Запрещено

***

      Темно и холодно. Мороз страшный ― -24 ― редкость для нашего городка. Снега навалило чуть ли не по пояс ― тоже редкость. Небо заволокли очень низкие почти черные тучи. Казалось, макушки деревьев вот-вот должны были утонуть в этой мрачной пелене. Влажный воздух и приличный ветер совсем не добавляли приятностей этому дню.       Я первая. Никого, кроме меня, охранника и парочки молоденьких учительниц начальных классов. Абсолютно пустая раздевалка. С неохотой сняв куртку, я поплелась на свой пост ― площадку третьего этажа восточной лестницы. Надо сказать, что староста хорошенько постаралась и поставила меня именно на тот пост, который был ближе всего к кабинету Елены Васильевны. Нет, не к классу, а к отдельному кабинету завуча. Я приняла это со смирением. Не сразу, но со смирением. Но лучше тут, чем возле входа, где вечно открываются и закрываются двери, обдавая морозом.       На часах было только пятнадцать минут восьмого. Спать хотелось жутко. Присев на ледяной каменный подоконник, я облокотилась об окрашенную светло-серой краской стену и прикрыла глаза. Холод пробивал до костей, но мне казалось, что это лучше, чем просто туда-сюда бродить по маленькой площадке. Ну почему всем надо было сегодня так рано на работу? Лучше бы я тогда пешочком чапала в школу. Замерзла бы, да, но зато выспалась. Это лучше, чем сидеть сонной и медленно-медленно промерзать, но зато в школе. Тьфу! И вообще, кто придумал дежурства по школе для десятых классов?! Нам бы отдохнуть… Лучше бы ставили на дежурства по столовой! Там хоть можно уроки прогулять, поесть нормально и идти вообще в школу ко второму уроку.       Сквозь дрему послышались знакомые шаги. Я встала. Чувство было такое, что мое тело наполнили плохо застывшим желе. Простое действие «встать с подоконника» было неимоверно сложно выполнить. Нос защекотал знакомый аромат духов. От этого всю дрему снесло, как маленькую пальмочку цунами на берегу тропического острова. Желе тоже мигом затвердело и превратилось в кости и мышцы. Я встала на положенное мне место у стены напротив лестницы, уходящей вниз, и пластиковой белой двери, ведущей на этаж, и прицепила красный бейджик с большими черными жирными буквами, сложенными в «Дежурный класс». Через минуту показалась светло-русая голова, а за ней и остальные части Елены Васильевны. Я чуть не поперхнулась воздухом, когда увидела в чем пришла эта женщина. Мятный толстый пуховик расстегнут, из-под него виднелась толстовка того же мятного цвета и темно-синие брюки в обтяжку, которые она обычно надевала с блузками. Сочетание странное, но, на удивление, смотрелось очень и очень хорошо. Толстовка однотонная, без каких-либо шнурков и карманов. Зато очень теплая. Я быстро опустила взгляд на свою одежду и прыснула. Огромный минус маленького города — все покупают вещи в одних и тех же местах. Я брала эту вещицу специально для такого собачьего холода. В такие моменты администрации плевать на форму. Лишь бы только уроки посещали, да не болели. Хоть в шкуре мамонта ходи, только ходи. Учителя тоже сменили офисный стиль на стиль «будь капустой, но не замерзни». Видимо, историчка взяла толстовку тоже для «приятного морозца», но меня очень смутило, что они у нас с ней одинаковые. Мое лицо стало такого же цвета, как бейджик. Елена Васильевна приветливо улыбнулась, поднялась на площадку, окинула меня взглядом и усмехнулась.       ― Доброе утро. Ленка-пенка у нас сегодня на страже правопорядка? — все еще немного сонный мозг окончательно просветлел. Чего это она меня дразнить вздумала?       — Доброе, Елена Васильевна. Ага, охранять Вас буду ближайшие три дня. — я постаралась так же, как и она, приветливо улыбнуться, что вышло совсем иначе: зажатая, смущенная улыбка. Да еще и уши вспыхнули.       — Хм… — женщина снова окинула меня своим пристально-пытливым взглядом, от которого хотелось ерзать. — Ну пойдем. — Елена Васильевна озорно подмигнула и легонько подтолкнула меня на этаж где-то в районе поясницы.       — Куда? — сердце пропустило пару ударов. Страшно, когда тебя куда-то зовет завуч. В мозгу я лихорадочно начала вспоминать все свои косяки, за которые мне полагалось бы получить по головушке.       — Ты же охраняешь меня. Значит идем, охранять будешь. — чего? Что ей надо?       Что-то промямлив в виде ленивых протестов, я поплелась вслед за женщиной в кабинет номер тридцать три. Ключ повернулся, послышался неприлично громкий щелчок замка и дверь с тихим скрипом приоткрылась. Повеяло теплом и все теми же терпкими духами исторички. Елена Васильевна щелкнула выключатель и послышался треск включающихся флуоресцентных ламп. Я была тут всего пару раз. Один, когда меня случайно затолкнули в коридорной толкотне, а второй — когда Елена Васильевна забыла в своем кабинете флешку и ей лень было самой за ней идти и она попросила меня принести «такую, блестящую, серебристую, со стертой этикеткой и без крышки». Темный стол, заваленный папками, бумагами, файлами и прочим, стоял у дальней стены так, что свет от окна падал слева. К тому столу был приставлен меньшей стороной еще один, темный, но длиннее. По обе стороны стояло по шесть черных мягких стульев. В противоположном конце стоял черный низенький маленький бархатный диван. Ближе к окну стоял третий стол ― самый маленький. На нем расположились макбук, принтер, сканер и прочие подобные аппараты. Напротив окна на всю стену раскинулся большой, высотой до потолка, шкаф с разноцветными папками, дисками и книгами. Возле дивана стояла вешалка, на которую Елена Васильевна и повесила куртку. Бросила сумку на один из черных стульев и начала копаться в туче бумаг.       — Ложись на диван. — коротко бросила женщина, не отрываясь от документов.       — Зачем? — мое недоумение явно во всех красках отразилось на лице, потому что Елена Васильевна тихонько засмеялась, заправляя выбившуюся из колоска прядь за ухо. Не знаю почему, но мне стало немножко не по себе.       — Думаешь, стоя или на столе будет удобнее? — мои глаза чуть не вылезли из орбит. О чем она вообще говорила? Моя реакция явно позабавила учительницу, потому что та икнула от сдерживаемого хохота. Она специально? Специально издевалась? Неужели узнала про шипперство?       — Что удобно?.. — совсем растерялась я.       — Спать ты стоя будешь? — Елена Васильевна уже не скрывала смешок       — В смысле, спать? — я совсем уже затупила, не зная, сарказм это или нет. Впервые, надо сказать, не понимала.       Историчка села на край длинного стола, сложила руки на коленях и, склонив голову на бок, посмотрела на меня долгим-долгим взглядом. Какая-то она слишком уж странная сегодня.       — Кирюхина, не беси, а. До уроков сорок минут. Выспаться успеешь. Диван в полном твоем распоряжении. — что??? Что она сейчас сказала? — Ой, да ладно тебе. Живо на диван. — с этими словами она резко встала и с шелестом вытащила из-под кучи всего разного огромную черную папку. Куча тут же опала.       Елена Васильевна бросила на меня еще один взгляд, а потом вышла. Я с полминуты стояла прифигевшая и пялилась на закрытую дверь. Потом, бросив рюкзак под вешалку и сняв балетки, легла. Диван оказался соблазнительно мягким. Я свернулась клубочком, закрыла глаза и задремала… Было тепло, хорошо и пахло любимыми духами. До моего засыпающего слуха доносились шаги, разговоры, скрипы дверей… Кажется, кто-то заглядывал в кабинет, но диван стоял так, что когда дверь открывалась, то она полностью закрывала меня, забившуюся в уголок. Проснулась я от школьного звонка, который показался нестерпимо громким. Было очень тепло и приятно. Не хотелось открывать глаза. Просто лежала. Но когда звонок закончил свой визг второй раз, я все-таки открыла глаза. Мое дыхание остановилось. Я была укрыта тонким белым оренбургским платком. Пошевелить хоть пальцем было бы самоубийством. Я была укрыта платком Елены Васильевны! О… Не дай бог к нему кто-нибудь прикоснется… Как-то неуклюжий школьник, падая в коридоре, случайно задел рукой этот платок. Бедный. Бедный-бедный мальчишка был удостоен свирепейшего взгляда зеленых глаз, а класс получил внеплановый тест. Гадать, что мальчишка получил — абсолютно бессмысленно. И так ясно какая кара его настигла. А сейчас эта неприкосновенная вещь лежала на мне! Кончиками пальцев, я осторожно подняла платок, встала и так же осторожно, как приподняла, сложила как можно аккуратнее в стопку.       Я летела по коридору в противоположный конец здания. Обществознание. Только в тот момент я поняла, что стоит мне зайти в класс, шипперы взорвутся хохотом. Да еще и платок… Я притормозила, потом развернулась, понеслась обратно в тридцать третий, осторожно положила злосчастный платок на длинный стол, а потом снова понеслась в кабинет истории и общества.       Постучавшись, я вошла в класс. Елены Васильевны еще не было. Я проскользнула на свое место — на третью парту от учительского стола, возле окна. Там уже сидела Ксюня. Зараза, заняла место прямо под батареей. Через тридцать секунд после того, как я села на стул, вошла историчка. Если на историю она не позволяла себе опаздывать, то на общество она могла прийти только к середине урока. Предмет не основной и не профильный, а значит можно и дать детям отдохнуть. Стоило двери хлопнуть, а историчке пойти между рядов, класс тихонечко захихикал. Ксения еле сдерживала себя, дергая меня за рукав. Когда Елена Васильевна поравнялась со мной, она тут же непринужденно бросила «хорошая кофточка, Кирюхина». Класс захихикал чуть громче. Одними губами я прошептала в ответ «большое спасибо» и получила еле заметную, но, определенно, смущенную улыбку в ответ.

