Найти Монарха

      Утро выдалось пасмурным, и Даниель, поглядывая на небеса, всерьез опасался, как бы не зарядил ливень. Сегодня Семитор, а значит, огонь должен гореть ярко, а пепел остаться сухим, чтобы после окончания жертвоприношения горожане могли унести его с собой. Авенгурцы считали, что семиторская зола имеет целебную силу и способна отогнать от их домов злых духов и вражеские наветы. Сам Даниель так не считал и к культу Троих относился достаточно прохладно. Всякое общение с жрецами он перепоручил вице-канцлеру. Не было никакого желания беседовать с фанатиками, которые старательно отравляли ядом жестокой религии сердца и души жителей Авенгура. Но сегодня от них никуда не деться. И надо смотреть, как будет гореть в их руках священный огонь, которым они зажгут дрова под ногами семи жертв. День искупления. День торжества разума над безумием. День спасительного пламени.       Даниель окинул взглядом площадь. Народу столько, что яблоку негде упасть. Многие сидели на крышах домов, ветках деревьев, заборах, как стаи голодных ворон, терпеливо ждущих, когда смогут поживиться хоть чем-то. В центре возвышались семь столбов со сложенными вокруг дровами. На другом краю, прямо напротив постамента для княжеской семьи и ложи для высоких гостей и дворян возвышалась семиметровая статуя их с Ланеей предка — Оскара — основателя Авенгура, победителя племени скиртов. В одной руке, воздетой к небу, он держал топор, а во второй, видимо, тот самый факел, от пламени которого возгорелись семь первых костров, унесших с собой души безумного вождя, его сыновей и верховного шамана. Каменное лицо Оскара выражало решимость и непреклонность, а взгляд бездушных пустых глаз был устремлен прямо на постамент, на котором сейчас и восседали его потомки.       Рядом зашевелилась Ланея и прикоснулась к его руке холодной ладонью.       — Когда уже все закончится? — тихо прошептала она, и Даниель увидел, как сестра кинула жалобный взгляд на Ратмира, стоящего рядом с ней.       Тот сочувственно посмотрел на нее, но ничего не сказал и не сделал. Даниель попросил их обоих сегодня воздержаться от прилюдных проявлений своих чувств, и, очевидно, Ланея от этого страдала. По тусклому блеску ее глаз было понятно, что она выпила не один бутылек с успокоительными настойками. Последние четыре года ни один Семитор для нее не обходился без таких снадобий. Только так она могла более или менее спокойно наблюдать за тем, что происходит. Каждый раз она пыталась избежать присутствия на празднике, и каждый раз Даниель ей отказывал. Возможно, в этом была доля эгоизма. Ему и самому не доставляло удовольствия лицезреть праздник культистов и их поклонников, но и сидеть тут один он тоже не хотел.       — Скоро, милая. Сейчас их выведут, принесут огонь, все начнется и так же быстро закончится. Потерпи, — он потрепал ее по руке и ласково посмотрел на нее. Пепельный цвет ее платья оттенял цвет ее глаз — серых, как у самого Даниеля и, если верить легендам, как у всех князей Авенгура, начиная с Оскара.       Ланея сидела бледная как полотно, время от времени беспомощно оглядываясь на Ратмира, и явно чувствовала себя хуже, чем обычно. В другие разы Даниель хотя бы разрешал ей держать за руку любовника, от чего ей, вероятно, было спокойнее. Но сегодня этого делать было нельзя. Гости из других княжеств могли увидеть. И хотя сплетни о нежных отношениях княжны и ее стража разнеслись уже далеко за пределы столицы, не хотелось их лишний раз подтверждать воочию.       