Моя жизнь — не фильм ужасов, Дерек

Стайлз лежит на раскладушке, глядя на исписанные рунами стены. Он узнает некоторые из них, но не в таком сочетании. Стайлза колотит. Когда он моргает, зрение затуманивается. Он не может прочитать эти руны. Он полагает, это Младший Футарк, но он не уверен. Знания — такая штука: их очень много. Не как в фильмах, где все удобно умещается в одну хорошо написанную книжечку. Магия, она... она будто сшита из лоскутов, в ней понамешана куча всякой всячины — в общем, полный пиздец. Она берет по кусочку из разных культур, разных языков, разных традиций, и бросает все в общий котел. Ботан-поисковик в Стайлзе любит распутывать эти клубки по ниточке, чтобы увидеть, что откуда взялось, но одновременно с этим у него возникает такое чувство, что он никогда не узнает действительно достаточно, чтобы освоить хотя бы крошечный уголок этого мира. Ну, теперь это данность. Он будет мертв через день или два, верно? И даже не узнает, Младший это Футарк или Старший*. — Увидев на дереве в петле повисшего, — шепчет он ребенку, — так руны вырежу, так их окрашу, что он оживет и беседовать будет**. Кучка веселых долбоебов, эти викинги. К тому же, опять деревья, ага? Стайлз закрывает глаза и старается не думать о том, как сильно он хочет пить и как это отразится на ребенке. Он знает, что, если ему не дадут воды, он умрет через несколько дней, но что случится с ребенком? Умрет ли он первым? И если да, почувствует ли Стайлз это? Уж лучше... Не существует хорошего окончания для этого предложения, даже в его голове. Он не хочет, чтобы его ребенок умер, еще даже не родившись. Но он не хочет и чтобы его ребенок пережил его и остался в руках этих злобных ублюдков. Потому что Стайлз не сомневается, что они собираются причинить его ребенку боль. Принести его в жертву какой бы то ни было гребаной злой херне, которую они собираются вытащить на свет божий. — Знаешь, что? — шепчет он. — Знаешь, что мы будем делать? Будем верить, что твой папа уже в пути, чтобы забрать нас. Будем верить, что нет такой силы в этой вселенной, что могла бы его остановить. У этих засранцев есть магия? Ну, что ж, спорим, они никогда раньше не видели реально взбешенного альфу. Он задремывает, а может, отключается. Невелика разница. Когда он просыпается, все остается по-прежнему. *** — Откуда взялась моя магия? — однажды спросил он у Дитона. Он ожидал развернутого ответа о естественном и сверхъестественном, об энергии и луне, приливах и магнитных полях, жизненных силах и черт еще знает о чем. Вместо этого Дитон только улыбнулся и покачал головой. — Я не знаю, Стайлз. Не думаю, что кто-либо вообще знает. *** Рука на задней стороне его шеи придерживает его голову, а к губам прижат край пластикового стаканчика. Стайлз открывает рот, даже не подумав, что, возможно, этого делать не стоит, но это всего лишь вода. Прекрасная, холодная вода. Как только Стайлз осознает, что происходит, он отпихивает стаканчик и откатывается набок. Он подтягивает колени к груди и кладет руки сверху, защищая ребенка. Держится животом к стене, неважно, что это не особо меняет ситуацию. — Я оставлю стакан на полу, — говорит ему мужчина. Это старший мужчина. Тот, который выглядит, как чей-нибудь гениальный дядюшка. — Вы... вы, блядь, со всеми своими гостями так обращаетесь? — рычит Стайлз. Мужчина не отвечает. Стайлз вздрагивает, когда слышит, как дверь закрывается и несколько затворов встают на место. *** Стайлз не особо много знает о Неметонах. Он знает, что по большей части это деревья, из которых друиды черпали свои силы, но такими могущественными местами могли быть и другие штуки: курганы, или высокие камни, или что-либо еще. Священные места, соединенные лей-линиями***. Он знает, что они — как сеть или типа того. И он знает, что эти мудаки пытаются разбудить Неметон, который находится в Бейкон Хиллс. Ну, они этого не отрицали, так что этой рабочей теории он и будет придерживаться, окей? Это очень правдоподобная теория. Но чего Стайлз до сих пор не понимает, так это почему никто во всем доме так и не проснулся. И он знает, что это его вина. Не только потому что так ему сказала его искра, но и потому, что, когда в комнате наконец появилась та женщина и толкнула к нему по полу поднос с едой, она на самом деле слегка ему улыбнулась. — Ты так облегчил нам дело, знаешь ли. — Пошла ты. Наверное, есть смысл в том, чтобы попытаться общаться с этими людьми, манипулировать ими, но явно не сейчас. Если бы Стайлз действительно мог выбраться из этой чертовой постели, не ворча и не перекатываясь, как свинья в грязи, он бы ударил эту суку в лицо, а потом вырвал бы нахер ее глотку. Она снова закрывает дверь и запирает ее. Стайлзу требуется тридцать две секунды, чтобы вытащить себя из кровати. Он считал. Он никак не сможет неожиданно напасть на кого-то за тридцать две секунды. Он толкает поднос ногами обратно к своей койке, а потом садится и тратит еще полторы минуты, чтобы понять, как нагнуться достаточно низко, чтобы суметь поднять его. На подносе суп и хлеб. Томатный суп, прямо из консервной банки, который не подогрели даже из вежливости. Стайлзу плевать. Он просто берет банку своими окоченевшими пальцами и выпивает суп, как молочный коктейль. После этого он прислоняется к стене и собирает суп на стенках банки кусочками хлеба. Значит, он облегчил им задачу. Он не знает, как сделал это. Он закрывает глаза и жует хлеб. Окей, забудем про вопрос как. Сконцетрируемся на вопросе зачем. Заставить всех заснуть и не просыпаться, чтобы плохие парни их не увидели, — это несерьзно. Это смехотворно. Это инстинкт маленького напуганного мальчика, а не девятнадцатилетнего парня, который видел много всякого дерьма в своей жизни и точно знает, что, когда бы оно ни случилось, он хочет, чтобы на его стороне в этот момент было бы столько волков, сколько вообще возможно. Чем больше, тем лучше, ага? Но страх всегда остается с ним. Желание, чтобы они были в безопасности, вне зоны действий, всегда остается с ним. В прошлом году, когда у них была заварушка с вендиго — отвратительная, кстати говоря, — Стайлз стоял рядом со стаей со своей бейсбольной битой в руках и оглядывал друзей — до того, как они все ринулись на склад убивать чудовище. Та мысль в его голове была прозрачной и острой, как стекло: Я люблю вас, ребята. Пожалуйста, не умирайте. И эта мысль появляется каждый раз, когда они очертя голову несутся навстречу опасности. Оставайтесь невредимы. Оставайтесь живы. Так что, да, маленький мальчик внутри него провернул бы это в мгновение ока: погрузил бы всех в сон, чтобы им не причинили вреда. Потому что маленький мальчик внутри него ничего не продумывает заранее и никогда не продумывал. Этому маленькому мальчику никогда бы не пришло в голову, что прятаться под одеялом, закрыв глаза, — не всегда самая безопасная тактика в мире. Это было инстинктивно. Может быть, тупо, но инстинктивно. Скорее даже, это был базовый инстинкт. Если бы существовала волшебная фея-крестная, порхающая вокруг и исполняющая те желания, которых бы люди хотели инстинктивно, — а не логичные и хорошо обдуманные желания — тогда, да, Стайлз вроде бы мог понять, откуда взялась эта хрень со сном. Но там была магия. Откуда взялась она? Неметон-то тоже спит. И она взялась не от этих кретинов, которые думают, что она исходит от него... Блядь. блядь блядь блядь Все бляди на земле. Потому что — что если в каком-то смысле так и есть? *** — Кто у нас будет? Дерек взглянул на снимок с ультразвука, висящий на холодильнике. — Эм... Стайлз рассмеялся. — Нет, я знаю, что это мальчик. Но я имею в виду, ты однажды сказал, что в твоей стае дети были либо людьми, либо волками. Кого мы ждем? Ты можешь сказать? Дерек притянул Стайлза в объятья и развернул его, чтобы положить ладони ему на живот. Стайлз положил свои сверху. Улыбнулся тихому "дзинь" от соприкосновения их обручальных колец. Он почувствовал горячее дыхание Дерека на своем горле. — Нет, я не могу сказать наверняка. — Черт возьми. Я хочу знать, что покупать — погремушку или косточку. Дерек самодовольно ухмыльнулся. — О, ты ведь знаешь, что придется покупать косточку. Твой ребенок, неважно, какого он вида, стопудово унаследует твою оральную фиксацию. — Ты без ума от моей оральной фиксации, — осклабился Стайлз. — По крайней мере, ты был от нее без ума прошлой ночью. — Я действительно от нее без ума, — согласился Дерек. Стайлз извернулся в его руках и оставил языком короткую мокрую полоску на его щеке. — Я хочу отсосать тебе прямо сейчас, горячий волк. Сделать тебя твердым и влажным, а потом ты можешь нагнуть меня на кухонную стойку и... — Тата? — в кухню медленно заползла Клоди. — Что на завтрак? Самая крошечная и самая милая обломщица в мире. Дерек освободил его от объятий, достал чашку Клоди из сушилки и загремел посудой, отыскивая в холодильнике апельсиновый сок. — Эм, овсяная каша? — предложил Стайлз. Клоди скривила лицо. — А можно сосиски? Я люблю сосиски! — Я тоже, Клоди, — с сожалением вздохнул Стайлз, игнорируя фырканье Дерека. — Я тоже. *** — Это ты, — шепчет Стайлз ребенку. — Это ты. Его ребенок — не волк. Его ребенок — человек. И он не искра. Он гребаная сверхновая звезда. *** Стайлз не ходил ни на какие предродовые занятия. Как бы он смог, а? Вместо этого он слушал все, что бы Мелисса и Дитон ни говорили ему, и смотрел туеву хучу видео на ютубе от тех будущих мамашек, которые все еще носили штаны для йоги, были активными, элегантными и светились, и он чуток ненавидел их и надеялся, что их дети получатся страшными и постоянно будут кричать. Но кроме всей той фигни — что он должен употреблять органическую пищу и стараться медитировать каждый день — Стайлз узнал, что на ребенка влияет все, что происходит с ним самим. Осмос' и все такое? Из-за этого он почти целую неделю беспокоился насчет секса, пока не отбросил осторожность к чертовой матери и не взмолился, чтобы Дерек трахнул его так, чтобы ни один из них не мог нормально ходить. Учитывая знания ребенка об окружающем мире, он просто делал энергичную гимнастику, правильно? В каком-то смысле, да. Но если ребенок может чувствовать то, что чувствует он, что он чувствовал в ночь после Дня Благодарения... Страх Стайлза и магия ребенка... Вместе они создали заклинание, которое погрузило всю стаю в сон и не позволило им проснуться. Безопасность безопасность безопасность безопасность Конечно, если бы Стайлз знал, с какой сильной магией имеет дело, он бы приспособил ее к чему-то более полезному. Выкинул бы этих мудаков в стратосферу или типа того, но он ведь только учится, окей? Он смотрит на руны на стене и думает о том, помешают ли они ему использовать магию. — Эй, малыш, — шепчет он, поднимая футболку и поглаживая живот. — Ты там не спишь? В ответ он получает толчок в руку. — Нам нужно выбираться отсюда, нам с тобой. Мы команда, окей? Мы справимся, мой маленький мальчик. Когда ребенок снова толкается в его руку, Стайлз представляет, что он делает это кулачком. *** Стайлз, может, и не знает, что это за руны, но предположение о том, что они здесь, чтобы запереть его магию, звучит правдоподобно. С помощью банки из-под супа он умудряется соскрести три из них со стены, прежде чем дверь с грохотом открывается и трое мужчин толкают его обратно на кровать. Потом они достают кандалы и цепи. Когда они уходят, Стайлз не может передвигаться свободно дальше, чем на несколько футов от постели. Теперь он никак не может достать до стен. Это почти смешно, если бы речь не шла о людях, которые хотят убить его и его ребенка. Его похитители явно думают, что он намного более могущественный, чем на самом деле. Стайлз не знает, как их зовут. Их взаимодействие с ним очень мимолетно — они оставляют еду, выносят ведро и каждые пару часов открывают дверь, чтобы удостовериться, что он не телепортнулся куда-нибудь или типа того — и они очень редко с ним разговаривают. Самому старшему из них, наверное, около пятидесяти. Он носит такие же очки, какие носил самый ненавистный Стайлзу учитель, мистер Харрис. И на губах у него такая же презрительная усмешка. Поэтому Стайлз мысленно называет его Харрисом. Младший всегда в синей рубашке. Так что он Синий. И женщина. Сначала Стайлз думал назвать ее Мегасучка. Она самая страшная из всех, без вариантов. Из-за этой миленькой улыбочки. Злу не должно быть позволено мило улыбаться. Это ложная реклама. В конце концов он останавливается на "Энни", потому что так звали психопатку из "Мизери", а у этой женщины, похоже, такой же фетиш на цепи. Она нагло улыбается, когда впервые видит Стайлза в кандалах, и Стайлз представляет, как приятно было бы бить ее головой о стену, пока череп не расколется на куски. Стайлз считает, что из этих трех младший — самая легкая цель. Он выглядит еще совсем подростком, и он всегда смотрит на Стайлза широко распахнутыми глазами, как будто немного не уверен, немного нервничает. — Я замерз, — говорит Стайлз Харрису, когда тот приносит ему воды. — Пожалуйста, чувак, я замерз. Харрис игнорирует его. Спасибо огромное. С Энни он даже не пытается. Он дожидается, пока наступает очередь Синего приносить ему ужин, сворачивается в клубок и пытается выглядеть жалко, когда дверь со скрипом открывается. Ему не приходится особо стараться. Он и так сейчас пиздецки жалок. — Эй, прошу тебя, — говорит он, когда Синий толкает поднос к кровати, чтобы он оказался в пределах досягаемости теперь-крепко-накрепко-прикованного-Стайлза. — Пожалуйста, мне нужно одеяло или что-нибудь похожее. Я реально замерз. Синий внимательно оглядывает его, как будто думает, что Стайлз на самом деле притворяется. — Слушай, я понятия не имею, что вам от меня нужно, но я почти уверен, что у вас все по графику, правильно? Эта херня, которой вы страдаете, она всегда по графику. Вы хотите, чтобы я умер раньше времени? Чтобы мой ребенок умер раньше времени? — Стайлз не имеет ни малейшего понятия, как он смог произнести нечто подобное относительно ровным голосом. Они действуют по графику. Всегда есть график. Если бы не было, он был бы уже мертв. Зимнее солнцестояние наступит только в конце декабря. Это наверняка суперсверхъестественный день, но он не подходит по времени. Потому что ребенок должен родиться двенадцатого. Поэтому, какой бы день это ни был, он должен быть до назначенного срока. Но ничего особо значительного Стайлз припомнить не может. Если только дело не в фазах луны. Стайлз знает ее фазы, окей? Ты живешь с волками? Это типа довольно важно. Сейчас луна убывает. Новая луна появится одиннадцатого. Подходит. И это, блядь, будет так типично. Стайлза и его ребенка принесут в жертву, как будто они в ебаных "Сумерках". Уж точно не так он хотел умереть. Синий ничего не говорит, и Стайлз посылает проклятья в закрывшуюся за ним дверь. Вот только через какое-то время тот возвращается со старым стеганым одеялом, которое пахнет сыростью и шариками от моли. Стайлз почти плачет, когда Синий встряхивает одеялом и накрывает его. — Спасибо, — шепчет он. — Спасибо. Он действительно благодарен. Синий лишь кивает, отступая к двери. Когда он доходит до нее, то оглядывается на Стайлза. — Тогда, у тебя дома... почему ты не защищался? Они каким-то образом следили за ним, думает Стайлз. Или за Дитоном и Мелиссой, или прослушивали их звонки, или что-то вроде того. И им пришлось забрать его после Дня Благодарения, потому что Дитон перенес кесарево. Они знали, что им нужно действовать этой ночью. — Не мог, — говорит Стайлз, но он не хочет, чтобы у этого парня осталось впечатление, будто он почти абсолютный маггл. Потому что тот факт, что вся магия на самом деле у ребенка, скорее всего, неизвестен его похитителям. И если это так, возможно, это единственное Стайлзово преимущество, даже несмотря на то что он не знает, как им воспользоваться. Поэтому он вспоминает то, что сказал ему Дитон. — Все держится на балансе. Вдруг, если выгорит искра, останется недостаточно сил, чтобы поддерживать беременность, понимаешь? На секунду на лице у Синего появляется что-то, похожее на сочувствие, а потом он кивает и захлопывает за собой дверь. Стайлз сворачивается на постели, укрывшись одеялом. — Я уже как девятнадцать лет сын шерифа, — шепчет он ребенку. — Папа всегда говорил: если что-нибудь случится, смирись с этим. Ты можешь быть самым уступчивым маленьким пленником в мире, но если появится шанс сбежать, даже самый малюсенький шанс, — пользуйся им. Стайлз полагает, что его отец вряд ли имел в виду именно такой сценарий, но правила везде одни. Он, может, и не способен убежать, но он может нащупать слабое звено, и это звено — Синий. Синдром, противоположный Стокгольмскому, — это Лимский синдром. Стайлз собирается засиндромить этого парня по самое не хочу. *** Стайлз просыпается где-то в середине ночи, плача от боли. — Нет, — шепчет он, обнимая руками живот. — Нет, ну ты чего, нет. Это нахуй самые ужасные судороги на свете. Мелисса и Дитон предупреждали его об этом. Они сказали, если он когда-либо почувствует даже самые слабые схватки — немедленно звонить им. Потому что это не та ситуация, в которой Стайлз может просто позволить природе идти своим путем, верно? Он парень. Тут у природы буквально нет никаких путей. Единственный способ, которым ребенок может появиться на свет, — это если кто-то вырежет его из Стайлза. — Нет, — стонет он, когда через него проходит еще одна болезненная судорога. — Нет, мой маленький мальчик, не делай этого со мной. Ох блядь блядь блядь блядь Он судорожно втягивает воздух. — А-а-а, а-а-а, byly sobie kotki dwa, — он кладет руки на живот, пытаясь сдержать следующую схватку. — А-а-а, kotki dwa, szarobure, szarobure obydwa... Дверь с визгом распахивается, и комнату заливает свет. Стайлз отшатывается назад, громко всхлипывая, и внезапно в комнате появляется Энни, хватает его рукой за волосы и откидывает его голову назад. Теперь к его горлу приставлено лезвие ножа. — Что ты произносишь? Что это за заклинание? Стайлз воет от раздирающей его боли. Энни сильнее тянет его за волосы. — Что это за заклинание? — Это песня! — кричит Стайлз сквозь слезы, одновременно испуганный и взбешенный. — Это гребаная колыбельная! Энни отпускает его волосы и неожиданно заносит руку. Она дает ему такую сильную пощечину, что его голова отлетает назад. — Роды начинаются! Я думаю, это начинаются роды! Кровь отливает от ее лица, и она кладет ладони на его живот. — Нет, не смей трогать меня! — Стайлз пытается откатиться, но ему не на что опереться. Шум привлек и остальных двух: Харриса и Синего. И, блядь, за дверью стоят еще несколько людей. Как много человек в этом ебаном культе? И, серьезно, ни один из них не подойдет и не поможет ему? Ему больно и страшно, а ведь он очень много значит для их чертового графика, разве нет? Стайлз сбрасывает с себя руки Энни, но тут к нему подскакивает Синий, вставая на колени рядом с кроватью. — Но еще не срок. Еще целых две недели. — Ну, может, ребенка забыли об этом предупредить! — огрызается Стайлз. Синий кладет руки на живот Стайлза, приподняв его футболку. И сначала Стайлз собирается оттолкнуть и его тоже, но потом он видит это: черные линии, струящиеся по его венам. Боль уходит, но слезы — нет. — О, иди нахуй, чувак, — шепотом говорит Стайлз, глядя Синему в глаза. — Не всерьез — но иди нахуй. Потому что Синий — гребаный оборотень. *** Стайлз не спит всю оставшуюся ночь, несмотря на то, что боль не возвращается. Кто мог знать, что у него будут схватки Брэкстона-Хикса''? Мелисса с Дитоном говорили о возможности ложных схваток, но Стайлз надеялся, что это не станет проблемой. У него ведь нет необходимых для этого частей, разве не так? Но, видимо, ребенку об этом никто не сказал. Он лежит без сна, подняв ноги в попытке расслабить мышцы пресса. Синий — оборотень, и он наверняка думает, что ребенок — тоже. Что делает его гребаным предателем своего собственного вида, так? Стайлз не знает, почему так удивлен. Этот парень уже потенциальный детоубийца. В чем разница, серьезно? Он думает о том, насколько близко находится Синий. Охватывает ли это расстояние диапазон волчьего слуха. — Мой альфа вырвет тебе глотку, — говорит он низким голосом. — Что бы здесь ни случилось, как бы это ни закончилось для меня и моего ребенка, я тебе это, блядь, гарантирую, ублюдок. Он загонит тебя и разорвет на части, даже если на это ему потребуется вся жизнь. Эти слова заставляют его почувствовать жестокое, обжигающее удовлетворение — это, а еще осознание того, что оборотень будет знать, что это абсолютная правда. — Он убьет тебя и всех, кого ты любишь. Да, это очень поможет прогрессировать Лимскому синдрому. Да и нахуй его, верно? Шансов все равно почти никаких.