***

      «Уходи… Пожалуйста, уходи…» Весь факультатив эти слова снова и снова бились в голове. Почему она так сказала? Зачем? Я ей противна? Мда, а вчера этого не скажешь… В висках пульсировало. Те слова ударялись снова и снова о лоб, темечко, виски, затылок и рикошетом снова отлетали и снова ударялись… Молодой хирург говорил, что-то показывал, но до меня это не доходило. Весь разум заняла историчка. Почему она всхлипывала? Почему глаза красные, почему такая бледная? Ничего прям уж такого страшного не случилось же. Ну не сдержались… Делов-то не наделали… Ага, не случилось… Просто чуть не переспали учительница с ученицей. Но это же просто… просто ее стресс и моя странность. Все это же на самом деле ничего не значило. Если бы были какие-то чувства, тогда да… А так… Не все ли равно? Да, неправильно, но об этом никто не знает и это ни к чему не обязывает. «А может у нее есть чувства, ты откуда знаешь? Ты сама даже не можешь понять что вообще происходит в твоей голове» — зашептало внутри меня что-то темное и сладкое. От таких нелепостей я беззвучно рассмеялась. Благо, сидела сзади и никто меня не видел.       Иглодержатель блестел в лучах холодного зимнего солнца. Сине-зеленый кетгут скользил в искусственной коже руки-муляжа, соединяя края ненастоящей раны матрацным швом. Острая загнутая игла без ушка то туда, то сюда скакала, стягивая края. Я абсолютно не заморачивалась о том, как же правильно поставить иглодержатель или руку. Швы — мое небольшое тайное хобби. Я давно научилась хирургически зашивать. Училась на тонюсеньких ниточках, лесках, проволоках, прошивая виноградины, помидоры и прочие овощи и фрукты, у которых кожица напоминала человеческие покровы. Апельсины я тоже шила, оттачивая многоэтажные швы, скрепляющие несколько слоев тканей. Инструменты — не проблема. Благодаря знакомым врачам из больницы, которыми я обзавелась, когда больше полугода лежала в травматологическом отделении, я получила несколько старых иглодержателей, несколько игл разного калибра и даже списанный шовный материал. На самом деле все инструменты были списаны, но это не особо мешало. Я получила в основном синтетические мононити, но были и шелковые и несколько видов полинитей. Полинити я давно использовала, а вот мононити решила оставить на потом. И сейчас, когда нас решили научить основам хирургических швов, я неимоверно скучала и не знала чем себя занять, чтобы не думать о том, о чем думала. Дошив «рану» я завязала узел и уныло смотрела на рваные лохмотья облаков — тучи разошлись, поднялись выше и расступились перед солнцем. Голову резко прошибла колючая боль и я сильно зажмурилась потирая глаза и виски. Виски… Вот бы сейчас выпить парочку бутылок виски…       Зазвенел визгливый школьный звонок. Дежурному было велено навести порядок и закрыть кабинет. Только через несколько секунд до меня дошло, что дежурный сегодня я. Вот же черт… Мои сопрофильники моментально вылетели из класса. Наш учитель вышел за ними следом и я осталась одна. То там, то тут лежали резиновые руки и ноги с намотанным кетгутом. С довольным видом я отметила, что моя рука была самой аккуратной. Было даже немножко обидно «снимать швы». Рука полетела в картонную коробку. Потом нога, снова нога, рука, еще две ноги, еще рука и… И последняя рука совсем не хотела расставаться с природной нитью. Там было столько узлов, что я сбилась со счета. Ножницы еле пролезали между нитей. Я провозилась, наверное, минут пять. Потом и она отправилась к собратьям. Коробка была благополучно запихана под стол. У меня оставалось еще минуты две до звонка, поэтому я взяла пару пакетиков «холодка» и приложила к пульсирующим коленке и голеностопу. Стало так хорошо… Они не болели, но сквозь занавес обезболивающего я все равно чувствовала неприятное пульсирование. Я прислонилась к стене, откинула голову и медленно опустилась на кушетку, закрывая глаза. Но через минуту спохватилась, швырнула пакетики в мусорку, выключила свет, вышла и закрыла дверь на ключ. Замок тихонько щелкнул.       Я медленно плелась к охраннику, чтобы сдать ключ, но проходя мимо коридора, ведущего в столовую, спортзал и библиотеки, обернулась, потому что показалось, что меня позвали. Странно, что я услышала через закрытую дверь и визги и крики детей, носящихся по холлу. Меня действительно позвали. Елена Васильевна стояла в том коридоре, где было самое лучшее место в школе. Для каждого оно свое, но для всех в том коридоре. И в один миг случилось сразу несколько вещей: вновь прозвенел звонок, дети всполошились, перебрасывая друг другу рюкзаки и один из них полетел в стекло закрытой двери. Дальше все было как в замедленной съемке: рюкзак с глухим стуком влетел в стекло и медленно сполз на пол, одновременно с этим по стеклу пошли трещины, распространяясь, как эпидемия чумы, а потом острые осколки с зазубринами полетели прямо в лицо Елены Васильевны, та еле успела закрыть руками большую часть лица. Светлые волосы у виска медленно начали пропитываться вишневым цветом. По неестественно белым рукам потекли тоненькие струйки того же вишневого цвета. Сердце оборвалось. Словно под дых ударили. Дальше все было наоборот слишком быстро, как на перемотке. Я в секунду преодолела расстояние в метров пять, с размаху треснула семикласснику, который и кинул вещь, в нос, тот покачнулся и, размахивая руками, влетел в серые железные шкафчики начальных классов. Что-то мне подсказывало, что мне потом обязательно за это влетит. Перемахнув через остатки двери, я подлетела к учительнице. Стекло противно хрустело под ногами. Некоторые осколки были розовыми. Женщина стояла и тупо смотрела на свои руки, а потом потянулась к ране на виске. Я еле успела поймать запястье. Елена Васильевна только и могла, что открывать и закрывать рот. В холле стояла гробовая тишина. Ногой я пнула ту часть двери, которая не разлетелась и которую я просто перепрыгнула, и осторожно вывела историчку в холл.       — Вон все на уроки! — рявкнула я на детей не своим голосом. На меня вопросительно и испуганно посмотрел тот парень, которому я влепила. — А ты домой. — рыкнула я через плечо уже почти возле медпункта.       Замок снова щелкнул и дверь распахнулась. Я медленно ввела женщину в помещение и с грохотом захлопнула эту же дверь. Если бы там было стекло, то и оно бы разлетелось, наверное. Елена Васильевна вздрогнула и тяжело опустилась на кушетку, как несколько минут назад и я, и снова потянулась к голове. Я вновь остановила ее и покачала головой. Она не ответила, но руку опустила. Зеленые глаза пристально смотрели на меня, следили за тем, как я ураганом носилась по кабинету, доставая перчатки, пинцет, спирт, перекись, десятикубовый шприц, ванночки, вату, ножницы, лейкопластырь, зеленку и салфетки. Довольно быстро я расположила это на стеклянном столике, набрала перекись в шприц, достала вату, расстелила салфетки и подкатила этот стол к «больной». Женщина смотрела на меня с неким удивлением. Я села рядом с ней, разорвала пакет, в котором были упакованы перчатки и ловко их надела.       — Елена Васильевна, сейчас я достану осколки из ран и промою их. Будет щипать, но я постараюсь очень аккуратно. Хорошо? Или могу позвать кого-нибудь другого, если хотите. — она покачала головой, но так ничего и не говоря.       Я взяла пинцет, протерла его проспиртованной ваткой, а затем отодвинула прядь волос и сразу же нашла небольшой кусочек стекла. Голову я придерживала в районе затылка. Осторожно сжав края осколка пинцетом, я медленно потянула его. Мышцы завуча тут же напряглись и я, еле касаясь, погладила ее по шее. Жутко не хотелось делать больно этому человеку, но делать нечего. Розовый кусочек двери звякнул, упав в ванночку. Потом еще один. Я старалась действовать очень и очень аккуратно. Не то, что «насколько можно», сверх того, но каждый раз Елена Васильевна вздрагивала и сильнее закусывала губу, но так и не произнесла ни звука. А внутри у меня что-то дергалось, подрагивало и обрывалось.       