма редко и вместо них почти всегда была либо биология, либо химия. Неужели кто-то выкроил для нас время? Переносица жутко ныла, а по задней стенке рта стекала соленая жидкость. Я, пошатываясь, направилась к лестнице, но остановилась на первой ступеньке. Чего-то не хватало… Ксюха! Куда она делась?! Я вернулась в коридор и, встав на цыпочки, взглядом начала искать свою пропажу. Та отыскалась очень быстро: так и стояла возле кабинета истории. Чего это она?       — Ксюха! — я резко дернула ее сзади за сумку. Девушка покачнулась и повернулась ко мне.       — Лена, а что это было?       — А нехер стоять сзади! — во мне вновь начало что-то закипать. Что-то я стала совсем раздражительной…       — Я не про это! Че это Ленка на тебя весь урок пропялилась?       — Опоздала я потому что. Все, ид-е-е-е-м. — я настойчиво тащила собеседницу к лестнице, но та, как прибитая, стояла на месте. Откуда в ней столько силы?       — Нет… — протянула девушка. — Она тебя чуть ли не глазами трахала. — меня тут же перекосило и передернуло. Да как вообще этой личности такое могло прийти в голову?! — А когда ты шлепнулась, так у нее, как у быка на красную тряпку, глаза запылали. — продолжала она.       — Слушай, Ксеня, по-моему, пора завязывать с этим вашим шипперством. С такими темпами обычное ее «Здравствуйте, Елена» для тебя будет звучать, как «Здравствуйте, Елена. Прошу зайти после уроков ко мне, дабы насладиться животными страстями». — Ксю прыснула, но потом не удержалась и засмеялась во весь голос. Кажется, от одного подозрения избавились. А стоило ли вообще? Все так и было: Ксюша просто слишком уж отдалась этой игрушке. На самом деле историчка смотрела на меня, как обычно. Как иначе-то?       — И все же, — успокоившись продолжила подруга, — тебе так не показалось?       — Ксюня, забей. Мне ничего не показалось. Думаю, я бы почувствовала, если бы кто-то трахнул меня. — пауза. — Даже глазами. Ленка же не анестезиолог, чтоб отбить все чувства?       Собеседница лишь пожала плечами. По ее лицу блуждала развратная улыбочка. Сто процентов, в голове сочиняет сценарий, при котором все то, что ей показалось, оказалось правдой. От этих картин у меня скрутило живот. А может это от крови? Я отняла платок от носа. Он пах ее духами. Даже через солоновато-металлический запах крови я чувствовала этот аромат. Черт! Вытерев верхнюю губу, я скомкала этот платок и швырнула в мусорное ведро. Кажется, я переборщила с силой, ибо ведро от снаряда, который в него влетел, чуть не перевернулось. Как же достала эта ситуация! Я понимала, что историчка, действительно, странно себя вела. Надо просто все выяснить и поставить точку. Боже, я целовалась с ЖЕНЩИНОЙ! По спине пробежал липкий холодок. Надо поговорить… Надо поговорить… Но как? С чего вообще начать? Подойти и спросить, типа: «Елена Васильевна, а чего это вы вдруг укусили меня»? Она, наверное, встанет в свою защитно-независимую позу, одарит меня фирменной улыбочкой саркастической и скажет: «Позвольте узнать, за какое место я вас, хм, цапнула»? Да еще и бровку тонкую, идеально выщипанную, свою вскинет вопросительно. И весь серьезный разговор великому Сарказму под мошонку! Я поняла, что улыбаюсь, когда Ксюша начала трепать мою щеку с довольным дьявольским видком.       — Лелька, что, зафантазировалась? Если б на меня так посмотрели… Я бы тут точно не стояла… — промурлыкала блондинка.       К нам подошел высокий, широкоплечий молодой человек с коротко стриженными аспидно-черными волосами, которые несмотря на то, что имели весьма маленькую длину, кучерявились. Они напомнили мне шубку моего серебристого пуделя, которую только-только обстригли. Он быстро прошел к медицинскому кабинету, вставил ключ в замочную скважину, одним резким и одновременно мягким и точным движением открыл широкую белую пластиковую дверь.       — Вы — 11 класс, химико-биологический профиль? — голос пришельца в наш школьный мирок был низким, обволакивающим… Мурашки аж по коже побежали. Черные глаза пристально всех осмотрели и остановились на нас с Ксеней. Поджилки слегка затряслись аж. Ох, к нам еще не приходили так-и-и-и-е учителя…       Все дружно кивнули. Мужчина прошел в кабинет, но никто не осмеливался проследовать за ним. Переглядывались, перешептывались, но не шевелились. Наконец, мои нервы сдали и я первая перешагнула порог. Не знаю почему. Может от того, что слегка подташнивало и кружилась голова, а может мне просто было жутко интересно узнать чему же сегодня нас будет учить этот… горячий парень. Я кинула рюкзак в угол, возле старых весов, а сама села на стул возле стола, на котором стояли перевязочные материалы. Я вальяжно развалилась и достала одну марлевую салфетку. Внизу лежали пакетики с «холодом»: ломаешь содержимое и получаешь прохладу. Возле меня, с другой стороны стоял небольшой холодильник, из которого я выудила флакон с перекисью водорода. Смочив салфетку, я приложила ее к ноздрям, а холодный пакетик прекрасно лег на переносицу. Маленькие капельки крови просачивались сквозь марлевую ткань. Кроме меня никто так и не зашел. Да и звонка еще не было…       — Леди, кто вам позволил запускать свои ручонки в мед. инвентарь. — мужчина криво усмехнулся, подтащил ко мне стул, сел на него и начал пристально меня рассматривать. Тем же занялась и я.       Передо мной сидел молодой мужчина. Даже я бы сказала, парень, коему не больше двадцати семи. Мягкие приятные черты лица, тонкая линия губ и абсолютно черные глаза. Он повторил мою позу, закинув ногу на ногу и вновь криво ухмыльнулся. Широкие плечи, узкие бедра, длинные пальцы… Сразу представился в форме хирурга. Четко знает, что нужно сделать даже в самой сложной ситуации. Уравновешенный… Не знаю почему, но у меня сложилось именно такое впечатление.       — Дай посмотрю. — он взял меня за запястье и отвел руку с уже розовой салфеткой. Я тут же напряглась, подпрыгнула даже на своем стуле. Что-то теплое тонкой струйкой заструилось по верхней губе —У-у-у… Где это ты так? — мужчина осторожно ощупывал мою переносицу своими дл-и-и-нными пальцами…       — На истории. — почему-то мне стало очень неуютно. Мой собеседник удивленно вскинул бровь. Наверное, хотел сказать что-то типа: «Так значит учительница так тебя? Не выучила домашку?». — В надежное плечо верной подруги влетела, покидая класс. — тут же произнесла я, видя, что незнакомец уже собрался что-то сказать, но получив, по-видимому, удовлетворивший его ответ, тут же закрыл обратно рот. — Да ладно вам, сосуд у меня лопнул. Нос не сломан. — я моментально вывернулась, уходя от осмотра и вновь шмякнула на нос холод.