Народ на площади оживился, и Даниель перевел взгляд в другой ее конец. Толпа почтительно расступилась, образуя живой коридор и пропуская идущего первым жреца культа Троих, облаченного в ярко-алую мантию. В воздетой вверх руке он нес горящий факел. Священное пламя первого костра, по легендам, уже много веков беспрестанно пылало на алтаре храма Троих. И каждый год именно от него загорался жертвенный костер Семитора. Даниель с недоверием относился к этой сказке. Он очень сомневался, что возможно столько времени поддерживать огонь, не давая ему затухнуть. Но культисты утверждали обратное.       Вслед за жрецом стражники вели семерых жертв, которые смиренно шли, не обращая внимания на протянутые к ним руки горожан — всякий желал прикоснуться к тем, кто вот-вот вознесется к богам и дарует Авенгуру благословение еще на один год. Даниель обратил внимание на молодую привлекательную девушку, которая, даже несмотря на одурманивающие зелья, какими опаивали безумцев перед жертвоприношением, что-то говорила. Движение ее губ можно было отчетливо разобрать даже с того места, где сидели они с Ланеей. Грязного бродягу в цепях тащили под руки двое стражей. Он сердито лязгал зубами и негромко завывал.       Культист обвел приговоренных к сожжению вокруг столбов, и процессия остановилась прямо перед постаментом, где сидели Даниель с Ланеей. Вся процессия склонила колени перед Верховным Жрецом, что стоял неподалеку на небольшом возвышении, и служитель культа передал ему факел. Даниель обратил внимание, что шедший последним, опрятный мужчина средних лет, пристально смотрит на них. Но нет, не на них — на Ратмира. Он не казался одурманенным, как остальные — его взгляд был ясным и сосредоточенным. Он улыбнулся и едва заметно кивнул. Он кивнул Ратмиру. Даниель удивленно перевел взгляд на нортлента и увидел, как тот слегка качнул головой в ответ. Что вчера произошло в темнице, что эти двое приветствуют друг друга? Но тут Ланея с силой сжала его ладонь, и он отвлекся на нее.       Верховный Жрец воздел руки к небу, и человеческое море, окружающее место жертвоприношения, упало ниц. Все как один опустились на колени. Зазвучала заунывная, вгоняющая в тоску то ли песнь, то ли молитва богам, и многоголосый хор подхватывал каждое слово главного культиста. Все словно впали в транс, и только странный сумасшедший, вовсе не походивший на сумасшедшего, с улыбкой смотрел то на Даниеля, то на Ланею. Но дольше всего он остановил свой взгляд на Ратмире. Казалось, будто он пытается силой мысли что-то сказать ему.       Высокий, гортанный вопль жреца разнесся над площадью, и его подхватили тысячи голосов фанатичных авенгурцев, отчего по жилам заструился холод, а Даниель уже пожалел, что запретил Ланее держать Ратмира за руку. Так она хотя бы сохраняла видимость спокойствия. Сейчас же сидела белая, как молоко, а губы мелко дрожали, еще немного и разрыдается.       — Милая, потерпи, еще немного, и я тебя отпущу. Честно, — все, что мог Даниель сделать, это уговаривать сестру.       Палачи в темно-серых робах уже привязывали жертв к их столбам, а их помощники лили масло на дрова. До Даниеля вдруг донеслись слова девушки, которую поставили прямо напротив постамента, и которая, казалось, не обращала никакого внимания на человека, который закреплял ее ноги и руки у столба.       — Эрик… Я же просила тебя не приносить мне больше цветы. Конечно, мне жалко их. Они живые, а ты их убиваешь… Я знаю, что они погибнут осенью, но сами же, а не от твоих рук… Венок из васильков — как корона из отрубленных пальцев… — звонкий смех донесся до слуха. Он перебил даже бормотание жрецов, и Даниель увидел, как девушка смотрит на него. Ее слова в этот момент показались обращенными к нему, а на ее месте вдруг ярко представилась Ланея. Зажмурив глаза, он постарался отогнать наваждение, и в следующий миг открыл их и посмотрел на сестру. Та откинулась в кресле, руки с силой сжимали подлокотники, а взгляд был обращен в пустоту. Ратмир в этот момент напряженно смотрел перед собой и снова едва заметно кому-то кивнул.       Даниель проследил за его взглядом — палач, который уже привязал девушку к столбу, слегка склонил голову в ответ, отвернулся к своей несчастной жертве, провел пальцами по ее шее, снизу вверх, на мгновение заслонил своим телом, а когда отошел в сторону — голова девушки безжизненно повисла на груди. Никто ничего не заметил. Казалось, будто несчастная утомилась от переживаний и потеряла сознание от напряжения.       Даниель снова посмотрел на Ратмира, но тот стоял неподвижно, глядя пустым, ничего не выражающим взглядом куда-то далеко, гораздо дальше, чем доступно человеческому глазу, и словно не замечая ничего вокруг. Даже Ланею.       Огонь резко вспыхнул, и языки пламени резво подобрались к своим жертвам, облизывая их ноги и одежду. Раздались первые крики и стоны, пронизанные болью и муками. В то же время Верховный Жрец вновь завел высоким голосом свою молитву, и люди на площади подхватили ее, завывая слова псалмов, как огромная стая волков, сливаясь в религиозном экстазе, воздевая руки к небу, качаясь, как ветви деревьев в лесу от сильного ветра.       Даниель и сам ощутил, как энергия толпы передается ему и он тоже хочет присоединиться к неистовому действу, что творилось на площади. Искаженные в предсмертной агонии лица жертв, их разинутые в мучительных криках рты, трескающаяся от жара кожа — это все казалось нереальным, но жутко влекущим в своей чудовищности и жестокости актом. Не первый раз он наблюдал за жертвоприношением, будучи с детства подготовленным к этому отвратному ритуалу. Но сегодня с ним происходило что-то странное. То ли из-за того, что это был тысячный Семитор в Авенгуре, то ли из-за несчастной девушки, которой любовник его сестры даровал легкую смерть.       Он посмотрел на Ланею. Она закрыла глаза, вжалась в спинку кресла, а по ее щекам текли слезы.       И снова Даниель возненавидел себя за то, что заставляет ее раз за разом переживать это. Но у него нет такого человека, как Ратмир у сестры, который уведет после всего в комнату и там утешит и пожалеет, отчего на утро не вспомнится о том, что терзает душу. И поэтому он раз за разом настаивал на том, чтобы сестра была рядом, чтобы хоть ее присутствие придавало ему сил и мужества вытерпеть все это. Раз нет воли, чтобы запретить этот кощунственный обычай, надо сидеть и принимать все это. Но надо уже заканчивать с этим. Когда родится наследник, Даниель подумает, как можно будет избавиться от этого кошмара, что вот уже тысячу лет, каждый год кидает свою мрачную тень на его княжество. Прошла целая эпоха. Надо учиться жить по-новому. И он станет первым князем Авенгура, который отменит жертвоприношение во имя Семитора.       Наконец-то костер догорел, оставляя у столбов лишь обугленные скелеты, глядящие пустыми глазницами в вечность. Все это время люди ни на минуту не смолкали, завывая, как ветер в трубе, студеной зимней ночью. И теперь, когда остались только зола и угли пожарища, Верховный жрец передал все еще горящий факел своему прислужнику и начал зачитывать финальную молитву, после чего вся эта алчущая толпа ринется в центр площади и будет собирать золу, которую кто-то когда-то окрестил священной.       Ланея уже не дрожала и не плакала, лишь сидела закрыв глаза, и казалось, что цвет ее кожи сливается с цветом ее платья — таким же серым, как пепел, оставшийся от жертвенного костра. Она встала и ушла на негнущихся ногах как раз тогда, когда жрец наконец-то закончил и нетерпеливые горожане, как дикие звери, кинулись в центр площади, спотыкаясь и падая, хватая еще тлеющие головешки, обжигаясь, толкаясь и ругаясь. Если и есть истинное безумие — то вот оно во всей красе. Религиозный фанатизм и слепые, ничем не подтвержденные предрассудки и верования.       Даниель кивнул Ратмиру, и тот торопливо удалился вслед за Ланеей, а он остался один, задумчиво наблюдая за творящейся перед ним вакханалией и давкой. Несколько придворных дам и кое-кто из знатных дворян тоже окунулись в толпу, собирающую остатки пепелища. Дальше уже проще — торжественный пир в честь этого события. Высидеть там, побеседовать с гостями, сделать благоговейное лицо и на год забыть все, как страшный сон.       Наконец-то он поднялся и, слегка пошатываясь от усталости и внезапно нахлынувшей головной боли, отправился во дворец. Его окружили нортленты, а вслед за ними потянулись и некоторые приглашенные гости. Многие из них не понимали этот кощунственный обычай, но были и такие, кому жертвоприношение доставляло истинное удовольствие.       — Милый Даниель, не составите ли мне компанию по пути во дворец? — раздался рядом квакающий женский голос. Княгиня Эльда возникла словно из ниоткуда. При своей комплекции эта дама умудрялась незаметно появляться в самое неподходящее время. Вот и сейчас, пришлось приложить все силы, чтобы изобразить удовольствие от лицезрения ее жабоподобного лица и широко улыбнуться.       Правительница Топевании была грузной женщиной с одутловатым лицом. Ее подбородок украшали две выразительные бородавки. Причем смотрелось это достаточно забавно — они были абсолютно симметрично расположены, придавая ей вид то ли рыбы, то ли причудливого земноводного, которые водились в болотах ее княжества. Даже цвет ее платья — серо-зеленый — отчетливо подчеркивал ее сходство с толстой лягушкой.       — Почту за честь, — Даниель вежливо склонил голову и приготовился выслушивать словесные возлияния Эльды. Головная боль усилилась, а сам он подумал, не попросить ли у своей спутницы снадобья, кои она наверняка носила с собой в увесистой кошелке, с которой никогда не расставалась. Топеванцы слыли одними из лучших лекарей. В их краях росло множество редких и необычных растений, из которых они готовили эликсиры, настойки и яды. Поговаривали, что княгиня тоже знала в этом толк, много лет посвятив изучению лекарственных растений, будучи одной из самых просвещенных женщин–алхимиков в своем княжестве. А может даже и во всем мире. Это восхищало и пугало одновременно. Ходили слухи, что ее супруг почил от неизвестной болезни, и вот уже больше пятнадцати лет эта женщина единолично управляла Топеванией, не допуская к власти сына — тщедушного, болезненного парня, который любил стихи и песни. Может это и к лучшему — правитель из него, наверное, получится никудышний.       Не особо прислушиваясь к болтовне княгини, он вежливо кивал ей, когда они вошли в замок и направились в трапезную. Там уже все должно быть готово к праздничному пиру.       — Даниель, Вы меня слышите? — донеслось до него, и он взглянул в мутные, болотистого цвета, глаза Эльды.       — Простите, голова разболелась. Если не сложно, повторите пожалуйста, — натянуто улыбнулся ей Даниель.       — Ах, бедный мальчик, — княгиня закопалась в своей котомке и извлекла на свет небольшой бутылек. — Вот! Отвар травы пол-пала. Пейте небольшими глотками, каждые тридцать минут, и уверяю Вас, мигрень надолго отступит. Сама страдаю от этого недуга, и это лучшее, что есть на сегодняшний день.       — Так что Вы хотели мне сказать? — благодарно посмотрел он на Эльду и сделал небольшой глоток горьковатой жидкости.       — Я спрашивала, где Ланея? Симеон так надеялся, что сможет насладиться ее обществом. Даже написал для нее целую поэму. Моему сыну очень нравится ваша сестра, и каждый раз, когда мы получаем от Вас приглашение, он с нетерпением готовится к поездке.       Ах, вот к чему все это! Этого и следовало ожидать. Даниель пару раз уже отшучивался, когда княгиня заводила разговоры о возможном браке между Ланеей и ее сыном. Прежде всего потому, что не желал, чтобы его сестра уехала в туманную, дождливую Топеванию, под крылышко к хитрой Эльде. Да и вряд ли сама Ланея на такое согласится, а настаивать на том, что ему самому не по душе, Даниель не хотел. Но и третья причина была самой веской — его сестра не могла подарить наследника Симеону. За все время ее близких отношений с Ратмиром ни разу не случалось такого, чтобы пришлось скрывать плоды их связи. А Даниель был уверен, что его сестра не стала бы отказываться от ребенка своего нортлента. Он знал, что если бы такое произошло, она настояла бы на том, чтобы Даниель разрешил их брак. Но этого — то ли к счастью, то ли к огорчению — не случалось.       — К сожалению, ей стало очень плохо, и она удалилась в свои покои. Мне жаль, но кажется, Симеону сегодня не удастся пообщаться с ней. Но я уверен, его прекрасные стихи смогут произвести впечатление на придворных дам. Среди которых очень много юных прекрасных девушек из знатных семей, которые сегодня как раз впервые выходят в свет, — он дружелюбно улыбнулся княгине, ласково похлопал ее по руке, давая понять, что разговор окончен.       Они вошли в трапезную, и Даниель удалился к своему месту во главе стола, где его уже дожидалась Кииара.       — Милая, как ты себя чувствуешь? — поцеловал он жену в щеку и потрогал ее круглый живот.       — Сегодня мне лучше, — вяло улыбнулась она, — ночью даже удалось выспаться, и я решила, что поддержу тебя. Ланея была рядом на Семиторе, а я постараюсь уделить тебе немного внимания на пиру.       Даниель одобрительно улыбнулся и уселся рядом с Кииарой, наблюдая, как зал постепенно наполняется людьми, как распорядители усаживают всех по местам, а слуги разносят вина и напитки. Вспомнив о снадобье Эльды, он пригубил еще немного из бутылька и с удивлением заметил, что головная боль и впрямь отступает.       Все наконец-то собрались, он поднялся, вновь поприветствовал гостей, поблагодарил за то, что почтили присутствием юбилейный Семитор, и даже выдавил из себя пафосный тост. Вино лилось рекой, кушанья сменялись, едва гости успевали к ним прикоснуться, все друг за другом прославляли Авенгур, а Даниелю хотелось только одного, чтобы поскорее все закончилось и он ушел спать.       Когда в центре зала появились наряженные в ярко-желтые одежды пожиратели огня и изящные танцовщицы со змеями из южных земель, Кииара удалилась к себе. Вся эта свистопляска, разгоряченные гости и громкие возгласы утомили ее. Скоро начнутся танцы. А пока гости оказались предоставлены сами себе, Даниель удалился на просторную веранду, чтобы развеяться.       Он вдыхал свежий осенний воздух, наполненный влагой и ароматом яблок, и не заметил, как к нему подошел один из гостей.       — Добрый вечер, Даниель. Смотрю, ты порядком утомился, — в приятном, мягком голосе звучал характерный для западных соседей акцент.       — Князь Онрих. Рад пообщаться с Вами поближе. Да, действительно, тяжелый выдался день. — Даниель крепким рукопожатием поприветствовал старого друга, которому был обязан жизнью. И тем, что смог вернуть трон.       — Мне приятно, что ты меня наконец-то пригласил. Хотя не могу сказать, что повод для встречи мне сильно пришелся по душе, — Онрих облокотился на перила и уставился вдаль.       — Да, Семитор… Варварский праздник, с которым мне пока никак не совладать. Мой отец был слишком мягок, чтобы бороться с культистами, хотя планировал при жизни запретить жертвоприношения. Но у фанатиков слишком большая поддержка среди простого люда. И я… В общем я тоже пока не знаю, что с этим сделать.       — Полноте, друг мой. В каждом из княжеств существуют свои кровожадные традиции, так что ты не одинок в своих печалях и заботах. Лучше скажи, почему мы сегодня без женского общества? Я заметил твою прелестную сестру рядом с тобой на жертвоприношении, а потом она ушла.       — Ей так же, как и мне, не доставляет удовольствия это зрелище, — уныло ответил Даниель и взглянул на Онриха. — А Вы почему один, без супруги?       — Мира умерла вскоре после того, как ты уехал от нас, — флегматично ответил тот, продолжая вглядываться в ночное небо.       — Мне очень жаль. Я не знал, — смущенно пробормотал Даниель.       Он вспоминал красивую, статную жену князя и ругал себя за то, что все это время, в своих хлопотах и заботах даже не удосужился узнать, как поживает его старый добрый друг.       — Не переживай, Даниель, я понимаю. В то время тебе было не до того. Вернуть княжество и спасти сестру от узурпатора — дело чести, — Онрих положил руку ему на плечо и проникновенно заглянул в глаза.       — Да, и я признателен за все. Нет таких слов и сокровищ, которыми я мог бы отблагодарить Вас за помощь.       Онрих немного призадумался, взглянул куда-то вдаль и неторопливо произнес:       — Вообще-то можешь. Я ведь не просто так приехал, чтобы посмотреть на то, как поджариваются на площади живые люди, — резкая смена тона насторожила Даниеля, он напрягся, но продолжал слушать. — Я приехал просить у тебя руки твоей сестры.       Воздух покинул легкие, и Даниель удивленно взглянул на князя. Онриху было чуть больше сорока, но он все еще был крепок и силен, в светлых волосах не было видно даже и намека на седину, а карие глаза светились умом и жизнелюбием. У него уже было трое сыновей, старший из них как раз был ровесником Ланеи. Но очевидно, что передавать бразды правления наследникам он не торопился. Княжество Фибренд, коим и правил Онрих, считалось одним из самых процветающих в их краях. Даже Авенгур на его фоне казался забытой богами деревней. Породниться с княжеским домом Фибренда для любого правителя было бы великой честью. Только вот мог ли Даниель снова позволить себе так просто распоряжаться судьбой сестры, отдавая старые долги и руководствуясь интересами собственного государства?       — Вижу, мой вопрос застал тебя врасплох. Я немного в курсе, что у вас происходило после того, как казнили Амирлана, и знаю, как страдала бедняжка, будучи в его власти, — сочувствующий тон Онриха сейчас почему-то разозлил Даниеля, но он продолжал слушать. — Более того, я знаю, что она не подарит мне наследника. И мне даже известно и о ее связи с одним из верных тебе нортлентов. Как видишь, я хорошо подготовился, все продумал и готов ко всему. И прежде, чем ты дашь ответ, я скажу тебе одно — я еще не старый человек и планирую прожить еще не один десяток лет. И мне хотелось бы, чтобы моей спутницей жизни была красивая молодая женщина из знатного рода. Твоя сестра прелестна, и мне хотелось бы, чтобы она скрасила мое существование и разделила со мной бремя власти в Фибренде. Сыновья у меня есть, поэтому рожать детей от нее не требуется. И если ты согласишься на наш брак, я обещаю, что Ланея не будет ни в чем нуждаться. Я не обижу ее и избавлю от необходимости каждый год лицезреть тот ужас, который сегодня мы все наблюдали. Со своей стороны обещаю помочь решить тебе проблему с вашими культистами, когда тебе это понадобится.       Даниель не знал, что ответить, и лишь беспомощно открывал и закрывал рот.       — Как видишь, я выложил все как на духу. Решать тебе. Но я искренне надеюсь, что ответ будет положительным. Это сохранит нашу дружбу и еще сильнее укрепит ее. И да, вино было превосходным. Я планирую покинуть ваш гостеприимный замок через три дня, надеюсь, к тому времени ты успокоишь меня своим решением, — Онрих слегка поклонился и вернулся в зал, откуда доносились веселые звуки музыки. Танцы уже начались. А Даниель смотрел в спину удаляющемуся князю и чувствовал себя, как рыба, выброшенная на берег.