Вслед за цветением сакуры

      Перекат в бок, и гниющий заживо человек с оружием пробегает мимо меня и падает, втыкая в пол злую полоску металла. – Остановись! – кричу ему, но человек только злобно ощерился в ответ и вновь поднял оружие.       Причём ощерился человек только половиной лица – той, которая продолжает гнить. Кожа лопается, и из трещин сочится желтоватый гной. В нос бьётся неприятный сладковатый запах.       Вторая половина, не затронутая гниением, безвольно наблюдает, как будто что-то взяло под контроль тело человека с серо-карими глазами. Одним глазом, то есть – ведь второй продолжает светиться неестественным красным светом. – Остановись! – кричу ему, но…       Тщетно! Человек ведь ничего не понимает, пока я в этом теле. Почему же молчит тот злой хрипящий голос – единственный, кто хочет со мной говорить? В последний раз он сказал, что слишком занят – но чем? Чем можно быть занятым в бесконечной комнате? Попыткой сделать мне больно?       Ещё один выпад: тошнотворная полоска металла разрубает воздух в каком-то незначительном расстоянии от моих ушей. Но никакого гнева к гниющему мужчине не чувствую, только… сочувствие и желание остановить? Но как?       Мне не справиться одному. Но как обратиться к той поникшей половине, которая безучастно наблюдает за происходящим?! Он не понимает моих слов. «...а теперь совсем не поймёт…»       Вслед за внезапно вернувшимся хрипом человек со злой полоской металла в руке замер, а затем вновь заорал нечеловеческим голосом. Гниение продолжило пожирать поверхность тела человека, но не лицо – впервые за то время, как человек взялся за оружие, «живая» сторона попыталась сопротивляться.       Хотя бы внешне – не покрытая следами разложения сторона лица ощерилась в гневе, из серо-карего глаза потекли слёзы, наверное, от боли и отчаяния. Ведь даже схватившись за правую гниющую руку левой человек не смог остановить движение.       Тогда он упёрся ногой в пол и попытался повалиться, и это почти получилось – гниющая половина была вынуждена воткнуть полосу металла пол, а затем рывком подняться. – Не пытайся, ублюдок, надо будет – прыжками буду двигаться и зарежу его! Хватит! – закричал человек… хрипом из моей головы.       Так это что, «голос» из моей головы взял под контроль человека? Через злую полоску металла, очевидно – которую здоровая часть тела человека пытается выбить из гниющей руки, но только режется до крови.       Гниение перевалило через условную половину тела и распространилось вплоть до плеча и бедра человека. Половина лица с красным глазом вдруг довольно ухмыльнулась и захохотала: – Всё, теперь никуда не денешься. Я освобожусь и освобожу тебя, даже если ты заставишь отрубить руку!       Тем временем смог медленно, буквально прижимаясь к полу, подкрасться сзади и замер на расстоянии одного уверенного прыжка. Человек в отчаянии взмахнул пока ещё не гниющей рукой, и передо мной на белых квадратах начали быстро растекаться кляксы крови из ран. ***       Общие с Мишей воспоминания заканчиваются.       Осталась абсолютно одна после того, как Голос получил свободу и смог сбежать. В бесконечном коридоре с поворотами направо, налево и прямо, с черными стенами, очерченными светящимися линиями, где больше нет воспоминаний Миши.       Кроме тех, которые являются общими. Одно из последних: слышу скрип тормозов, открываю глаза и рывком бегу к выходу из нашего дома в Осаке, чтобы распахнуть дверь и дать тяжелую пощёчину Мише. Следующая секунда – остервенело дую на ладонь, которая разболелась от удара, а Миша смотрит на это с перекошенным лицом и глупо смеётся.       Поднимаю взгляд, а Миша падает на колени, разом становясь ниже меня. Забыв обо всех обидах, хватаю глупую, забитую кулаками и ногами голову, и крепко прижимаю к себе вонючку.       Сложное воспоминание. Потому что нельзя сказать однозначно, хорошее или плохое. Зато в коридорах памяти Миши каждая микроскопическая деталь воспоминания видна как на ладони: с самого начала заметила, что забыла застегнуть вырез на ночной кофте, хотя если кто-нибудь попросил на свободе вспомнить эту деталь – я вряд ли бы обратила внимание.       «На свободе», хах. Именно что там, а не в плену коридоров, в которых я могу остановиться, только если что-то вспоминаю. А иначе – всё дальше полёт направо, налево или прямо. Собственные воспоминания Миши пропали ещё до того, как Голос смог сбежать. Хотела бы сбежать и я, да вот как?...       С усилием отогнала страх, потому что он против воли вызывает самые страшные и мерзкие воспоминания. Не схожу ещё пока с ума, но осознание, что такая вероятность существует, уже пришло – рано или поздно не просто потеряется ход времени, но и вообще есть риск потерять себя здесь.       