Моя жизнь — не фильм ужасов, Дерек

Стайлз не знает, сколько дней прошло. Дерек и стая сейчас, наверное, сходят с ума. И его отец. И Клоди. Господи, Стайлз не может без слез вспоминать о Клоди. В моменты самого черного отчаяния он думает о том, не предназначено ли ей судьбой терять его в каждой гребаной реальности этой мультивселенной. Стайлз переживает много таких моментов. Его спина болит, если он слишком долго лежит ровно. Она болит и если он слишком долго лежит, свернувшись клубком. Она, блядь, просто болит. Может быть, эти чопорные мамашки с ютуба были на самом деле правы насчет той фигни с йогой. Стайлз пробует несколько поз, но сдается, когда случайно бьет себя цепью по лицу. Он так отчаянно хочет походить, испытать хоть немного облегчения от движения, что даже обращается к Энни, когда та приносит ему обед. Кроме того, его уже тошнит от холодных супов в консервных банках, но свое недовольство он держит при себе. Вежливый гость — вот кто он такой. — Эй, можете снять цепи, пожалуйста? Она одаривает его своей самой доброй, самой стремной улыбкой, наклоняя голову, пока слушает его, будто она самая миленькая маленькая девочка на свете. — Мне больно, ясно? — говорит ей Стайлз. — Я просто хочу иметь возможность встать и сделать пару кругов по этой комнате или типа того. Он не удивлен, что она игнорирует его и уходит. Он сворачивается под своим вонючим одеяльцем и выпивает свой суп. Когда дверь снова открывается, в комнату заходит Синий. Стайлз окидывает его взглядом. Да, он очень молод — хотя все относительно, разве нет? Стайлзу всего девятнадцать, а чувствует он себя сейчас так, как будто ему все нахер девяносто. Смотреть своей смерти — и смерти своего ребенка — в глаза в течение нескольких дней — все, что для этого требуется. Но все-таки Синий действительно выглядит очень молодо. Стайлз шумно допивает остатки своего супа и швыряет банку на пол. — Что? Синий подходит к кровати. — Ты разве не должен быть в школе, а? — спрашивает его Стайлз. — В средней школе? — Ты хочешь, чтобы я забрал твою боль или нет, маг? Стайлз, может быть, и идиот — спросите любого, кто его знает, — но не такой идиот, чтобы отказываться от этого предложения. Кроме того, он провел достаточно времени с волками, чтобы точно знать, когда они лишь пытаются казаться крутыми. Несмотря на враждебный тон, Синий не чувствует злости. Он напуган. — Да, — отвечает Стайлз и ложится набок. Спиной к Синему. Синий касается его неуверенно. Кладет ладонь на его бедро, и Стайлз чувствует облегчение, прокатывающееся по телу мягкими волнами. За которыми тут же следует резкий прилив тоски по дому. Дыхание становится прерывистым, и Стайлз прячет лицо в прохудившемся матраце. Ему требуется несколько минут, чтобы убедиться, что он не заплачет. — Где твоя стая? — спрашивает он Синего. — Мне нельзя с тобой разговаривать, — мямлит Синий. Интересно. Значит, остальные тоже знают, что Синий — слабое звено, что он все еще слабое звено, несмотря на то, что Стайлз сказал ему. Стайлз хочет надавить еще чуть-чуть, но сейчас пока не время. А здесь время решает все. Поэтому Стайлз больше ничего не спрашивает. Он просто тихо лежит, позволяя Синему забрать свою боль — так, как это раньше делал только Дерек. *** Стайлз знает четыре вещи. Он знает, что его ребенок — волшебный. И не в том смысле, который в это слово вкладывают самодовольные мамашки из интернета, а в крутом может-прогнуть-мир-под-себя смысле. Он знает, что не сможет использовать эту магию, пока на стене нарисованы эти ебаные руны. Он знает, что должен каким-то образом использовать сложные чувства Синего, чтобы выбраться отсюда к