Потом я перешла к рукам. Там было всего три маленьких кусочка. Глаза от напряжения заболели. Было очень трудно разглядеть прозрачное стекло в ранах, из которых сочилась красная кровь. Все это время я ощущала на себе ее взгляд. Снова хотелось ерзать, но не время. В ванночке лежала небольшая кучка розовых стеклышек. Они напоминали какие-то драгоценные камешки. Камешки в крови…       Взяв кусок ваты и шприц с перекисью, я вернулась к виску. Сняв иглу, я аккуратно капнула жидкость на рану. Та зашипела и начала пениться. Тонкая струйка промывала рану, стекая в подставленную вату, впитываясь розовыми разводами. Елена Васильевна морщилась и вздрагивала, но, опять же, ничего не говорила. Внутри что-то рвалось и ныло от того, что приходилось делать Елене Васильевне больно. Что это? Страх перед учителем? Промакнув стерильной салфеткой, я взяла зеленку-карандаш и как можно аккуратно и тонко, очертила ровные края раны. Это историчка тоже стерпела. В ход пошел лейкопластырь. Порез был довольно глубоким, поэтому пришлось импровизировать. Я отрезала узкую не очень длинную полоску лейкопластыря и этой полоской стянула и скрепила края раны на манер шва. Потом еще одна полоска и еще одна… Через минуту с этим было почти покончено. Я сделала небольшую повязку из салфетки и прикрыла обработанный порез. С руками было куда проще. Там тоже были промыты ранки и обработаны зеленкой, только повязка и лейкопластырь не требовались. Закончив, я с характерным шелестом сняла перчатки и бросила их к использованному материалу.       — Все. Вердикт врача: жить можно, но осторожно. — я улыбнулась, аккуратно поправила повязку и положила руки себе на колени. Последнее делать совсем не хотелось. Не хотелось отнимать руку от ее кожи. Хотелось как-то ей помочь помимо всего этого, потому что вид у Елены Васильевны был очень измученным и усталым. В такие моменты еще больше хотелось научиться читать мысли. — Не выходит у нас с вами встречаться без травм и кровопролитий. — усмехнулась я.       — Спасибо. — голос сел и был очень грустным. Внутри у меня вновь что-то дернулось. — Послушай, нам нужно поговорить. Зайди после шестого в тридцать третий. Там и свитер твой лежит. — она встала, я за ней.       — А без этого никак?.. — с надеждой на «нет» спросила я. Понимала, что необходимо поговорить, но боялась.       — Прекрати паясничать. — отрезала она впервые довольно грубо. Она подошла ко мне практически вплотную. Я машинально сделала полшага назад. — Ты сама знаешь, что надо поговорить. И о чем надо поговорить. — она это сказала настолько тихо, что мой слух еле уловил слова, которые были произнесены практически возле моего уха.       Я на секунду остолбенела, но потом опомнилась. Все это время мой взгляд был устремлен на снова оголенные засосы. От их вида внутри что-то ныло, тянуло и щекотало внизу живота.       — Елена Васильевна, — она вопросительно вскинула бровь, но тут же вздрогнула и коснулась повязки кончиками пальцев. Одна из лент лейкопластыря медленно отклеилась. Я аккуратно приклеила ее обратно и, пожалуй, на дольше, чем нужно, задержала ладонь на ее виске. — не забывайте поправлять ворот блузки, если не хотите привлечь к своей личной жизни слишком большое внимание. — я аккуратно поправила злосчастный воротник и вновь мои руки задержались на плечах Елены Васильевны. Да тьфу! Что происходит?! Нельзя же так!       — Кто бы говорил. — голос учителя совсем сел и стал каким-то гортанным. У нее перехватило дыхание. Да и у меня у самой оно почему-то перехватило. Пора научиться обуздывать эти странные ощущения. Пора научиться контролировать свои гормоны. — Сама-то сильно следишь? Ходишь, как жираф в пятнышках. — женщина усмехнулась и потянулась к моей шее, но почти сразу отдернула руку.       — Даже не знаю благодаря кому я обзавелась такими пятнами жирафьими. — огрызнулась я и одним движением стащила с волос обе резинки. Косы почти сразу сами расплелись и закрыли шею рыжими кудрями.       Елена Васильевна открыла рот, намереваясь что-то сказать, но потом закрыла, резко развернулась и буквально вылетела из медпункта. Тяжело вздохнув, я начала собирать вату, салфетки и прочее. Прошло минут десять урока химии. Пока уберусь, пока соберусь, пока закрою тут все, пока ключ сдам, пока поднимусь… Решено было подняться на третий этаж и посидеть там тихонько до звонка. На первом было холодно, потому что дверь, ведущая на улицу, то и дело открывалась, так что лучше третий. Учителя шарахаться не будут, ибо урок. Сидеть должны либо по классам, либо в учительской.       Мои шаги неприлично громко раздавались на лестнице. Показалось, что вся школа уже знала про то, что я поднималась наверх. Хотя, все равно. Тихонько приоткрыв дверь на этаж, та неприлично скрипнула, я, еле касаясь пола, пошла к банкеткам, стоящим возле батарей. Дверь тридцать третьего кабинета была приоткрыта. Оттуда доносились тихие и спокойные голоса химички и исторички. Неужели химичка еще не заходила в кабинет? Блин… А я уже настроилась на прогул… Придется прятаться в туалете. На мгновение я встретилась взглядом с Еленой Васильевной. Но только на мгновение, поскольку я ускорила шаг. Что-то внутри кольнуло, но я почти сразу смогла подавить этот «укол» чего-то там. Голоса стали громче и до моего слуха доносились обрывки фраз. Историчке надо что-то сделать, а Наталья Петровна обещала кого-то прислать из, я так поняла, нашего профиля. Моя рука коснулась холодной золотистой ручки туалета, как меня окликнули. Вот же черт!       — Кирюхина! Иди сюда! — навстречу быстрым шагом направлялась женщина чуть ниже меня с тугой толстой косой. Из тридцать третьего кабинета послышались какие-то вялые протесты, но химичка не обратила внимание на это. — Марш к Елене Васильевне. Смена рода действия: поработаешь руками. Чеши. — в смысле? А где же понукания по поводу того, что я прогуливаю уроки и так далее?       — В каком смысле, Наталья Петровна? — я совсем растерялась. Чего надо-то? Да и не хотелось идти туда сейчас. Ничем хорошим это не могло закончиться.       — Иди давай. Ты, по-видимому, урок все равно собиралась прогулять. Иди законно прогуливать в тридцать третий, а не в туалет. — она усмехнулась, сложила руки на груди и как-то странно посмотрела на меня.       — Может я, все-таки, пойду в класс?.. — я уже понимала, что бесполезно, но надежда умирает последней, как говорится…       Ответа не последовало. Меня только подпихнули в плечо в сторону кабинета. Рано. Я не готова снова остаться наедине с Еленой Васильевной. Рано. Морально не готова к грядущему разговору. Да и она, похоже, тоже не была готова. Зеленые глаза с каким-то испугом смотрели на меня. Историчка стояла возле двери своего кабинета, заламывая руки. Значит, не только мне немного не по себе от неизбежного нахождения в одном помещении. Может хоть моя «работа» окажется такой, что не смогу говорить. Или она не будет говорить, потому что окажется очень занятой. Ноги стали ватными и идти совершенно не хотели. Меня будто резинкой тянуло в противоположном направлении. Пусть пол подо мной рухнет и я не смогу дойти до пункта назначения…       Но нет, ничего не рухнуло. Ничего окончательно не оттянуло меня назад. Дверь за мной захлопнулась. Повисла звенящая тишина. Звенящая, давящая, от которой хотелось кричать. Я переминалась с ноги на ногу, рассматривая темно-коричневый линолеум. Горячий взгляд скользил по мне, аж волосы на затылке дыбом вставали, как от электрического разряда, витающего в воздухе. Что дальше? Что теперь? Надо что-то говорить? Просто так и стоять? Зачем меня химичка отправила сюда? Елене Васильевне плохо? Женщина подошла чуть ближе. Ее тонкая рука дернулась в мою сторону, но остановилась и опустила ее. Потом учительница приоткрыла рот, явно собираясь что-то сказать, но не сказала. Она отвела взгляд и повернулась спиной ко мне и лицом к окну. Фигура женщины немного расплывалась. Струны нервов во мне в миг натянулись.       — Там на столе листы двойные лежат… Надо проштамповать их для пробников и контрольных диагностических работ. Не могла бы ты…       — Конечно. Как скажете. — слишком, наверное, быстро ответила я, не дав договорить преподавателю. Не знаю почему, но я в миг вспыхнула. Хорошо, что она не видела… Мой глаз начал подергиваться.       Я тихонько села за длинный стол перед двумя приличными стопками двойных листов и школьной печатью. Не знаю почему, но я не могла двигаться свободно: мышцы сковало, словно льдом. Руки плохо слушались и напоминали деревянные палки. Историчка так и стояла, смотря в окно. Эта тишина начинала давить еще сильнее. Тишины на самом деле не было: печать с треском шлепала свой рисунок. Но отсутствие диалога было сродни тишине. Так давила, что дышать было больно. Сердце колотилось примерно около корня языка. Я слышала тяжелое, сбитое дыхание Елены Васильевны, от чего у самой внутри что-то дернулось. Почему она молчала? Молчала и просто стояла. Не работала на компьютере, не писала, а просто стояла. Так тогда она могла и сама проштамповать бумажки.       — Ленка, — наконец произнесла она, не поворачиваясь ко мне. Внутри словно лопнул канат с неимоверно тяжелым грузом, который ухнул куда-то вниз, к тазовым костям. — послушай, пожалуйста, внимательно. — голос из нерешительного превратился в стальной и ледяной. От этих перемен стало совсем не по себе. — То, что в последнее время произошло между тобой и мной — ничего не значит. — такой ровный и неестественно спокойный и отчасти непринужденный. Неужели ей все равно? Совсем ничего не испытывала? Или мне просто хотелось, чтобы он был взволнованным? Какая разница? — Я бы сказала, что мне жаль, но это не совсем так. Мне, конечно, жаль, что тебе пришлось пережить и прочее… Безумно жаль. Но я не такая, понимаешь? Послушай, я понимаю, что тебе, наверное, тяжело будет, но давай забудем это и вернемся к старым, эм… отношениям — все тот же спокойный голос. Он даже начал раздражать не по-детски. Но, наверное, мне показалось, однако, на последних словах это спокойствие треснуло и голос дернулся. Совсем ничего не испытывала??? Так легко и непринужденно… Так просто… А ведь вчера не скажешь было, что этот человек ничего не чувствовал…       — Я тоже не такая. — оставаться такой же спокойной, как и историчка, было сложно, но вполне возможно. — Елена Васильевна, я все прекрасно понимаю. Мне тоже жаль, что все, ну вот так. И я полностью с вами согласна. — на последних словах я повернулась в сторону собеседницы и улыбнулась ей. Знала, что она это увидела. Она краешком глаза все это время смотрела на мою спину. На долю мгновения я встретилась с ней взглядом, но зеленые глаза тут же вернулись к окну. — Все, что произошло — ошибка. Я и сама хотела вас об этом попросить.       — Вот и отлично. — кажется, она тоже попыталась улыбнуться и на этот раз голос действительно дрогнул. — Оставь листы. Я сама их проштампую. Можешь идти. И… Вот, твой свитер. — она протянула вещь, не оборачиваясь, не поворачивая ко мне лица. Почему? Да, довольно неприятная, щекотливая ситуация, но ей, что, прям так противно видеть меня?       Я, помедлив, взяла сверток, случайно коснувшись кончиками пальцев руки Елены Васильевны. Та, будто огнем опаленная, отдернула ладонь. Однако, я точно заметила, как женщину пробила дрожь. Дрожь от того, что ей мерзко? Бросив «до свидания», я схватила рюкзак и, как мне казалось, беззаботной походкой вышла в коридор, запихивая свитер к учебникам и тетрадкам. Дверь я закрыла неплотно. Встала за ней и, почему-то, не смогла сразу уйти. Стояла и прислушивалась: тяжелый вздох, стук каблуков, скрежет отодвигаемого стула, звук печати, оставляющей свой след на исполосованной бумаге… и всхлип? Да ну нет, это точно мне показалось. Я медленно отошла от двери. По щеке скатилось что-то горячее и влажное. Почему я плачу? Все же правильно. Я так и думала на самом деле. Ведь так? Все логично. Просто какая-то слабость с обеих сторон и все. Я же даже ни на что не рассчитывала. Мысленно старалась уговорить ту слезу вернуться обратно и не высовываться. Та не повиновалась силе мысли и продолжала ползти вниз. Внутри все горело. Почему горело? Почему мне обидно? Я же полностью согласна с ней. Не могла же она любить меня всерьез. Да и я не могла полюбить женщину. Это же полнейший бред! В голове все перемешалось. Манная каша. Но, определенно, мне было очень обидно. Внутри что-то медленно все раздирало. Почему?..       Звонок донесся до меня откуда-то издалека. Я машинально направилась в раздевалку. Сама не заметила, как остановилась возле разбитой двери. Там уже все убрали технички, но я продолжала видеть розовое стекло. Почему я уже второй раз оказалась рядом, когда Елена Васильевна получила травму? И даже когда мы целовались в классе, я ощутила вкус ЕЕ крови. Прям какая-то темная кровавая магия. Кажется, что все встречи будут такими. В голове моментально поплыли картины того вечера. И все те ощущения горой обрушились на меня. А потом память подкинула воспоминание разговора и что-то тут же сдавило горло. Что-то тихонько хрустнуло у меня внутри. Нехотя я пошла дальше.       Только когда я переобулась и надела верхнюю одежду, я вспомнила, что еще физкультура, а потом… Хотя, раз мы с Еленой Васильевной поговорили, значит приходить после физической культуры не нужно, наверное… Я выскочила в морозный воздух. Этот холод был сродни приводящей в чувства пощечине, но не на долго… Домой или сразу на театралку? Сегодня Павел Владимирович просил прийти пораньше, но не сказал во сколько конкретно. Сегодня должна была быть первая читка комедии, которую мы должны будем показать в марте, подтверждая звание «образцового коллектива». Сначала было страшно, но сейчас уже почему-то все равно. А еще все равно было на гололед, холод и вновь разыгрывающуюся режуще-ноющую боль. Голова стала совсем пустой и одновременно переполненной всеми мыслями сразу. Снова противоречащие чувства. Как же я устала от этого. Последнее время такое постоянно. Ужасно. От чего это? Душевный дисбаланс? А он почему? От того, что человек не знает чего хочет? Но как узнать чего хочешь на самом деле? Дать сердцу свободу? А если выбор падет на что-то запретное и неприемлемое? Тогда что? Слушать разум? Разум… Что вообще это такое? На мой взгляд, это совокупность всех восприятий, понимания окружающей среды, понимания желаний и представлений о том, как их исполнить и прочее в этом духе. Нынче разум в общем понимании что-то вроде вещицы в черепной коробке, которая контролирует твои действия и поведение, удерживая их в «нормальном состоянии». Проще говоря, совокупность общественных рамок, правил и устоев. Любое отклонение от норм, которые придумал какой-то человек, считают как безумие, ненормальность и прочее. Но почему люди всегда рассматривают желания и поведения человека только через одну грань призмы восприятия? Почему отказываются понимать, что эта призма на самом деле объемная? Наверное, если бы общество смогло «перевернуть» эту злосчастную призму и посмотреть через другую ее грань, то, возможно, ранее безумные мысли и действия других оказались бы вполне ясными. Оно осознало бы, что иначе поступить нельзя было. То есть рамки общества не дают нам свободно следовать сердцу и поэтому возникает это странное чувство раздвоения? Чувство, когда разум отчаянно сопротивляется сердцу и медленно теряет позиции на поле брани…       Только через двадцать минут, когда, практически, уперлась носом в дверь здания театральной студии, я поняла, что в своих размышлениях ушла слишком далеко. Но зато перестала думать о ней. Последнее, без сомнения, было отлично. Я вошла, нехотя стащила с себя толстую теплую куртку, вручила ее гардеробщице, которая одарила меня широкой, дружелюбной и искренней улыбкой, и поплелась в, так называемый, «зал заседаний», где мы собирались редко, только тогда, когда нужно обсудить административные дела, начинаем подготовку к тому или иному выступлению, или когда обсуждаем уже прошедшее выступление. Остальные занятия проходили в специализированных залах. У нас был танцевальный зал, тренажерный, гимнастический, залы для тренингов (да-да, их несколько. А точнее три), зал сценической борьбы (основы фехтования и некоторых боевых искусств входили в основную программу), четыре гримерки, куча подсобок, где хранился весь реквизит, малый зал с небольшой сценой для репетиций и большой, в котором проходили постановки и прочее. Помимо этого имелись приличные душевые в тренажерном и гимнастических залах и во всех залах имелись раздевалки. Кроме всего вышеперечисленного у нас имеются учителя и определенные предметы. Сценическая речь, сценическое движение, сценический бой, пластика, в которую входят гимнастика и акробатика, тренинги, направленные на разное-всякое, физкультура, основы грима и прочее и прочее. Были свой медпункт и буфет. Как и в обычной школе, в этой тоже были «школьное» расписание и своя форма, в которой были обязаны ходить все. В том числе и учителя. Форма была черная, с символикой школы: черная футболка с белой надписью на спине «Зазеркалье» и эмблемой проходящей девушки через зеркало, олимпийка с такой же эмблемой слева чуть повыше сердца, бесшовные лосины или спортивные обтягивающие штаны тоже с той тощей девушкой. На ногах в обязательном порядке черные чешки. Никаких хлопчатобумажных носков, только черные капроновые носки. На голове у представителей женского пола только пучок. И, да, эта студия была одной из лучших и выходила в хорошую такую копеечку.       Желтая дверь в зал заседаний была открыта. Павел Владимирович перебирал бумаги, сидя за большим темно-коричневым овальным столом. Я поздоровалась и прошмыгнула в раздевалку. Так не хотелось переодеваться… просто жуть! И нога ужасно разболелась. Я в полной мере это ощутила тогда, когда нужно было согнуть колено больше, чем требовалось для ходьбы. Словно тысячи иголок вонзились в мой коленный сустав, не давая согнуть ногу, словно если я переборю себя и согну, то там внутри что-то сломается и рассыплется на тысячи кусочков. По сравнению с этим, ноющая синенькая голень — ничто.       Черная одежда облепила мое тело, подчеркивая все необходимые выпуклости и «впуклости». Волосы пришлось поднять, а олимпийку застегнуть под самый подбородок. Мне нравилась эта одежда. В ней я казалась еще более привлекательной, подтянутой, в меру подкачанной. Или это только я так думала? В любом случае мне было комфортно так. Будто тело становилось еще пластичнее. Это как быть в гидрокостюме, только не стягивает так сильно.       Не хотелось выходить из раздевалки, но делать нечего. Не могла же я вечно там сидеть? Тихонько выскользнув из голубовато-сиреневой комнатки, я вновь оказалась в зале. Тут тоже был сиреневый. Точнее, светло-сиреневый. От этого становилось немного зябко. Я прошла к столу и села на деревянный стул с мягким, обтянутым тканью, похожей на бархат, сидением и высокой спинкой, за два места от преподавателя, который так и перебирал какие-то бумаги. Высокий, широкоплечий, с коротко стриженными каштановыми волосами с небольшим медным отливом. Серые глаза прищурены, взгляд медленно перемещался справа налево. Густые темные брови нахмурены, а пухлые губы поджаты. Длинные тонкие пальцы медленно постукивали по поверхности деревянного стола. Я положила голову на холодную отполированную плоскость и закрыла глаза. Хотелось выть во все горло и одновременно забиться в темный уголок, свернуться калачиком и лежать, лежать… Почему мне так плохо? Я же сама хотела такого исхода. Если бы речь шла не о женщине, я бы решила, что влюбилась, как дурочка. Но этого не могло случиться! Хоть я и позволяла себе считать, что Елена Васильевна мне нравится, но на самом деле никогда в это не верила до конца. Проходила эта минута какой-то слабости и я со всей уверенностью говорила себе, что это просто больная фантазия. Но… Но что, если это не просто фантазия? Что, если правда? Представим, что это правда. Просто представим. Тогда что? Что тогда?! В любом случае, я же ей не нравилась. Она сама это сказала. Тогда смысл в «чувствах»? Проще тогда уже забить на это, забыть и жить дальше. Я села и сильно сдавила виски пальцами. Я запуталась… Запуталась даже в своих же мыслях, не говоря уже о чувствах и ощущениях. О чем речь можно вести, если я не могу просто спокойно поразмышлять? Я усердно терла несчастные виски. Сегодня я так часто к ним прикасалась… Сама не заметила, как закрыла глаза. Возникло такое чувство, что я была окутана чем-то толстым, холодным и склизким.       Открыв, наконец, глаза, я увидела перед собой небольшую стопку листов, сколотых скрепкой и голубой текстовый выделитель. Я с любопытством взяла бумаги в руки и воззрилась на буквы, сложенные в слова:

Кирюхина Е.

ИГРУШКИ КОМЕДИЯ В ОДНО ДЕЙСТВИЕ

Действующие лица: БЕЛОГРУДКА — худой бежевый медвежонок

(Кирюхина)

АСЯ — олененок ТУПСИ — толстенький белый заяц ПЕСТРИК — серый собако-ослик с длинными ушами КУКЛА ЛЕНОЧКА КОРИЧНЕВАЯ ОБЕЗЬЯНА — он Антресоли. Груда игрушек. Звук захлопываемых дверок. Секунды три тишины. ОБЕЗЬЯНА: (орет) Отдайте мою ногу! ЛЕНОЧКА: Ой, отдайте скорее, не то он начнет сверкать глазами. ТУПСИ: На, злыдень, и не пугай Леночку. ОБЕЗЬЯНА: Я не злыдень, я злодей. Злыдня — она. ЛЕНОЧКА: Вы — мне, гадкий? ОБЕЗЬЯНА: Кому ж еще? ЛЕНОЧКА: Нахал! АСЯ: Где мы? ПЕСТРИК: Н-н-на антресолях. ТУПСИ: Почему? ПЕСТРИК: Нь-нь-не знаю. ОБЕЗЬЯНА: Ты чего заикаться стал? ПЕСТРИК: Нь-нь-не знаю. Страшно мне. АСЯ: Почему? ПЕСТРИК: На антресолях люди не живут. ТУПСИ: Ну и что? ПЕСТРИК: А кто нами тогда будет играть? ОБЕЗЬЯНА: Да-а, влипли. Пауза. ТУПСИ: Ха! А я знаю, я знаю! ЛЕНОЧКА: Что вы можете знать? ТУПСИ: Наша Девочка придумала новую игру. ПЕСТРИК: К-к-какую? ТУПСИ: Не бойся, Пестрик, новую. ОБЕЗЬЯНА: Ага. Только нас сюда зашвырнула ее Мамочка. ТУПСИ: Ну и что. Это же ненадолго. ПЕСТРИК: А если надолго? ОБЕЗЬЯНА: Ты куда-то торопишься, ослик Пестрик? ПЕСТРИК: В общем, нет. У-у-у меня сегодня вечер свободен. ТУПСИ: Это ненадолго. АСЯ: Почему? ТУПСИ: Потому что мы не старые игрушки. Мы ж не старые? ПЕСТРИК: На антресоли попадают только старые. ТУПСИ: Нет-нет-нет, старые не умеют играть. А мы же умеем! АСЯ: А если нас отсюда не достанут? ЛЕНОЧКА: Вас, Ася, может быть, и не достанут. ТУПСИ: А вот нас с Леночкой всенепременно достанут. ПЕСТРИК: П-п-почему это? ТУПСИ: Не ревнуй, длинноухий. У меня уши длиннее. К тому же мы с Леночкой… ЛЕНОЧКА: Вы с Леночкой. ТУПСИ: Да! Я и Леночка не раскисаем при первой трудности. И мы, то есть я с ней, то есть она со мной, то есть она и я… ЛЕНОЧКА: Да говорите же, наконец! ТУПСИ: …умеем играть!       «Белогрудка» был выделен голубым цветом. Это, что, моя роль? Но даже читки еще не было… Сценарий был вверху подписан. Возле роли — исполнитель. Имена актеров проставляются, по крайней мере, после первой читки. Ее не было, а мое имя уже стояло. Я вопросительно посмотрела на Павла Владимировича, но тот лишь улыбнулся и подмигнул. Я начала искать свои слова и подчеркивать своим цветом. У каждой роли всегда свой цвет. В идеале весь сценарий должен быть раскрашен. Так у нас было заведено. Да и на самом деле очень удобно.       Моя роль имела относительно мало слов, которые были сконцентрированы в основном в середине и конце, однако, вся комедия стояла на этом медведе. Почему я? Прочитав быстро слова, я поняла, что понятия не имею с какими интонациями говорить. Да и вообще как вести себя, хотя, остальных персонажей я уже видела мысленно. И снова, почему я? Разве не мальчику лучше играть Белогрудку?       — Павел Владимирович, почему тут стоит мое имя? — не выдержала я. В моем голосе сквозил неподдельный интерес с примесью удивления. — Мы даже еще не читали текст. — мой взгляд был направлен прямо в серые глаза собеседника. Тот снова прищурился, а на губах заплясала усмешка. Я тоже прищурилась и сложила руки на груди.       — Стоит, потому что я так вижу. И ты увидишь потом. — он еще шире ухмыльнулся. Такое ощущение, что он знал какую-то тайну, которую никому, кроме него не поведали. Это начинало бесить. Жутко бесить.       — Но это не честно. Может есть те, кто лучше справятся. Мы же даже все вместе не читали… Я понятия не имею о том, как нужно говорить свои слова. И что вообще надо делать, как двигаться… Может тогда лучше Пестрик?.. — я умоляюще взирала на преподавателя, надеясь, что он согласится. Хотя, кого я обманывала? Он никогда не соглашается в такие моменты…       — Хватит канючить. Сама сказала, что мы еще вместе не читали. — в его голосе промелькнуло раздражение. Сейчас лучше остановиться. Иначе вовсе снимет со спектакля.       Я состроила недовольно-возмущенную рожицу и уткнулась в сценарий, перечитывая его снова и снова. Медведь-меланхолик-депресняк… Всегда мечтала о таком… Одно пока радовало — костюм есть. И очень красивый. У нас их два: один под настоящего медведя, бурый, с шерстью, как настоящей, дыбом на загривке, большими когтями и темно-карими, почти черными глазами, а второй — игрушечный и попроще, но все равно красивый, бежевый, со светлым животиком, большим красным бархатным бантом на шее и большими голубыми глазами. И только сейчас я задумалась о том, не для этой ли постановки мы шили такой костюм? Шили года два назад. Может Павел Владимирович давно задумывал с нами сделать «Игрушки»?       Павел Владимирович пошел обходить стол по кругу, раскладывая экземпляры сценария текстом вниз. Там тоже выделен тот или иной персонаж отдельным цветом, но конкретный человек не указан. Видимо, решил пока довериться рандому. Если не понравится, то потом после полной читки поменяет. Неспешная задумчивость, вальяжность… Даже какая-то ленивость в действиях преподавателя. Почему-то у меня сложилось такое чувство, что сегодня он устал от жизни больше, чем когда-либо. Хотя чего это я? Сама не лучше…       Скрипнула дверь и в комнату просунул свою светло-рыжую голову Даня. Получив одобрительный кивок от наставника, высокий худощавый парнишка быстро пересек расстояние от двери до стола и плюхнулся справа от меня. Голубые глаза неотрывно уставились на листы бумаги. Только изредка Даниил бросал быстрый любопытный взгляд на Павла Владимировича, который что-то искал среди папок, расставленных на полках большого шкафа возле не менее большого окна. Подвижное лицо паренька застыло, выражая нетерпение. Не знаю почему, но именно в тот момент я увидела в нем Пестрика. Я понятия не имела, как выглядят собако-ослики, но, почему-то подумалось, что именно так, как этот десятиклассник. Нет, я не в смысле оскорбления. В смысле, что промелькнуло что-то такое… необъяснимое… Готова поспорить на что угодно, что именно он будет Пестриком.       Почти сразу после Дани пришли четверо: две девочки-близняшки восьмиклассницы и два мальчика моего возраста. Кудрявые, белокурые, с раскосыми голубыми глазами Аксинья и Машка напоминали мне всегда каких-то ангелочков. Первые несколько секунд… Только вот стоит им открыть рты и сразу становилось понятно, что это как раз тот случай, когда внешность очень обманчива. Какая-то надменность, холод, лицемерие… Знаете, есть такие люди, которые разговаривают, а в это время их лицо находится в постоянном движении? То подмигнут, то бровь вскинут, то еще что-нибудь… Только есть люди, завораживающие этим, а есть те, на которых смотришь и понимаешь, что в данный момент все это — ложь. Почему? Потому что глаза остаются равнодушными. Не горят пламенем интереса, не разбрасывают искр задора, не заражают желанием продолжать разговор. И эта несостыковка лица и взгляда раздражает. Вот они такие. Наверное, из-за этой мимической подвижности их и любит Павел Владимирович…             А вот мальчишки были очень приятными личностями. Они были не из моей школы, поэтому виделись только в «Зазеркалье», но и этого времени было достаточно, чтобы понять, что Артем — высокий, темноволосый и кареглазый парнишка, с мягкими, аккуратными чертами лица, не смазливыми и не грубыми, подчеркивающими всю его спокойную в «мирное» время натуру, далеко не безмозглый и не сорвиголова. Всегда тихий, где надо — выплескивал свое внутреннее «я», но не так, как близнецы. От тех прямо-таки сквозит презрением ко всем и вся. Тема задавливал всех своими рассудительностью, спокойствием и, как это бывало, внезапно начинающей фонтанировать, харизмой, которая всегда была к месту и в меру. В общем, это такой человек, возле которого ощущалось какое-то необъяснимое спокойствие. К тому же он отлично танцевал. А вот Леша — тоже темноволосый, с такими же аккуратными чертами лица и с такими же карими глазами, может только светлых крапинок побольше, был полной противоположностью Артема. Мальчики были двоюродными братьями, но так же были и очень похожи внешне. Ни один кипиш не проходил без Алексея. Наверное, потому, что он их почти все и устраивал. Шило в одном месте не то, что дергалось и жить не давало мирно, оно, похоже, там создавало какие-то гобелены неимоверных размеров. Также этот парнишка бил все рекорды по травмам, которые сводились к вывихам, растяжениям, сильным ушибам, ссадинам, ранам (без них тоже не обходилось) и пару раз даже нескольким трещинам в костях. По «счастливому» року судьбы это создание было моим нижним партнером в акробатике. Если он начинал лажать, я тут же летела на него, а потом мы вместе на пол. Или же сразу вместе на пол.       Между верхним и нижним партнерами должно быть доверие. Но помимо доверия должны быть еще понимание и ощущение. Поэтому мы с Лешей прошли множество тренингов на доверие, изучали то, какие манеры движений друг у друга, чтобы предвидеть эти движения во время работы, что существенно облегчало ее. Было время, когда нас учили вставать с пола без помощи рук, упираясь только в спины друг друга: нас заставляли садиться на пол спиной к спине, вытягивать ноги перед собой, а руки в стороны, не смыкая пальцы с пальцами партнера, и нужно было встать. Сбалансировать свои силы так, чтобы тело смогло оторвать жопу от пола без помощи рук, не потерять равновесие и не разъединить спины. Это помогло. Эгоизм в действиях ушел мгновенно: если хочешь встать — придется слушать партнера.       Павел Владимирович, как бы невзначай, напомнил только что прибывшим и устроившимся за столом, что неплохо бы переодеться. Первыми пошли девочки. И хорошо. Не хочется их лишний раз видеть. Когда смотришь на близняшек, то складывается такое ощущение, что эта голубизна радужек вот-вот пойдет трещинами и один ледяной осколок непременно попадет в твой глаз и отравит ядом хозяек.       Через несколько минут подтянулось еще пять или шесть человек. Старшая группа в полном составе. Смуглые, темноволосые, блондины, высокие, низкие, худые, в теле… Нас сидело четырнадцать человек. Так странно… За все годы они все стали почти как братья и сестры. Были люди, с которыми кто-то не ладил, кто-то кого-то обязательно раздражал и подбешивал, но каждый знал что любят одногруппники из напитков, из сладкого, какие любят фильмы и песни и так далее. Это узнавалось, конечно, не сразу, но в определенных тренингах и специально подстроенных педагогами ситуациях. Последние были глубоко убеждены, что вся эта информация очень необходима для слаженной работы. Наверное, они были правы.       Наконец, наступила тишина. Все выровняли спины и воззрились с нетерпением на Павла Владимировича. Тот едва уловимо кивнул и те, перед кем лежал сценарий, перевели взгляды на текст. Каждому по воле судьбы достался тот или иной персонаж. Дане, к сожалению, Тупси, а вот Леше как раз Пестрик. Аксинье ничего не досталось, зато сестре выпала Ася. Зато Леночка досталась Алене — девочке с каштановыми волосами, вьющимися мягкими кольцами, маленького роста, с милыми чертами лица, большими глазами медово-золотистого цвета. Обезьяной стала Милена. Она училась в десятом классе моей школы. Про таких говорят: «русская баба». Широкие плечи, да и сама она какая-то расширенная. На крупном лице относительно маленькие губы и глаза. Волосы почти черные и какие-то странные: вроде пушистые, но всегда сбитые в комки. Вроде, расчесанные, ухоженные, но при этом постоянно выбиваются из прически такие лохмотья. Остальные просто сидели, приготовившись слушать, ведь руководитель мог в любой момент сказать передать кому-нибудь сценарий, обменяться с кем-нибудь местами. Первая читка всегда сумбурная. Никто не знает чего ожидать, никто толком не знает что и с какой интонацией произносить, но именно в такой момент режиссеру видно: подходит человеку персонаж или нет.       Начали. Все монотонно, слишком одинаково… Пестрик не заикался, Леночка не жеманничала, Тупси не излучал задор, Ася была слишком кокетливой и веселой, а обезьяна не была грубой снаружи, но доброй внутри. Все они были… никакие. До меня очередь еще не дошла. Я постоянно уходила вперед по тексту, в уме прикидывая, какую интонацию взять. Но ничего. Совсем ничего. Каким медведем мне нужно было быть? Кем надо было стать? Кого сыграть? Ничего не соображалось, ничего не представлялось… ЛЕНОЧКА: Вы здесь будете один, Белогрудка? БЕЛОГРУДКА: Нет. ТУПСИ: А с кем? БЕЛОГРУДКА: Не знаю. Нет-нет, никому из вас оставаться не надо. Прощайте. Сейчас откроют дверцы. АСЯ: Но кем ты будешь? БЕЛОГРУДКА: Я еще не решил. Ася, Ася, я так играю. Это игра у меня такая: вы уходите, я остаюсь. Я тебя очень люблю, Ася. Поэтому остаюсь. Ты играй. Мы не навсегда расстаемся. Всякая игра заканчивается. Когда-нибудь встретимся. Я спокойный, спокойный. Даже тебя обнять могу. Прощай, Ася. АСЯ: Это уже никогда не повторится? БЕЛОГРУДКА: Дай мне только посмотреть в твои бусинки. АСЯ: Я же не смогу уйти. БЕЛОГРУДКА: Нет-нет, ты уходи. Мы так играем. Ты там, я здесь. Неужели ты меня забудешь? ОБЕЗЬЯНА: Стул ставят! АСЯ: Я пойду? БЕЛОГРУДКА: Да. ТУПСИ: У меня вата сердцем обливается. БЕЛОГРУДКА: Тупси, ты молодчина, ты больше всех боялся антресолей, а держался лучше всех. ТУПСИ: Это потому, что я холост. И дамы у нас прекрасные. БЕЛОГРУДКА: Прощай. Прощай, Леночка. Я на тебя не сержусь. ЛЕНОЧКА: На меня не надо сердиться. БЕЛОГРУДКА: Ты красивая. Прощай, Пестрик, береги Леночку. ПЕСТРИК: Буду держать ее изо всех лапок. БЕЛОГРУДКА: Ася… ОБЕЗЬЯНА: Открывают! ТУПСИ: Мы здесь! Яркий свет. Потом темнота. Потом лучик света. В нем БЕЛОГРУДКА. Один. БЕЛОГРУДКА: Ну вот и все. Что-то, спасибо тебе. Мне совсем не одиноко. Я сохранил Любовь. Ее зачем-то вложил в меня Мастер. Он собрал Солнце, Землю, Дерево, шелест Ветра и царапки Звездочек, смешал их и отдал детям. И меня уже нет. Я настоящий, как и ты, Что-то. Любовь Мастера поменяла шкурку. Появляется АСЯ. БЕЛОГРУДКА: Ася? АСЯ: Я как бы потерялась, и меня не нашли. Всех забрали, а я… БЕЛОГРУДКА: Ася, как жаль, что это невозможно повторить. АСЯ: А зачем? Тебе надоедает Новое? БЕЛОГРУДКА: Наша Встреча растет, и боюсь во мне уже мало места. Как я люблю эти бусинки! АСЯ: Белогрудка, а кем же мы теперь будем? БЕЛОГРУДКА: Мы станем снами. Во-о-он, как-то облачко. Видишь, плывет к нам? АСЯ: Вижу. БЕЛОГРУДКА: На нем и отправимся в Страну Снов. АСЯ: А что потом? БЕЛОГРУДКА: Потом? Мы приснимся одному Садовнику. Он проснется и захочет посадить Дерево. И он бросит нас в землю и польет. Мы пустим корни, вырвемся из-под земли и потянемся к небу. И каждый луч Солнца станем приветствовать новым листом: ты слева, я справа. В жару мы дадим тень Страннику, а в дождь укроем. Любящие встретятся под нами и будут сидеть, прижавшись спинами к нашему стволу. И однажды неведомая птица звонкой ночью прольет во Вселенную песню. И мы сорвемся ее звуками и улетим к Началу Начал. АСЯ: Тогда надо найти Садовника. БЕЛОГРУДКА: Да. Облачко-то все ближе.       А вообще, какой он — Белогрудка? Любит Асю. Хочет узнать что такое «неигра». И правда, что такое, эта «неигра»? Он воспринимает это как что-то, куда попадают старые игрушки, которые забросили на антресоли, «неигра» — когда все, что было раньше, чем ты жил, вдруг исчезает… Забвение игрушек? Нет, слишком сказано… Может депрессия? Он специально уходит подальше от Аси. Не потому что не любит. Наоборот, любит и поэтому уходит, чтобы не обрекать ее на своего рода изгнание. Только вот Ася не ушла. Они остались вдвоем и стали создавать свой собственный мирок, где им будет хорошо…       Не знаю почему, но я вспомнила большие зеленые глаза Елены Васильевны. Внутри что-то сильно-сильно сжалось. В глазах защипало. Почему? «Может, она, как и Белогрудка, специально так мне сказала, чтобы… Чтобы не обременять меня на эту «неигру» посреди «игры»? А может не только меня, но и себя…», — не знаю почему, но именно в этот момент я снова вспомнила о ней… Почему?! Бредовые мысли. Просто так и должно быть. А как иначе? Как иначе?! Она — взрослый человек, учитель; я — несовершеннолетний подросток, ее ученица, в который раз оказавшаяся в ненужное время, в ненужном месте. Просто моя больная фантазия переборщила. Боже, как же стыдно… Я ее целовала… Боже… Впервые за все то время мне стало по-настоящему стыдно. Стыдно за свои губы, блуждавшие по коже Ленки, стыдно за руки, скользившие по спине, животу… Стыдно за те засосы… Стыдно за то, что я ее заставила! Стыдно! Господи… Мне показалось, что у меня покраснело не только лицо, но и все тело. Уши будто опухли. Какой ужас… Это извращение уже… Совращение и извращение! Но все равно хочется узнать эту женщину получше… Как так вышло, что в свои двадцать пять Елена Васильевна уже имела дочку, которая вот-вот должна пойти в школу и сама несколько лет работала учителем. Почему так рано?       Я перестала обращать внимание на то, кому и когда передавали те или иные слова. Я потихоньку погружалась в себя. Только когда нужно было, читала с листка. Не помню, как именно читала. Не помню с какими чувствами. Помню, что очень хотелось домой в теплую ванну, хотелось побыть одной. Наверное, эти чувства сплелись с моим персонажем. Я тоже жаждала попасть в «неигру». Интересно, Павел Владимирович изначально знал, что у меня такое состояние? Неужели так видно? Интересно… И снова зашелестели бумажки. Маша нехотя отдала свою роль Алене, а вот Аксинья с ужасным, пугающим блеском получила роль Леночки. Да, из нее замечательная барби. И тут я все-таки решила посмотреть кто есть кто к концу. И, как я и думала, Тема — Пестрик, Леха — Тупси, Мира — обезьяна, Аксинья — Леночка и Алена — Ася. Почти все идеально… *** Ксения 19:58 ★ Ленок, завтра сокращенка, а послезавтра выходной. Пробник у девятых. А у Инки хата какая-то освободилась. Пошли на на вписон?       Инка? Кто такая? Леся 20:02 ★ Кто это? Ксения 20:04 ★ Та ну, на дискотеку к нам в школу приходила, помнишь? Темненькая такая из сорок второй. Ну мы с ней в садике были в одной группе. Пойдееееееем…       Она общалась с одногруппниками из детского сада??? Я не помнила вообще никого, кроме самой Ксюхи… Я судорожно начала рыться в чертогах памяти, пытаясь вспомнить «темненькую такую Инку». Ни-че-го. Вообще помнила годы до школы плохо… Как можно пойти к человеку на вписку, которого не помнишь. Ксения 20:12 ★ Ну Лееееська Ну пойдееееееем Круто же буудееет… Напьемся… У нее, вроде, тетка куда-то в другой город уматывает до конца недели, а домище пустой совсем. Ксения 20:21 ★ Харэ игнорить! Соглашаааайсяяяя Леся 20:22 ★ Да я даже не помню этого человека… Мы не общались и не общаемся… Как я могу тогда к ней прийти? «Здрасьте, плесните-ка мне побольше бухла, я с вами на один горшок до пяти лет ходила»? Ксения 20:25 ★ 😂😂😂 Да ну я же с ней общаюсь. Она сказала, что я могу прийти с тобой. Ленка, елки-палки! ><       Не знаю почему, но меня кольнула ревность. Общается она… Хотя… Сокращенка… А потом отсыпной… И только в четверг в школу… А выпить мне действительно нужно. Даже не выпить, а конкретно напиться. Только еще надо, чтоб Ксю все-таки присматривала за мной… Почему-то стало страшно. Даже не страшно. Просто в голове зародилось такое чувство, что что-то там должно случиться. Это чувство было, как разбитое сырое яйцо на макушке. Яйцо страуса, которое медленно стекало, покрывая белковой жижей всю меня. Или это просто жажда перемен? Простое желание отвлечься. Да, определенно. Леся 20:33 ★ Хорошо… НО ты меня не бросаешь там. Ибо жопой чую, помнить или знать я там буду только тебя. А ты знаешь, что я не очень люблю такие компании и чувствую себя белой вороной..... Ксения 20:34 ★ Не ссы, принцесса, эскорт тебя не кинет 😂 Леся 20:35 ★ 😕 Я серьезно!       Мои зрачки уставились на мой мозг. Точнее, на то место, где он должен был быть. Кажется, я немного переборщила с закатыванием глаз…       Я отложила телефон подальше на стиралку и почти полностью погрузилась под воду. Торчали только глаза, нос и рот. Невидящим взором я таращилась на белый оштукатуренный потолок ванной комнаты. В голове было совсем пусто. Хотя нет, не совсем. Там оставались то чувство чего-то и нетерпение. Скорей бы завтрашний вечер… Вода. Успокаивающая вода. Она крепко-крепко меня обнимала. Чем дольше я лежала, тем более чувствительнее становилась моя кожа. Веки сами собой опустились. В голове всплыл образ. Образ женщины со светлыми волосами, вьющимися на концах мягкими большими колечками. Волосы такие шелковистые, переливающиеся едва уловимым золотом на солнце, пахнущие кокосом, кофе и духами… Ее руки заскользили по моим плечам… Опустились к локтям… Тонкие пальцы пробежались от талии к груди… Холодная рука медленно накрыла ее. По всему телу побежала мелкая дрожь. И снова волна желания… Еще никогда такого не испытывала… Мурашки, мурашки, мурашки и ее запах… Дыхание стало прерывистым. В голову ударили гормоны, подзадоривая это злосчастное желание.       Внезапно что-то обожгло легкие. Огонь пронесся по дыхательным путям и загорелся еще сильнее в груди. Дышать было нестерпимо больно. Из глаз брызнули слезы. Пекло так, что даже уши заложило. Я забарахталась, разбрызгивая воду, заливая ею пол. Первые секунды я не могла понять что произошло. Ртом судорожно ловила воздух, надеясь утихомирить боль. Что-то упало и, похоже, разбилось. Спустя полминуты я, наконец, смогла сесть. Легкие продолжали пылать. Похоже, я вдохнула воду. Это пытка… Никому такого не пожелаю. Очень жалко тех, кто тонет… Адская боль. Боль, словно каждая альвеола отдельно лопается… Но… Где же… Где же… Боже… Так, все, хватит! Все! Нельзя! Это больная фантазия! Б. О. Л. Ь. Н. А. Я. Еще чуть-чуть и клиника. Еще чуть-чуть и клиника… Ну почему? Почему я так хотела женщину?! Почему я хотела свою учительницу?! Почему я хотела именно Елену Васильевну?! Ну почему я так не хотела, например, Комарова? Красивый. Даже очень красивый. Все его хотели. Почему я не входила в эти «все»? Ну почему я такая неправильная?! Это неправильно. Это. Неправильно. Неправильно. Неправильно! Эти слова отчаянно орала моя сущность, но вот разум, похоже, давно смирился со своим положением управлять… лесбиянкой? Господи, нет, отвратительное слово. Ужасное! Нет! Только не это слово… Любое другое, только не это. Какое угодно, только не «лесбиянка». Фу! «А как иначе назвать такое грязное, извращенное до нельзя желание?», — вновь и вновь вопрошала не уступающая сущность. Я сама не заметила, как простонала от безысходности, от этой ситуации… Голова, пожалуй, через чур сильно стукнулась о кафельную стену… Искры из глаз посыпались. Больно… И физически, и морально. Надо было вылезать из воды. Иначе я бы разревелась и не смогла успокоиться…       Я медленно встала. Вода тонкими струйками стекала с рыжих прядей. Те от воды потемнели и выпрямились от тяжести воды, но все равно упорно пытались свернуться в привычное состояние — локоны. Струйки приятно щекотали кожу. В висках стучало, а внизу живота все еще были отзвуки того мучительно-сладкого томления. Почему эта женщина так сводит меня с ума?.. Именно сводит с ума, руша все мои моральные принципы, все стереотипы. Я чертыхалась про себя, окончательно покидая успокоительную ванну. Снова мурашки, но уже другие. Не настолько приятные. Снова дрожь, но отнюдь не от чужого прикосновения… Взгляд опустился на пол. И я обомлела… На темно-коричневой плитке пола, в небольшой лужице мыльной воды… лежал мой телефон со стеклянной белой крышкой и… с огромными трещинами на экране… Внутри все похолодело… А потом рухнуло. Первыми мыслями были: «фотографии. Там много фотографий» и «бедный… Он же был, как верный друг…». Глупо привязываться к таким вещам, да, но все равно… С ним столько всего связано… Некоторые вещи, конечно, хотелось бы забыть, но все же хорошего было больше…       Мягкое одеяло приятно обволокло меня, щекоча разгоряченную после купания кожу. Тело тут же обмякло и начало погружаться в сладкую дремоту. Но вот… почему-то пробило. Слезы полились во все пять ручьев. Почему мне так плохо? Все хорошо же. Все так, как должно быть. Тот разговор… Все же правильно. Все правильно… Но тогда почему так… больно? Этот вопрос вновь и вновь бился в голове, как рыба, выброшенная на песчаный берег. И нога. Нога ужасно ныла. Благо, что колено хоть спухло. Еще бы голеностоп пришел в норму и душа не болела и было бы почти хорошо…       Глаза… Большие, темно-зеленые… Хотелось в них утонуть с головой. Запах духов, кофе, шоколада и кокоса. Пряди светло-русого шелка… Такие мягкие, почти невесомые. От их прикосновения к коже бросает в дрожь. Губы. Пухлые, розовые и не менее нежные, чем волосы. Вкус кофе и шоколада… Было такое чувство, что я и сама, как шоколад. Шоколад, который перед ней таял. Руки. Такие нежные… По моим плечам, по груди заскользили тонкие длинные пальцы. И в груди стало так тепло, так хорошо. Хотелось прижаться к ее телу, почувствовать ее кожу своей. Хотелось стать одним целым. Я горела. Все внутри пылало, а губы только едва уловимо скользили шее.       Я куда-то полетела и оказалась в своей уютной кроватке. Только вот теперь было не мучительное чувство желание, а мучительное чувство стыда. Теперь я горела от стыда… Корила себя за то, что позволила мозгу сгенерировать такой сон. Понимала, что это мне не подчинялось, а все равно корила. Я всегда предпочитала держать себя в руках, но последние события снесли все возможности это делать. Как будто поставили на канат на велосипеде. Я вжалась в стену. И снова слезы. Я же не хотела этого видеть… Я же не хотела! И чувствовать этого не могла!!! Снова она. Снова она!!! Это уже какое-то помешательство! Пора лечиться... Пора. Пора...