Насовсем потеряться, как личности. Надо выбираться! Но как?! Что позволило Голосу сбежать? Моё воспоминание… смерти самых близких для Миши людей – его солдат.       Кошмарная сцена, в которой огненный шар поглотил сразу всех – гиганта с громоздким ружьём, который на бегу едва не снёс остальных; прильнувшего к прицелу винтовки мужчину с внешностью корейца, и ещё двух солдат: совсем молодого парнишку и среднего возраста смугловатого мужчину с резкими, будто в камне выточенными чертами лица. И ещё одного – круглолицего усатого дядечку с нахальным красноватым лицом.       Так хорошо получилось их описать только потому, что я здесь – в лабиринте-коридоре памяти Миши. Ни одно из моих личных воспоминаний, не связанных с аники, не появлялось перед глазами – не то, что видимое до последней детали, а вообще даже намёк на картинку. Пусто.       Всё это должно подсказывать, как отсюда выбраться. Это ведь как игра, как головоломка – найди нужный порядок или принцип и достигнешь победы! Так ведь?       Так ведь?...       Но пока даже не могу понять, что нужно сделать. Только прокручивать перед собой общие с Мишей воспоминания – которые не бесконечны. Только в коридорах его памяти вспомнила, что знакома с аники всего каких-то два месяца – а до провала сюда, в лабиринт, это время ощущалось как… не знаю, больше, чем жизнь!       Хотела хорошенько узнать Мишу, который стал не меньше, чем настоящим братом и на какой-то момент даже… хоть может и ошибочно, но любимым человеком? Вот и узнала.       Узнала, что у него было очень грустное, сложное детство – и аники об этом говорил. Узнала, что Миша употреблял наркотики, много пил и постоянно курит до сих пор – и аники об этом говорил. Узнала, что родители бросили Мишу после появления на свет, да и сами погибли – и ведь аники предупреждал, что тайна его рождения никому не нужна и только сделает больно.       Какой бы Миша не был лгун – в этих вопросах он не врал никогда. И здесь, пока появлялись только собственные воспоминания аники, он не смог бы соврать.       Вот как про то тёплое воспоминание с пляжа, когда положила голову Мишу себе на колени. Аники теперь не сможет соврать, что я его совершенно не привлекаю, как девушка – ведь пока смотрю эти фрагменты, чувствую всё то же, что чувствует Миша. И как жаль, что он вынужден зажимать – и чувства ко мне, и… всё остальное, во всех смыслах.       Один в один, когда Миша отобрал бутылочку с саке и стопку – вот что плохого бы было?! Разве кто-нибудь умер бы оттого, что Миша расслабился хоть на мгновение?! Аники и так абсолютно не умеет отдыхать…       И боится, судя по всему. Боится скатиться в скотское состояние бесконечного употребления алкоголя и наркотиков, чтобы потом опять за воротник тащить себя на службу – кроме которой аники, похоже, не знает в жизни ничего.       Если бы можно было плакать – я бы не сдерживалась. Но я не имею привычной формы, пока двигаюсь по лабиринту налево, направо или прямо. Как будто… лечу, махая крыльями, как маленькая птичка, вроде воробья или ласточки? Люблю этих птичек, их часто можно встретить в Осаке, особенно в районе, где я живу, потому что рядом есть зоопарк…       Как же я хочу домой! Выбраться отсюда! Чёрт, да как это сделать?! Как?! Панику удается сдерживать всё хуже и хуже…       Как это получилось у Голоса?! Вспомнила о смерти друзей Миши – и это его… не знаю, «освободило»? Голос ведь несколько раз повторял «не то», когда вспоминала знакомство с Мишей – значит, именно это воспоминание является… как же это слово… точно, «триггером» для сумасшедшей части сознания аники!       А что может быть «триггером» для Настоящего Миши? Какое воспоминание для него может быть самым важным и значимым? Если его собственные воспоминания больше не появляются… значит это общее. Но какое? Не так много таких осталось – а если предположение верно, то ничего из того, что вспомнила до этого, не является ключевым воспоминанием.       Что это может быть? Как-то связано с нашей встречей? Постаралась вспомнить первое впечатление – и правда ведь, с самого начала лицо Миши запомнила очень хорошо, до последней морщинки возле глаз. Вот солдат протягивает маленькое яблочко – один из важнейших «триггеров», от которых берегла аники как только могла… …нет? Ничего не произошло. Это не то воспоминание – а ещё думаю, что оно должно быть светлым. Не связанным ни с кровавой бойней в Иидзуке, ни с псевдо-турниром чуть позже, ни с бегством мимо Фудзи-сан.       Может, это что-то из воспоминаний того времени, когда мы были в Фудзи? Например, когда бегали по пляжу, разминаясь перед тренировочными схватками – а затем я попыталась сфотографировать вредину-шпиона, и мы устроили практически настоящий бой. Который закончился падением на Мишу и парой других… забавных моментов.       Но тоже не то. Как бы не было приятно вспоминать Фудзи и взрослую жизнь там – это не то. Никакого изменения – всё тот же коридор, с поворотами направо, налево, прямо. Если важны воспоминания Настоящего Миши, то… когда вообще ко мне в голову пришла эта мысль?       В Анамидзу. Точно там, потому что впервые после Осаки Миша открылся таким, какой аники на самом деле – человек несчастной судьбы, который продолжает двигаться вперёд и не сдаётся. Впервые увидела это в Мише в нашем додзё, когда мой ученик поклонился в пол, требуя продолжать учить, несмотря на трудности в понимании.       А в Анамидзу Миша впервые взял в руки гитару и начал играть – тогда вся шелуха, все маски исчезали, обнажая искренние чувства аники.       Одним из странных свойств коридора памяти стало понимание того, что именно говорит Миша по-русски. Оно появилось не сразу, в самых первых воспоминаниях я ничего не понимала, кроме тончайших деталей эмоций на лицах людей. Но теперь – могу, и что самое прекрасное – теперь понимаю смысл песен, которые пел Миша на Нашем пляже, под луной и небом в алмазах: «Час, когда меркнет свет, полна грусти душа, Но возврата все ж нет. Ночь на небе закончит свой звездный парад Ты остался один, не дороги назад»       Миша держит гитару на коленях и как будто кричит эту песню – несмотря на очень грустный смысл, аники улыбается. Не весело, не радуясь, а как будто смеясь в лицо собственной тоске, насмехаясь над трудностями. На новом куплете Миша вдруг повысил голос до настоящего крика: «Нет дороги назад, все в былое ушло И ты вовсе не рад, понял ты – все прошло Все ушло в мрак времен, растворилось во тьме Догорает огонь, догорает огонь…»       Если бы у этой формы была кожа, то она бы покрылась мурашками, прямо как тогда на пляже. Именно тогда впервые увидела Настоящего Мишу… но кажется, что это воспоминание тоже не то.       Как будто ничего не изменилось, но на очередном повороте испугала вспышка – инстинктивно зажмурившись, а затем я открыла глаза… и увидела девушку с зелёным тюрбаном на голове. Девушка смотрит с иронией, но улыбается. – Ты очень близко, – читаю по губам, но прежде, чем успеваю набрать воздух в грудь, девушка исчезает, а перед глазами – опять лабиринт.       Видение придало сил на новый рывок и судорожные поиски последних общих с Мишей воспоминаний. Если это не знак, то что?! Плевать на мою мелочную ревность к девушке в зелёном тюрбане, если смогу выбраться и помочь Мише – пусть!       Что же осталось? Это должно быть в Анамидзу… но не на пляже и не песня. Значит, в доме у моих родственников. Готовка в доме Нобуро-сама уже была, наши объятия на пирсе в день приезда тоже, дарение подарков – точно не то… ну что тогда?!       Осталось, наверное, самое последнее, которое храню и лелею – когда мы вышли от Лео и Лили из старого дома и сели на крыльцо. Миша попытался закурить, но из-за промозглого ветра ничего не вышло. Я тогда от всей души передала Мише плед, в котором выбежала на улицу.       Миша без лишних слов раскрыл плед, притянул ближе и укрыл нас обоих. А потом сказал несколько теплых слов, главными из которых были эти: – Я благодарен за то, что ты на моей стороне.       Ещё одна вспышка, гораздо более яркая. А затем, под чей-то громкий, отчаянный крик боли я едва не врезаюсь в удивлённую морду большого сероглазого тигра. ***       Драгунов не стал недооценивать одного из лидеров мирового топа наёмных убийц и без раздумий нажал на спуск. Негромкий хлопок, но дозвуковая пуля летит много выше цели – Уильямс сумела схватить глушитель и поднять его, одновременно уходя с линии огня.       Сергей потянул руку с пистолетом назад, подтягивая Анну ближе – наёмница не стала отпускать оружие, какое-то время пытаясь отобрать пистолет из рук офицера ГРУ – но тщетно. Какой бы ловкой и сведущей в анатомии она не была, Анна значительно меньше и легче Сергея. – Ты-то откуда здесь взялся?! – прошипела Анна, пытаясь вывернуться и врезать Сергею каблуком в висок.       Приём безотказный – но только против соперника худшей квалификации. Драгунов по обыкновению ничего не ответил, а только вновь выстрелил, почти не целясь и надеясь на верный глазомер. Пуля лишь оцарапала кожу в районе восьмого ребра слева, но Анне от этого не легче – болевой шок не дал нормально сгруппироваться, и наёмница едва не рухнула в горячую воду. В последний момент убийца выставила ногу назад и устояла, чтобы сразу парировать стремительный удар ногой.       Пистолет Драгунов бросил за пояс ремня на брюках – патроны кончились, остались только сильные руки и ноги, а также неизменно холодная голова и тяжёлая черная ярость из-за испорченного отпуска.       Анна перекатилась в сторону, занимая позицию выше – это остановило порыв Сергея, который начал осторожно обходить Уильямс слева, лишая преимущества. Получившая секундную заминку Анна быстро воспользовалась шприцом с обезболивающим и с насмешливой ухмылкой выплюнула колпачок в сторону Сергея: – Твои хозяева предусмотрительны, раз кроме того везучего психопата направили защищать малявку ещё и тебя.       Если бы Драгунов не был настолько опытным диверсантом, убийцей и разведчиком, то на бледном лице отразилось бы удивление. Потому что ни о каком «везучем психопате» или «малявке» не знал до этой секунды. Но давать Анне передышку дальше нельзя – Драгунов сблизился с наёмницей и попытался взять в «клещи».       Несколько мгновений, и офицер ГРУ вверх тормашками летит на доски дорожки между купальнями. Вместо стона боли Анна слышит только гневный хрип, что только распаляет гнев и азарт наёмницы. Она ещё заставит этот полутруп закричать!       Тем более, что в скрытой гарнитуре только что прозвучал голос командира резервной группы захвата – который и обрадовал, и немного напряг Уильямс. Потому что приказ на высадку они выполнили не от Анны, а лично от Кадзуи.       Больше от досады, чем желая добить потерявшего дыхание противника, Анна коротким, но выверенным тычком каблука проткнула Драгунову брюшную полость. И в этот раз Драгунов не стал кричать, а только одной рукой вытер кровь из разбитого носа, а второй – ударом кулака сломал каблук и заставил Анну пошатнуться.       К тому моменту, как первый оперативник корпорации «G» десантировался, преимущество в схватке явно перешло к Сергею – офицер разведки теснил наёмницу к дальнему углу купален, где дымится пар над большой каменной чашей. Анна лишилась второго каблука, а также обзавелась быстро разбухающим фингалом – прекрасно зная обеих сестёр Уильямс, Драгунов не мог позволить себе быть джентльменом.       Когда десантировавшихся оперативников стало двое, они открыли огонь по Драгунову. В этот момент явно уступающая в схватке Анна смогла отскочить назад. Офицеру ГРУ пришлось почти опрометью броситься вбок, укрываясь за скалой. – Прекратить огонь! – скомандовала Анна, но наёмнице пришлось повторить приказ ещё раз, так как оперативники сначала не стали подчиняться: – Прекратить! Где «Джеки»?! – Закончились при первом десантировании, вдобавок… – командир отделения замер, прислушиваясь к радиочастоте, к которой у Анны не было доступа. – Что там? – нетерпеливо прикрикнула Уильямс, не сводя взгляда со скалы, за которой укрылся Драгунов.       Пытаться скрытничать бессмысленно – русский шпион прекрасно знает и английский, и японский, и ещё несколько языков. Сам только постоянно молчит – за исключением моментов, когда его бьют. Анна сбросила ставшие бесполезными туфли и хищно усмехнулась – теперь, кроме вполне гражданской одежды и длинного плаща с меховой оторочкой при себе у Драгунова нет ничего – а вот в животе теперь торчит один из каблуков. – На Хоккайдо проблемы, – командир оперативников «G» сделал резкий жест, и его бойцы, ещё шесть человек, сконцентрировались рядом. – Нас отзывают, рекомендую и вам эвакуироваться. – Какого рода проблемы? – раздосадовано спросила Анна, но сделала пару шагов назад, ближе к ощетинившейся стволами группе. – Вроде бы Хэйхачи Мишима направил почти все силы в контрнаступление в Канто? – Не «Теккен Форс», другие, – командир нервно направил ствол к скале, за которой должен находиться Драгунов, а затем выпустил пару очередей, на всякий случай. – Пока неизвестно кто именно, но не похожи даже не американцев.       Над головами наёмников послышался гул приближающегося вертолётного двигателя, и командир оперативников приказал по очереди подготовить подвесные для экстренной эвакуации. Анне обстановка не понравилась – получается, из-за каких-то проблем на Хоккайдо полностью срывается собственное задание?       Командир оперативников негласно дал понять, что не особенно и собирается слушать приказы, так что либо Анна сама ринется в атаку против Драгунова с неясным исходом, либо придётся отступить. Поразительно, насколько эта малявка-Казама умудряется выпадать из повестки дня – а ведь сам Кадзуя давал задание выкрасть девушку без каких-либо уточнений зачем и для каких целей.       Сергей, тем временем, раздумывал что делать с каблуком в печени. По животу расползается большая гематома, а бледная от природы кожа под лунным светом стала ещё светлее. Доставать каблук Драгунов не стал, вместо этого незаметно подняв над кустарником винтовку, отобранную у одного из убитых ранее британцев.       Позицию за скалой офицер ГРУ сменил давно, ещё до того, как наёмники подготовились к эвакуации. Сергей задержал дыхание, прислушиваясь к биению сердца… но стрелять не стал. Из-за тяжелого ранения и открывшегося кровотечения ритм сбился, а глаза стали терять фокусировку. Но и это для опытного снайпера не стало бы помехой, дело в другом.       Приближающийся шум винтов слишком хорошо знаком Сергею – потому что именно эти винты разведчик слышал тысячи раз, начиная со времён училища, заканчивая последним нелегальным забросом на вражескую территорию.       К гостинице с публичной баней, которую Драгунов выбрал в качестве места для спокойного отпуска, приближается российский вертолёт Ми-24, а не десантная вертушка Корпорации «G». ***       Птичка в последний момент успеха взмахнуть крыльями, чтобы не врезаться мне в морду и зависла в воздухе, быстро махая крыльями. Но удержаться на одном месте не смогла и полетела вперёд, за спину.       Не знаю, что это за вид птиц – маленькая, с красными щечками, белым телом и синими крыльями. Но самое главное – не имею никакого представления, как она тут появилась?       Мы в этом очень похожи – ведь тоже не помню, как очутился и застрял в большой бесконечной белой комнате без воспоминаний. Птичка сделала круг и только сейчас заметила замершего во внутренней борьбе человека.       Гниение опять остановилось – здоровыми остались только кровоточащая левая рука с плечом, последняя треть левой ноги и половина лица. Мужчина всё ещё стоит ко мне спиной, а передо мной, на полу, растекаются кляксы крови.       Птичка обогнула мужчину со спины и с громким низким клёкотом попыталась замереть у него перед лицом. Ответом стал громкий крик – то ли молящий о помощи, то ли яростный – а может и тот, и другой, раз тело мужчины продолжает бесконтрольно сотрясаться. Но никакая судорога не помешала гниющей правой руке поднять злую полосу металла и взмахнуть, отгоняя птицу.       Та заклокотала ещё громче, как будто обиженно, а затем перелетела и села возле меня и клякс крови. Опустил взгляд и фыркнул – птичка ответила чириканьем… и внезапно понял, что она говорит: – Почему Миша гниёт?! – П…п-потому что его пытается захватить вон та злая полоса металла, – немного неуверенно ответил, но птичка тоже поняла мою речь: – Меч?! Так и знала! – она взлетела и без какой-либо опаски бросилась в атаку, целясь в правую руку «Миши» – так птичка назвала мужчину.       Однако гниющая часть человека на время взяла вверх и развернулась ко мне, размахивая мечом. Но только на время – спустя несколько взмахов до этого безвольная живая часть тела вновь попыталась остановить бешеную разлагающуюся плоть.       Птичка несколько раз едва не попала под «меч», как она назвала злую полоску металла. Понятия не имею, что это слово значит – но так действительно короче. Меч, рассекающий воздух с противным свистом, продолжает светиться тошнотворной красной дымкой. – Я не могу подобраться! – с отчаянием закричала Птичка. – Что ты стоишь?! Помоги! – А тебя разве не выворачивает от одного взгляда на… меч?       Птичка приземлилась рядом и взъерошила перья. Наверное, это так мурашки у неё по коже пробегают? – Ещё как… и кстати: кто ты? – спросила Птичка, повернув голову.       Видимо Птичку озаботил этот вопрос только сейчас. Но уже понятно, что она хорошо знает замершего в бесконечной муке… «Мишу»?       Разве не так ко мне обращались в воспоминаниях все эти люди? Несколько вызывающих непонятную боль утраты взрослых парней в пятнистой одежде, неизвестные, но разнообразные лица мужчин и женщин, и даже милая девушка в зелёном тюрбане. А ещё та девушка с короткими, до плеч, растрёпанными карими волосами, чьё лицо никак не успевал рассмотреть – она ведь тоже обращалась ко мне в воспоминаниях как к «Мише». – Наверное… меня зовут Миша? – неуверенно сказал в ответ на нетерпеливые прыжки Птички туда-сюда. – Да быть не может! – замерла с открытым клювом Птичка, а затем взмахнула крылом в сторону скулящего от боли куска мяса: – Вот Миша! Мы должны помочь! – Постой, – поднял переднюю лапу и преградил Птичке путь. – Голос зарубит тебя мечом и ничего ты сделать не успеешь. Саму-то как звать? – Аска! – выкрикнула Птичка, пытаясь взлететь. – Да пусти же! Миша ведь умирает, надо спасти! – Откуда ты его знаешь? – продолжил задавать вопросы, не давая «Аске» взлететь. – Да это же братан мой! – опешила она и вновь повернулась. – Мы же с ним столько пережили… чёрт, мы с ним как будто прожили больше, чем жизнь! Как ты можешь его не знать, если сам назвался его именем?! – Ко мне в воспоминаниях так обращались иногда, – признался, а Птичка-Аска подскочила прямо под нос: – В воспоминаниях, которые в таком лабиринте из черных прямоугольников, где нельзя остановиться… –...можно только двигаться – налево, направо и прямо, – закончил я, и мурашки прокатились по телу от кончика носа до кончика хвоста.       Передо внутренним взором пронеслось бессчетное количество увиденных ранее сюжетов из жизни человека без родителей, без семьи, которую заменили улыбающиеся молодые люди в пятнистой одежде. Которых теперь… нет.       А кто есть-то? Даже той милой смуглой девушки в зеленом тюрбане, что так часто появляется в моих воспоминаниях, больше нет. Откуда-то знаю это наверняка. Никогда больше не увижу той искренней улыбки в ответ на банальную шутку, не почувствую на коже тепло её тела, не проведу ладонью по пыльным черным волосам, не…       Мысли прервал отчаянный крик боли – поднял голову вместе с Птичкой-Аской: мужчина рухнул на гниющие колени, во все стороны брызнул гной вперемешку с бурой кровью. Руки «Миши», в том числе правая, с мечом, безвольно опустились, а из глаз потекли два ручейка – бурый из светящегося красным правого и прозрачный из левого, ещё живого.       Как будто моё горе по потерянным друзьям и любимой отражается на человеке. Гниение покрыло практически всю поверхность тела – так почему же нетронутым остаётся только половина лица? Что заставляет человека цепляться за последние остатки… здоровья. – Миша, не сдавайся! – закричала Аска почти плачущим голосом. – Ты не должен проиграть… не должен, не должен, не можешь! Пожалуйста, хотя бы ради меня! Ты обещал защищать меня!       Среди мириады воспоминаний, которые зовут вернуться в бесконечное путешествие по лабиринту, на ум пришло одно странное, но очень теплое – та девушка, с растрёпанными карими волосами, лицо которой никак не получается рассмотреть, сидит рядом. Приобнял сестричку за плечо и подтянул ближе, усадив так, чтобы теплая ткань укрывала нас обоих – наверное, поэтому воспоминание имеет такой «тёплый» оттенок?       Да нет, не только поэтому – что-то говорю девушке, ласковое и доброе. Обычно не вслушиваюсь в собственные слова – но в этот раз расслышал и повторил: – Я благодарен за то, что ты на моей стороне.       Опустив глаза на Птичку, понимаю, кто передо мной. Человек, невольно ставший причиной гибели братьев по оружию, а затем – девушка, заменившая мне смысл жить дальше.       Образ девушки с растрёпанными короткими волосами начинает меняться – к нему добавляются детали. Сначала чуть припухлые губы, похожие на губы маленького ребёнка – они обнажают в нахальной улыбке белые зубы; карие озорные глаза с едва заметными складками у небольшого носа.       Знаю эту улыбку. Знаю даже голос – низкий, с едва различимой, но вечной подначкой. – Аска? – Да? – тихо, с затаённой радостью ответила она. – НЕ-Е-Е-ЕТ! – скуля заорало собственное тело впереди.       Здоровая, не гниющая кожа стала возвращаться на место, распространяясь от лица по всему телу дальше. – Аска? – вновь обратился к Птичке, которая нетерпеливо скакала вокруг. – Да?! – она взлетела, широко взмахнув крыльями. – Мне нужна твоя помощь, – попросил и пошёл вперёд, на застывшее тело.       Волшебные слова как всегда помогли. Мы двинулись синхронно – и так же ускорились, имея главной целью моё тело. Собрался рывком прыгнуть, целясь в грудь – а Аска решила вцепиться в гниющую правую руку, всё ещё сжимающую Меч.       В момент столкновения почувствовал нестерпимый жар по всему телу – но не как от огня, а как от очень горячей воды. Открыл глаза – и немедленно закрыл их обратно, заорав от боли – но крика не услышал. Всё заглушил собой угрожающе близкий шелест винтов, а затем – стрёкот пулемётов.       Только спустя пару секунд вспомнил, что прекрасно знаю и шелест винтов, и пулемётный стрёкот – именно эти, потому что десятки раз летал и десантировался на замечательном вертолёте Ми-24.       Несмотря на жар, прижимаю Аску обратно к воде, чтобы тяжелые крупнокалиберные пули, разрывающие человека на куски, не задели мою любимую сестричку. ***       Едва терпимый кипяток прекратил накрывать с головой, но мне не дали отдышаться – сильные мужские руки подхватили и потащили куда то сквозь поток прохладного воздуха.       Схлынувшая вода покинула уши, и вместо ожидаемых криков услышала оглушающий рокот прямо над нами. А затем – до боли знакомый рёв выстрелов – очень частых. В себя окончательно пришла только когда Миша дотащил к укромному месту за скалами. – Мне же не одной это всё привиделось? – прямо спросила, дождавшись, когда аники обернётся. – Умоляю, скажи, что ты тоже был в белой бесконечной комнате… –...а ещё гнил заживо, пожираемый собственной шизофренией и не способный бросить вот это, – Миша поднял меч. – Немедленно выброси! – отшатнулась, но Миша сначала бросил проклятое оружие, а затем резко придвинулся и крепко зажал рот ладонью, сделав страшные глаза…       Страшные, но совершенно обычные – человеческие, без следа потусторонней жути, вроде горящей красным радужки. – Тихо! – прошипел Миша, а затем доверительно улыбнулся. – Всё в порядке, думаю, что Голоса больше нет в моей голове. Мы победили.       На плечи и макушку аники медленно опустились несколько розоватых лепестков. Подняла голову – даже сквозь кустарник, в котором мы спрятались, видны мириады падающих лепестков сакуры. Вот возник вихрь – их разметало в стороны, а мимо пролетела крупная тень. Уши заложило от громкого рокота и стрёкота, в котором вновь узнала выстрелы.       Не в силах выдержать какофонию, сжала уши руками, едва удерживаясь от испуганного крика, а затем опустила глаза… чтобы тут же зажмуриться. Как-то сразу в голову не пришло, что Миша всё это время никуда из купален не возвращался – и одежды на аники, естественно, никакой нет. – Можешь открыть глаза, – хмыкнул Миша, одновременно чем-то щёлкая.       Осторожно отняв ладони, увидела на ногах аники чьи-то испачканные в крови камуфляжные штаны, а в руках – ружьё, но не наше: короткое, без приклада, окрашенное в камуфляж под цвет новых штанов аники. Миша быстрыми движениями вставил в ружье патроны с ярко-красной гильзой, а затем дёрнул назад-вперед рукоять под стволом. – Уходи, я прикрою, – суровое лицо аники на мгновение смягчилось, и он иронично улыбнулся. – Если сможешь – вернись.       Не давая шанса ответить, аники встал и ринулся в атаку. Не знаю, что вызвало такой энтузиазм – то ли освобождение от Голоса, то ли ещё что, но Миша шёл в атаку в полный рост, нисколько не заботясь о собственной безопасности. Невозможный человек… ***       Первый выстрел из дробовика угодил в затылок спрятавшегося за ширмой наемника. Его напарник чуть завис, разглядывая месиво на месте головы товарища, а затем сам ткнулся лицом в доски, получив заряд дроби в спину, чуть ниже затылка. Не знаю, пробила ли дробь броню, поэтому сделал ещё шаг и выстрелил в голову.       Чёрт знает, кто будет убираться здесь, когда всё закончится. Но раз в небе продолжает кружить «Крокодил»*, то долго мы с Аской здесь не задержимся. Загнал в магазин «Ремингтона» ещё три патрона, снятых с трупа вместе со штанами. Не сразу опознал камуфляж – но когда вспомнил, то очень удивился: британцы-то про Аску откуда прознали? – Сдохни! – кто-то заорал впереди, но заткнулся после заряда дроби.       Сознание на редкость чистое – даже можно сказать, что кристально чистое, как будто все процессы организма перешли под полный и беспрекословный контроль. Так бывает на адреналине, но я не замечаю никакой дрожи в руках, совершенно механически досылая патроны и стреляя. От мысли снести башку очередному наёмнику впереди до этого события проходит менее секунды – будто импульс из мозга мгновенно превращается в реальность.       Я иду вперёд по этому полю чудес и стреляю, заставляя кое-как укрывшихся наёмников паниковать и пытаться сбежать – но вот очередного ублюдка рвёт на куски очередь из пулемёта, а ещё один наёмник вдруг вытянулся дугой и рухнул в купальню, окрашивая воду в красный. Кровь вытекает из горла – но выстрел принадлежит не мне и не пилоту вертолёта.       Как-то внезапно противники закончились – быстрым шагом обошёл оставшуюся площадку в купальнях, но не нашёл никого. Шелест винтов вертолёта усилился, и когда обернулся – почти в лицо смотрело дуло до боли родного автомата Калашникова. Даже улыбнулся зияющему отверстию, только спустя секунду услышав голос хозяина автомата: – Оружие на землю, мордой в пол! – на русском языке кричит измазанная в зелёно-бурой краске рожа с голубыми глазами.       Улыбнувшись ещё шире и про себя посетовав на глупость этого боевика, послушно бросил дробовик в воду рядом и лёг лицом вниз, сложив руки на затылке. Да как угодно, можешь даже пнуть для острастки… э, бля, я пошутил! Твою-то мать, мудак, больно же… ну да, давай ты ещё мне на голову берцем наступишь! – А ну оставь его! – громче вертолёта заорала Аска и ринулась в атаку.       Нет сил крикнуть остановиться – но благодаря тому, что лежу лицом в сторону Аски, вижу, что до рукоприкладства или случайной очереди в сторону сестрички не дошло. Дорогу ей преградил высокий мужик с чёрными волосами, заплетёнными в хвост на затылке. В правой руке он держит камуфлированную винтовку с оптикой – легко догадаться, что последнего наёмника снял именно этот мужик.       Аска, между тем, замерла, мельком бросая взгляд в мою сторону. Как мог попытался подсказать сестричке, что не нужно делать лишних движений, но…       Черноволосый что-то сказал Аске, от чего та как будто впала в ступор, а затем повернула удивлённый взгляд. Кое-как сумел показать большой палец, прежде чем дурной боевик, стоящий на моей голове, не саданул по рукам прикладом и не заорал: – Не двигаться!       Наконец, ко мне обернулся мужик с хвостиком. Брр… кажется, понимаю, от чего Аске стало не по себе – жуткая рожа, да ещё и мертвенно бледная, даже глаза белёсые. Но кто он? Наш, скажем так, куратор от ГРУ? Быстро же за нами прибежал, вот кого в Токио не хватало.       Не говоря лишнего слова, мужик кивком приказал меня поднять – но боец отреагировал не слишком быстро, потому что черноволосому пришлось подойти к дурному боевику и пинком убрать ногу с моей головы. Остальные бойцы как-то неуверенно переглянулись, как будто впервые видят этого офицера.       Без сомнения офицера – эту братию легко вычислить по выправке и несколько надменному выражению лица, либо по щегольству. Достаточно вспомнить Смирнова. Тем временем, меня подняли, а офицер уставился в глаза. Ну и жуть, хотя… знаю довольно много людей, которые могут сказать то же самое и про мои буркалы. Отводить взгляд не стал, вместо этого представился: – Прапорщик Ивлев, товарищ командир.       На секунду показалось, что на непроницаемом бледном лице проступило что-то вроде намёка на попытку вспомнить, но быстро исчезло – вместо ответа или даже кивка, офицер махнул рукой вверх. Спустя несколько секунд вертолёт снизился и сбросил тросы. Аска вновь подняла напряжённый или больше испуганный взгляд, смешанный с гневом, но я только покивал, надеясь, что сестричка всё поймёт без слов.       Боевик недоделанный, который оставил на щеке след от берца и добавил лишний ушиб на руке, виновато пожал плечами. Только кивнул и попросил: – Помоги оружие собрать, олень.       С неба, к которому было невозможно поднять глаза из-за оглушающего свиста, спустилось два троса. Первыми в Ми-24 подняли офицера и Аску, а я присоединился следующим. Нас с сестричкой усадили на откидные сидушки прямо у выходов, в то время как пацаны из спецназа кое-как уместились на одном из рядов и на полу. Вторую лавку целиком занял офицер – а я только что заметил, что у него из живота, в районе печени, торчит что-то до боли похожее на длинный женский каблук. #«Крокодил» – жаргонное название Ми-24. ***       Анна смогла остановиться только когда над горами забрезжили первые намёки на рассвет.       От русских спецназовцев удалось сбежать только благодаря… попустительству Драгунова. Наверное, только так можно назвать решение отпустить убийцу восвояси – Анна отчетливо видела, что находилась на прицеле у Белого ангела смерти.       Но внимание и Анны, и Сергея отвлёк какой-то псих с дробовиком – полуголый высокий парень, который выскочил из кустов и в полный рост пошёл в атаку на вооружённых до зубов оперативников Корпорации «G».       Анна прикусила язык, чтобы не вскрикнуть от боли в рёбрах – время действия обезболивающего подходит к концу, но пока всё нормально. Наёмница уже мчит на юг, ближе к основному театру военных действий, на чёрной «Тойоте», которую Анна нашла на парковке у бани. Ещё через несколько десятков километров на юг будет одно из скрытых убежищ сети Корпорации «G», где окажут нормальную медицинскую помощь.       Мысли вернулись к психу с дробовиком: несложно догадаться, кто это. Везучий ублюдок, который сопровождает Казаму Аску начиная от всей заварухи на Кюсю. Глядя на это безрассудство становится понятно, почему девчонка остаётся в безопасности, несмотря на предыдущую попытку захвата в Осаке и исчезновение в Токио.       Анна перед операцией мельком ознакомилась с украденными в полиции Осаки данными: разорванные трупы и превращённый в гору бесполезного железа серийный «Джек» – это достойный результат для полного ноунейма. Некий Михаил Ивлев не просто везучий ублюдок. Анна через боль улыбнулась случайной мысли: до Драгунова ему ещё расти и расти, но Ивлев хотя бы не такой урод.       «Довольно симпатичный и смертельно опасный везучий психопат», – сформулировала Анна и стала раздумывать, как бы перевести эту конструкцию Кадзуе, вместе с отчётом о провале операции.