чертовой матери. И он знает, что у него остается все меньше времени. *** В результате оказывается, что, если целыми днями и ночами пялиться на Младшего Футарка, руны... не обретут никакого смысла. Кто бы мог подумать? Но у Стайлза тут нет телека, ага? Так что же ему еще делать, кроме как смотреть на стены и пытаться запомнить, какая из рун "ur", а какая "yr"? Немного не так он планировал провести каникулы. Сейчас уже должен быть декабрь, верно? Должен быть. В любом случае, сейчас Стайлз, скорее всего, вырезал бы вместе с Клоди бумажные снежинки, а Дереку пришлось бы вешать их, потому что — Стайлз и стремянки? Его оберегающий волк ни за что не рискнул бы. Уж точно не после того случая с нейлером и крыльцом. Сейчас декабрь — Стайлз должен украшать дом, печь имбирные пряники и делать всю ту рождественскую фигню, на которую ты имеешь полное право, когда у тебя есть маленькие дети и ты притворяешься, что все это для них. Господи Иисусе. Вспомнил ли Дерек про тот рождественский календарь* с волками, который Стайлз откопал у черта на рогах, а потом спрятал в шкафу, чтобы Клоди не нашла? Достал ли он его, чтобы Клоди могла открыть первые маленькие окошечки? Потому что этот календарь было не так-то просто найти, даже учитывая то, что у Стайлза черный пояс по гугл-фу. И для самого Дерека лучше, если он не отменил Рождество, как какой-нибудь Гринч-волк**, просто потому что Стайлза нет с ними. Потому что Стайлз собирается надрать ему зад, если он это сделал. И он надерет, потому что его песенка еще не спета, и он не собирается здесь умирать. Он собирается добраться домой и спасти Рождество, и в жопу всех, кто думает иначе. — Моя жизнь — не фильм ужасов, малыш, — говорит он, поглаживая живот. — Моя жизнь — рождественский фильм. Ребенок толкает его изнутри. Стайлз предполагает, что все это время они подслушивали, что он делает. Они довольно быстро вломились, когда он начал петь колыбельную на польском, не так ли? А кому проще всего держать ухо востро, как не их маленькому ручному оборотню с суперслухом? Стайлз думает о том, находится ли Синий сейчас в коридоре за дверью. — Спорю, что у тебя глаза твоего папы, Конор, — говорит Стайлз. Используй его имя. Используй его имя, сделай его настоящим. Сделай так, чтобы его было сложнее убить. — Спорю, так и есть. Ты умеешь хранить секреты, Конор? Я всем говорил, что когда впервые встретил твоего папу, то в первую очередь заметил его глаза, но это ужасная ложь. Мне было пятнадцать, а на нем были узкие джинсы и кожанка. Я даже и не знал, что у него есть глаза. У него перехватывает дыхание, и он почти улыбается этому воспоминанию, даже несмотря на то, что оно причиняет боль. — И он был весь такой рычащий и угрожающий, и, черт возьми, я так его ненавидел, так сильно — потому что он был горячий, а это всегда переводится как "высокомерный придурок", — Стайлз прикрывает глаза и разминает плечи, чувствуя, как стреляет в спине. — Но в этот раз тата ошибся насчет папы, верно? Тата обычно довольно умный парень, но не в этот раз. Все было, прям как в "Гордости и предубеждении". Я имею в виду, прям точно так же. Папа реально очень плохо взаимодействовал с людьми, а тата действительно делал очень поспешные выводы. Стайлз прямо-таки стопроцентная Лиззи Беннет для мистера Дарси в лице Дерека. К тому же, Дереку бы так пошел галстук. Волк эпохи Регентства***. В этот раз он все-таки улыбается, хотя и не хотел. — Они все ждут тебя, Конор. Они станут выть на луну, чтобы поприветствовать тебя как нового члена стаи, а папа будет выть дольше всех. Альфе нужно, чтобы весь мир узнал о том, что у него появился сын. Вой будет таким громким, что его сможет услышать даже луна. Стайлз — не волк, он знает, что никогда не поймет до конца тех вещей, которые на глубинном уровне необходимы любому волку: стая, территория, иерархия. Но Синий понимает. Он может чувстовать это под своей кожей. Чувствовать нехватку этого. Позже, когда Синий проскальзывает в комнату с очередным гребаным супом, Стайлз видит: в его широко раскрытых глазах — вина. А Стайлз может использовать вину. *** — Какое сегодня число? — спрашивает Стайлз у Синего. Синий колеблется, как будто думает, что это какая-то ловушка. — Эм, шестое? Значит, у него пять дней. — Никогда не мог запомнить, что сегодня — плавающие лебеди или несущие гуси, — Стайлз вернулся к любимому самоуничижению, но голос его абсолютно безэмоционален. Он устал. Он хочет домой. — После пятого дня мне всегда требуется шпаргалка'. Синий никак не реагирует. Но и не убирает руку с плеча Стайлза, забирая его недомогание и боль. Стайлз сидит на кровати, закутанный в одеяло, сгорбившись и опустив ноги на пол. Стайлз понижает голос. — Почему ты вообще с этими людьми, чувак? Они не твоя стая. — Они... нет, моя, — пальцы Синего впиваются Стайлзу в плечо, и тот понимает, что задел больное место. — Они не волки, — говорит ему Стайлз. — Не в том смысле, что они должны быть волками. Моя стая почти наполовину состоит из людей — но эти ребята? Это не стая. Это секта. Синий не отвечает. — Когда ты вытягиваешь мою боль, ты можешь чувствовать ее, верно? — спрашивает Стайлз. — Ты можешь... ты чувствуешь Конора? Ему больно? Глаза Синего на секунду вспыхивают. Они тоже синие. Стайлз бы поздравил самого себя с тем, насколько удачно выбрал ему имя, если бы не знал, что этот цвет означает. Конечно же, Синий убивал невинных раньше. — Он в порядке. — На следующие пять дней, да? — Стайлз не может заглушить горечь, звучащую в голосе; он и не пытается. Синий отводит глаза. — Дело в том, — шепчет Стайлз, — что Неметон не есть добро и не есть зло. Он может быть использован и для того, и для другого. Но вы собираетесь разбудить его кровью младенца — как вы думаете, каким он очнется? Полагаете, что у вас появится маленькое миленькое деревце? Есть другие способы добраться до власти. Которые никому не причинят вреда, — он качает головой, глядя на Синего. — Ты об этом даже понятия не имеешь, да? Конечно, не имеешь, ты же волк, а не друид. Я вообще не могу понять, что ты забыл у этих засранцев. Но, чувак, я уверен, мне не надо объяснять тебе, что убивать младенцев нехорошо. — Все дело в балансе, — шепчет Синий. — Та сила, которой ты обладаешь, не принадлежит этому миру. Мы возвращаем ее обратно земле! — Это они тебе сказали? Вы собираетесь убить ребенка! — Стайлз выворачивается из-под его руки, шипя, когда когти Синего прорезают кожу. Он даже не заметил, что они вылезли. — Вы собираетесь убить Конора. Синий смотрит на него своими огромными глазами, и Стайлза снова поражает, насколько молодо он выглядит. — Что с тобой случилось? — шепчет он. — Почему у тебя нет стаи? Синий плотно сжимает губы. — Кому ты причинил боль? — спрашивает Стайлз. — Кого ты убил? Синий вылетает из комнаты так быстро, будто его стопы жжет весь огонь ада. Дверь захлопывается прежде, чем Стайлз успевает моргнуть. Видимо, он нашел еще одно больное место. *** — Дерек, — шепчет Стайлз в темноту ночи. — Дер, пожалуйста, найди нас. Прошу, поторопись. У нас все меньше времени. *** На следующий день суп Стайлзу приносит Харрис. Осталось четыре дня, думает Стайлз. Четыре дня. — Есть хоть крошечный шанс принять душ? — равнодушно спрашивает Стайлз. — Я воняю. Глаза Харриса слабо сверкают за стеклами очков, но он ничего не отвечает. Просто захлопывает дверь и снова запирает ее. *** Осталось три дня. *** Стайлз прижимает ладони к ушам, когда эти ублюдки начинают читать на латыни. В комнате шестеро. Синего среди них нет. И они читают точно так же, как делали это в его снах. О, и на них те самые мантии, которые они, должно быть, купили по горящей скидке в магазине для Хэллоуина. Они настолько неоригинальны, что просто убивают его. Ну, они собираются, да? Нет. Это даже не смешно. Наверное, он должен прислушиваться к ним, чтобы понять, не знает ли какие-нибудь слова, но он почти абсолютно уверен, что не знает, и еще больше уверен, что даже знание этого никак ему не поможет. Это низкопробная херня. Жертвоприношение для чайников. Секта придурков. Стайлз догадывается, как они собираются это разыграть: будут приходить к нему каждые пару часов и читать над ним, а потом, когда появится новая луна, отвезут его к Неметону и разрежут прямо на нем. Прольют его кровь и кровь Конора и вернут кричащий Неметон к жизни. Он все еще прижимает пальцы к ушам. Не хочет слышать этого. Не хочет и чтобы Конор слышал это, но ничего не может поделать. — Вивальди, — сказал его отец несколько месяцев назад. — Что? — Вивальди. "Времена года", — папа улыбнулся и покачал головой. — Твоя мама говорила, что всегда, когда она его слушала, ты переставал вертеться. Так что мы попробовали проделать это, когда ты родился и плакал уже несколько ночей подряд. Нихрена не сработало. Знаешь, что было единственным, что заставляло тебя заткнуться? — Что? — Машина для приготовления попкорна. — Серьезно? — Да. Ты всегда был немного не таким, как все, ребенок. — Нет, я имел в виду, у нас что, была машина для попкорна? Что с ней случилось? Для Клоди этой машиной стала колыбельная на польском. А для Конора... он никогда не узнает, да? *** Когда они уходят, Стайлз чувствует себя разбитым. Он не знает, из-за латыни ли, или просто потому что он устал, напуган и совсем ослаб. — Дерек, прошу тебя, найди нас, — шепчет он в тонкий матрац. — Пожалуйста. Я хочу домой. Я хочу, чтобы это закончилось. Я не сильный, не смелый и не крутой. Я очень напуган, Дер. Я действительно очень напуган. У Дерека скоро День Рождения. Чертовы декабрьские дети, пытаются украсть у Рождества всю его славу. Дерек действительно плох в том, что касается дней рождения. Он типа старается, но у него всегда появляется такое выражение на лице, когда он разворачивает подарки, как будто он уже смирился с тем, как неловко будет, когда придется притворяться, что ему понравилось что-то абсолютно дерьмовое. Серьезно, он вообще не верит в Стайлза — а стоило бы, потому что Стайлз всегда находит самые лучшие подарки. Проблема в том, что Дереку не нравятся вещи. Он не видит в них смысла. Стайлз думает, это не только побочный эффект того, что он потерял все, чем владел, и всех, кого любил, когда был еще подростком, — дело еще в том, что глубоко в душе Дерек чувствует, что ему всего комфортней в волчьей шкуре. А волку нужна только его стая. Все остальное несущественно. Повезло, что у Дерека есть Стайлз, а то у него не было бы никаких клевых вещей. В этом году Стайлз хотел набить себе тату в качестве подарка Дереку. Трискель Хейлов на спине — такой же, как у Дерека. И все, кто думает, что тату на Стайлзе не считается нормальным подарком Дереку, просто не понимают, как это подействует на Дерека. Они не понимают, что это тату будет значить для него: Дерек, я твой. Твоя стая, твоя пара, твое все. И ты тоже мой. Стайлз ненавидит иглы и боль — он упал в обморок, когда Скотт набивал тату в старшей школе — но это будет стоить того, чтобы почувствовать пальцы Дерека на завитках трискеля. И его язык, о, да. Это должно было стоить того. Нет. Это будет стоить. Стайлз должен продолжать верить в их будущее. Он должен, иначе эти засранцы уничтожат его еще до того, как прольют кровь. Ему надо выбираться отсюда к чертовой матери. — Чувак, — говорит он тихим голосом, гадая, слышит ли его сейчас Синий. — Все то, что я сказал о моем альфе, о том, что он загонит тебя, — абсолютная правда. Но если ты поможешь мне, и Конор вернется домой, к нему — он оставит тебе жизнь. Я прослежу, чтобы он сделал это. Господи, я не знаю, что с тобой случилось, но я знаю, почему твои глаза горят синим. У Дерека тоже так было до того, как он стал альфой. Он знает, что иногда каждый может облажаться. Он знает, что каждый заслуживает второй шанс. Эти люди — они не стая. Они не твоя семья, понимаешь? На какой поводок они тебя посадили? Он проводит ладонью по животу. — Пожалуйста, чувак, соглашайся. Мы оба знаем, что ты единственный человек, который может мне помочь. Пожалуйста, помоги мне вернуть Конора в его стаю. Минуты тянутся, как часы. *** Осталось два дня и еще куча ебаного чтения на латыни. *** — Вы хотите пробудить Неметон? — кричит Стайлз в дверь. — Вы дилетанты хуевы! Вы играетесь с вещами, которых даже близко не понимаете! Разбуди такую силу кровью, и она потребует больше. Это никогда не закончится, и вы не сможете это контролировать! Он убьет вас всех! *** — Дерек, прошу тебя, — шепчет Стайлз, морщась от боли. — Пожалуйста. На его живот опускаются теплые руки, вливая внутрь облегчение. — Спасибо, — шепчет Стайлз. — Спасибо, Дер. Люблю тебя. *** Стайлз скидывает одеяло и недовольно ворчит, когда кто-то снова укрывает его. — У него жар. Он болен. — Он притворяется, — говорит Энни. — Нет, — отвечает ей Синий, — Я чувствую, жар настоящий. — Сейчас это все равно уже неважно. Черт возьми. Стайлз вроде бы считал, да? Считал дни? Сколько осталось? Он пытается вспомнить, но внезапно отвлекается на смех Клоди, звенящий у него в голове, и вместо этого следует за ним. Находит ее в гостиной, склеивающей осенние листья. — Тата, дом будет выглядеть шикарно на День Благодарения, — сообщает она. — Ага, — он улыбается ей, но чувствует: что-то не так. Разве они сейчас не должны были вырезать снежинки? Какое сейчас вообще число? — Тетя Лидия говорит, что пилигримы были мудаками, — торжественно произносит Клоди. — Тетя Лидия должна следить за своим языком, когда вокруг бегают маленькие волки с большими ушами. Клоди смеется, и Стайлз не понимает, почему его сердце разбивается, когда он слышит этот смех. *** Он все еще немного бредит, когда Синий снимает с него цепи и помогает подняться на ноги. У него озноб, он пытается натянуть на плечи свое тонкое одеяло. Но оно соскальзывает на пол, и Стайлз никак не может сообразить, как нагнуться, чтобы суметь его поднять. — Сегодня? — шепчет он. — Они собираются убить нас сегодня? — Заткнись, — рычит Синий. Коридор за дверью погружен в темноту. Стайлз нихера не видит, но Синий поддерживает его одной рукой, не позволяя врезаться в стены, что, конечно, очень мило с его стороны. Если не брать во внимание то, что он ведет Стайлза на его собственную казнь и все такое. — Это сделал не я, — шепчет ему Стайлз. — Вся эта фигня с волшебным ребенком. Это был не я. У меня нет такой силы, так что, если вы думаете, что я перезагружу ваше гребаное злобное дерево, то, знаешь, результат может быть совсем другим. Caveat emptor''. — Заткнись! Погодите, что? Господи Иисусе, это что, спасение? Потому что это было бы просто суперкруто. Стайлз затыкается. *** Когда Синий открывает наружную дверь, