Моя жизнь — не фильм ужасов, Дерек

— Дерек? Клоди? — Стайлз поднимается на локтях. Дерек лежит на спине с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Клоди свернулась калачиком у него под боком. Стайлз легонько толкает Дерека основанием ладони. Ничего. — Проснись, Дер! Проснись! Он толкает сильнее. Все равно ничего. Дом погружен в тишину. Сейчас, должно быть, полночь, но дома вся стая, и здесь не должно быть тихо. Даже если никто не слоняется по дому, и не смотрит телек внизу, и не смывает воду в унитазе, дом никогда не бывает тихим. Он скрипит и стонет, отзываясь на снижающуюся к утру температуру. И та ветка, которую Дерек все обещает срезать, стучит по задней стене, когда поднимается ветер. И часы на кухне грохочут, как литавры, когда других звуков нет. Но сегодня — ничего. Дерек и Клоди не шевелятся. Стайлз поднимает свою дрожающую руку и опускает Клоди на грудь. Чувствует биение ее сердца. — Клоди? Клоди, милая? — он осторожно трясет ее, но ее глаза остаются закрытыми. Он хватает Дерека за плечо и впивается в него ногтями. — Дерек? Дер? Стайлз проглатывает панический всхлип. Почему они не просыпаются? Или это Стайлз спит? Это может быть очередной сон или галлюцинация. Все кажется реальным, но кто, черт подери, знает? Он вряд ли может сейчас судить здраво, не так ли? Он вытаскивает себя из кровати и, спотыкаясь, выходит в коридор. Если он не может разбудить Дерека, значит, ему надо добраться до Скотта. Не просто потому что Скотт — его лучший друг, а потому что Скотт — тоже альфа, и что бы здесь сейчас ни происходило, все инстинкты говорят Стайлзу, что ему нужна защита альфы. Он проходит мимо гостевой комнаты, в которой спят Эрика и Бойд. Проходит комнату Лидии, комнату Айзека. Толкает дверь в конце коридора. Он так, блядь, и знал — если он, конечно, не спит — но он так, блядь, и знал. Айзек в постели со Скоттом и Эллисон. Скотт лежит в середине. Он обнимает Эллисон, а Айзек прижимается к нему сзади. — Я так и знал, бро, — шепчет Стайлз. Звук, который он издает, похож наполовину на задушенное рыдание, наполовину на сумасшедший смех, потому что это страшно и абсурдно — Скотт состоит в чертовых полиаморных отношениях, и об этом он сейчас думает? — и он не может даже приступить к обработке всей той информации, которая штурмует его мозг. Он перегибается через Айзека, чтобы дотронуться до плеча Скотта. — Скотти. Проснись. Пожалуйста, Скотти. Скотт не открывает глаз. — Айзек? Элли? — Стайлз трясет их обоих, тыкает пальцем Айзеку под ребра. Ничего. Он думает: а вдруг он бесплотен, как призрак? Думает, наяву ли он сейчас вообще, жив ли он. Он не хочет, чтобы это было реальностью, но если это сон, то он слишком долго не просыпается. И он осознает, что это, скорее всего, сон, и именно это осознание заставляет его думать, что — нет, не сон. Раньше, в предыдущие разы, он даже не задавался вопросом, сон это или реальность. В середине кошмаров обычно нет места онтологическим* размышлениям, верно? Но вот он Стайлз, размышляющий, что реально, а что сон, и является ли мысль сама по себе доказательством осознанного существования. Он не проверяет комнату Эрики и Бойда. Не проверяет Лидию. Нет необходимости. Он спускается вниз по лестнице, ведя кончиками пальцев по стене. Он выбирал эту краску вместе с Дереком. — Белым, — сказал Дерек, когда Стайлз спросил, каким цветом они покрасят стены. — Но каким оттенком белого, Дер? Хлопковым, или цвета слоновой кости, или жемчужным? Нет, забудь о жемчужном. Или каким-нибудь более насыщенным? Серовато-бежевым? О-о-о-о, погоди. Что насчет белого, но с легким отливом голубого, как яичная скорлупа? — Что? — Белый — прочный цвет, — сказал ему Стайлз. — Но в то же время он немного прямолинейный. Нам нужно чуток другого цвета, чтобы оживить его. И, Господи Иисусе, откуда я вообще об этом знаю? Меня не остановить! Взросление, Дер, принятие правильных решений! Дерек рассмеялся. У Стайлза перехватывает дыхание. Это его дом. Это его дом, и его не может быть в кошмарах. Гостиная слабо освещена — будто тусклым свечением экрана телевизора. Свет зеленый. Конечно же, он зеленый. И холодный воздух пахнет дождем. Стайлз толкает дверь. Над доской с Pictionary спиной к Стайлзу стоит парень. Он как будто купается в зеленом свечении. Когда Стайлз заходит в комнату, он оборачивается, и Стайлз видит то же лицо, которое смотрит на него по утрам из зеркала, когда он бреется. То же лицо — только на пару лет моложе. Немного... незаконченное по краям. Кроме того, он тоньше Стайлза и немного ниже. Его волосы все еще коротко обриты, как было у Стайлза в шестнадцать. Так же коротко, какими Стайлз видел их в последний раз, когда их обладатель, покрытый пламенем, умирал в его детской спальне. — Ты мертв, — говорит он. Маг кивает, широко распахнутые глаза смотрят с любопытством. — Тебя здесь нет, — говорит ему Стайлз. — Чувак, я определенно твое тотемное животное, — ухмыляется маг. — Что? — Твоя искра, — говорит маг. — Так она выглядит для тебя. — Так ты все-таки мертв? — Ага. — Я разговариваю с самим собой? Маг сочувственно гудит. — Походу, да, — он кивает на игру. — Красивое дерево. Теперь Стайлз может его видеть. Может видеть, что нарисовал. Может видеть извивающиеся на бумаге ветви. Толстый ствол и цепкие корни. — Даже не знаю, почему Эрика сказала про Рождество, — замечает маг. — Оно ну никак нахрен не похоже на елку. — А на какое дерево оно похоже? — спрашивает Стайлз. — На очень старое дерево, — маг заинтересованно наклоняет голову. — На первое дерево. И внезапно Стайлз вспоминает. Вспоминает, что видел его в одной из книг Дитона. Но, кроме этого, он слышал о нем из многих других источников. Старые мифы, рисунки на стене храма, татуировки, украшения, религия, художественная литература, народные сказки и песни. Оно старо как мир. Он помнит, как оно называлось в книге Дитона. — В Бейкон Хиллс нет Неметона, — говорит он. Он подходит ближе, чтобы провести пальцами по веткам, которые нарисовал, — концы у них заостренные, как ножи. — Почему это обязательно должен быть Неметон? Может, я просто бессознательно воспроизвожу архетипы Юнга** или типа того. Ну, знаешь, дерево, семья, ребенок. Вот только то дерево, что он нарисовал, — оно нехорошее. Вот уж нет. Оно капец пугающее. Губы мага искривляются в короткой улыбке, а потом он пожимает своими худыми плечами. Стайлз реально набрал массу с тех пор, как ему было шестнадцать. — Ладно, — говорит он, сжимая переносицу. — Окей, я знаю о мифах и концепции, что одно переливается в другое. Древо Жизни, Древо Познания. Даже Гильгамеш*** искал дерево, верно? И давай не будем делать вид, что Иисус был первым богом, который умер прибитым к дереву. Дерево — это невероятно могущественный символ, неважно, добра или зла. И это самая древняя вещь, воплощенная в трех лицах, так? Оно существует в трех мирах. Корни находятся в преисподней, ствол — в нашем мире, а крона на небесах, — он бросает сердитый взгляд на дерево, которое нарисовал. — Так какое это дерево, хорошее или плохое, и зачем оно доебывается до меня? В глазах мага он видит тот самый ожидающий блеск, какой появляется у Дитона каждый раз, когда Стайлз начинает вот так заговариваться. Дитон использует Метод Сократа' наоборот. Вместо того чтобы отвечать на вопросы, он вбрасывает немного информации и терпеливо ждет, пока мозг Стайлза создает множество разных рандомных связей, прежде чем внезапно — и иногда совершенно случайно — он не находит ответ. — В Бейкон Хиллс нет Неметона, — медленно говорит Стайлз, — но он тут был, — он вспоминает, как проснулся у того огромного пня в Заповеднике. Стайлз нихрена не верит, что это было просто совпадением. — Он тут был, и, возможно, он не настолько мертв, как все думают. Никакое блядское злобное дерево не получит моего ребенка! — Неметон не есть добро и не есть зло, — говорит маг. — Он доброкачественный. Стайлз поднимает брови. — Забавно, но обычно мы слышим это слово только по отношению к раковым опухолям. Маг наклоняет голову. — Так и есть. — Вот только когда я проснулся в лесу, я не чувствовал запах магии, — Стайлз гладит рукой живот. Похоже, ребенок единственный, кто сегодня не спит, — а значит, он мертв? Пень? Но сегодня я ее чувствую, и ты здесь, хотя говоришь, что тебя здесь нет. Так откуда магия, если не от дерева? Маг снова пожимает плечами. — Или, может, это все бессмысленно, потому что происходит только в моей голове. Это все мой мозг, буквально нахрен отказывающийся работать. У меня... — Стайлз сглатывает и сосредоточивается, чтобы заставить себя задать следующий вопрос. — У меня лобно-височная деменция''? — Я не то чтобы типа реален, чувак, — говорит ему маг смягчившимся тоном. — Я не могу дать тебе ответы на вопросы, ответов на которые ты сам еще не знаешь. Стайлз встречается с ним взглядом. — Знаю ли я, сплю сейчас или нет? Маг молчит какое-то время. Потом морщит нос. — Хуй знает. — Ты не особо помогаешь, ага? Маг проводит рукой по ежику волос. — Я нереализованная искра, чувак. Чего ты, черт возьми, ожидал? Парня, который был так охуеннен в магии, что проделал дыру в пространстве и времени, чтобы спасти свою маленькую дочь? Суперкрутого мага, который сказал "идите на" законам вселенной и дал жизнь своей дочери в первую очередь? Стайлз был бы действительно рад иметь сейчас такого чувака на своей стороне. А не это... приблизительное нечто. Пустую картонную фигурку его подсознания, или его искры, или чем бы, черт возьми, оно ни было. Маг посылает ему сочувственную улыбку. — Ладно, — Стайлз еще мгновение смотрит на рисунок дерева. — Знаю ли я, почему все остальные не просыпаются? — М-м-м, — маг засовывает руки в карманы своих узких джинсов. — М-да. Да, думаю, ты знаешь. Кровь Стайлза леденеет у него внутри. *** Однажды, когда Стайлзу было семь, он сидел дома и смотрел слешер. Он не должен был этого делать, но его мама была в больнице, а отец отработал две смены подряд и пришел домой совершенно разбитым, так что некому было сказать Стайлзу идти в кровать. Поэтому он не пошел. Возможно, он чувствовал себя бунтарем, а может, отчаянно хотел показаться самому себе взрослым, не суть. Он не помнит, почему казалось таким важным доказать себе, что он больше не ребенок и может смотреть страшные фильмы, — вот только он все еще им был. Он даже сделал себе попкорн, но был слишком напуган, чтобы есть его. Сейчас он уже и не помнит, как назывался тот фильм или о чем он в целом был, — помнит только, что там была семья, приехавшая на каникулы в домик у озера, и сумасшедший парень, который преследовал их и убивал одного за другим. Вспоминая об этом сейчас, Стайлз думает, что сюжет был просто смехотворным. Стайлз почти уверен, что отец семейства понял это, когда убийца подвесил его при помощи гирлянды и так глубоко засунул ему в глаз звезду с рождественской елки, что та достала до его мозга. Опять эти ебаные деревья, видите? В общем, если бы он пересмотрел этот фильм сейчас, то, скорее всего, смеялся бы до слез. Но лучше всего он помнит момент с двумя самыми младшими детьми: когда убийца пришел к ним в комнату и зарезал одного, пока другой тихо лежал рядом, притворяясь спящим. — Не двигайся, — шептал Стайлз малышу. — Не двигайся, продолжай спать, и он не увидит тебя! Если ты не будешь шевелиться, он тебя не тронет! Это была детская логика — конечно, убийца зарезал и второго ребенка — но почему-то Стайлз все равно решил, что это правда: если ты не будешь двигаться, если будешь лежать с закрытыми глазами, если не привлечешь внимание убийцы, то он пройдет мимо. Когда Стайлзу было семь, он думал, что если ты не смотришь злу в глаза, то и оно не может тебя увидеть. И, может быть, какая-то тупая часть его мозга думает так до сих пор. *** Его собственное загнанное дыхание звучит громко, как шум океана или далекие артиллерийские выстрелы. Странно, что он его слышит, потому что ему кажется, что он не дышит вообще. Точно не дышит — в груди становится тесно, а зрение расползается серым по краям. — Я... — он снова втягивает воздух, и этот звук подобен грому. — Я не делал этого. Я не мог. Да, он искра, но он не тренировался несколько месяцев, и, даже когда тренировался, не был особенно силен. Однажды он решил, что задул свечу одной лишь силой своей мысли, но потом, когда он был уже не так опьянен радостью из-за своей собственной магической крутости, то понял, что, скорее всего, просто слишком сильно вздохнул рядом с ней. Маг смотрит на него тяжелым взглядом. — Я не мог этого сделать, — говорит Стайлз; его сердце бьется слишком быстро. — Но даже если каким-то образом сделал, то зачем? — Ты знаешь, зачем, — шепчет маг. И Стайлз действительно знает. — Потому что они идут за мной. Лицо мага освещает яркий свет, и секунду Стайлз не может понять, откуда он исходит. А потом он слышит звук мотора и хруст гравия под колесами. Фары. Кто-то приехал. Маг вспыхивает, как оплывающая свеча, и испаряется, и Стайлз остается один. Они не просто идут за ним. Они уже пришли. *** Лица из его кошмаров выглядят так прозаично. Так заурядно и буднично. Их трое — двое мужчин и одна женщина. Заурядные, невыразительные люди с обыкновенными лицами. Такие люди, мимо которых Стайлз мог пройти на улице, или в продуктовом магазине, или в парке каким-нибудь субботним утром. Они невероятно страшные. Стайлз, спотыкаясь, поднимается вверх по лестнице. — Не смейте! Не смейте даже, блядь, подходить ко мне! Не смейте причинять вред моему ребенку! Они идут за ним. — Дерек! — кричит Стайлз. — Дерек! Он толкает дверь в спальню. Дерек и Клоди все еще спят, свернувшись вместе. — Дерек! Дерек, пожалуйста! Три незнакомца наблюдают за ним из дверного проема. На них даже нет мантий и капюшонов. Только джинсы и рубашки, как будто они ехали на какое-нибудь родительское собрание, а не сюда, за ним. — Дерек! — Стайлз грубо трясет его, но Дерек даже не вздрагивает. — Дерек, ты говорил, что не дашь им нам навредить! Женщина делает шаг за порог спальни и включает свет. — Не смейте, — говорит Стайлз, наклоняясь и закрывая руками живот. Он плачет. Это нечестно. Если он сам сделал это с Дереком и остальными, где его гребаная магия сейчас? — Не подходите ко мне! Женщина улыбается ему. Эта улыбка почти добрая. Как у ебаных извращенцев. — Пойдешь с нами по-хорошему, — говорит она, — и мы оставим твою дочь здесь. Стайлз застывает. Клоди. Спи дальше, малышка. Спи дальше, моя ворчливая девочка. Не просыпайся. Не смотри на них. Не видь. — О, Господи. Господи, — Стайлз не может дышать. Он наклоняется и целует Клоди в лоб. Оставляет слезы на ее маленьком личике. — Я люблю тебя, Клоди. Тата любит тебя, — потом он кладет свою дрожащую ладонь на щеку Дерека. — Дер. Мой волк. Мое все. Я люблю тебя. Что бы ни случилось, это всегда будет правдой. Он снова кричит, когда они забирают его. *** Служители какого культа водят ебаный Хендай? *** Жил-был мальчик, который любил волка. Стайлз моргает, и слезы застилают ему глаза. Опять. Жил-был мальчик... Он кладет ладони на живот и смотрит, как мимо окна пролетают черные деревья. Жил-был мальчик, который любил волка. Жил-был мальчик, который любил волка так сильно, что они создали нечто волшебное. Мужчина, сидящий на заднем сидении рядом с ним отнимает его руку от живота. Вытягивает ее в сторону, и Стайлз вздрагивает от неожиданной острой боли. Он смотрит вниз и видит, как мужчина опускает поршень шприца. Он закрывает глаза и борется с тошнотой. — Вы хотите разбудить Неметон, — говорит он, не открывая глаз. Его голос грубый и хриплый. Они не отвечают ему. Они просто включают радио. Гребаный джаз. Последней песней, которую Стайлз когда-либо услышит, будет гребаный джаз. *** Он в сознании. На нем все еще спортивные штаны, в которых он заснул, и самая старая, самая растянутая футболка Дерека. Стайлз в панике пытается почувствовать ребенка. Ребенок все еще здесь, его сердце все еще бьется. Стайлз чувствует его тело под своей кожей. Сильные толчки локтем или ножкой. Его вес, давящий Стайлзу на мочевой пузырь, как и всегда. Ребенок все еще здесь. На этот раз Стайлз не в лесу. Не в доме. Он в темной комнате. В маленькой темной комнате, которая пахнет плесенью и гнилью. В ней нет окон. Только тоненькая полоска света под железной дверью. Кирпичные стены и железная дверь. И в комнате нет ничего, кроме ведра и раскладушки, на которой лежит Стайлз. В тусклом свете Стайлз может разглядеть что-то на стенах. Граффити? Нет. Стайлз не может различить, что это за руны, но догадывается о их цели: они складываются в заклинания. Они нарисованы или чтобы удержать его здесь, или чтобы помешать вызволить его отсюда. Скорее всего, и то, и другое. Именно так он бы и сделал, если бы был в каком-то ебаном сатанинском культе, решившим похитить беременную искру. Стайлз в сознании, но, Господи, он мечтал бы не быть. Он медленно садится, морщась от визга проржавевших пружин под тонким матрацем. — Жил-был мальчик, — шепчет он ребенку, — который любил волка. У этой истории должно быть продолжение. У нее должен быть счастливый конец. Эту сказку он должен рассказывать ребенку, которого может видеть, до которого может дотронуться, ребенку с парой чистых глаз и маленьким улыбающимся ртом. Он должен рассказывать эту историю, щекоча его маленькие ножки, чтобы услышать смех. Сегодня Дитон и Мелисса собирались сделать кесарево сечение. Сегодня он должен был в первый раз взять своего ребенка на руки. Эта история не должна закончиться так. Никакая история не должна так заканчиваться. *** Никто не приходит, чтобы позлорадствовать или почитать заклинания, как ожидал Стайлз. Он вообще не может слышать, что происходит снаружи. Может, его кошмары вообще никак не совпадают с реальностью. Может, они собираются заморить его голодом до смерти. Хотя, наверное, куда раньше он умрет от жажды, да? *** Страх — странная штука. Он приливает и отливает, как волны. Иногда его превосходит даже скука. И очень часто — злость. — Эй! — кричит Стайлз, стуча кулаком по железной двери. — Эй, я, блядь, хочу пить! Но никто не приходит. *** — Прости, малыш, — говорит Стайлз позже. Через несколько минут или часов, он даже не знает. Он снова лежит на кровати, поглаживая живот. — Мы так много собирались сделать вместе. Так много. *** Вокруг темно. Может, снова наступила ночь, а может, они просто выключили свет за дверью. Стайлз голоден, его мучает жажда, и он замерз. Очень замерз. На этой кровати нет одеяла. Он сжимается так сильно, как только может, и дрожит в темноте. — Конор, — шепчет Стайлз ребенку. — Мы собирались назвать тебя Конор, и ты должен был быть таким счастливым. Слезы высыхают у него на щеках, холодные, как лёд.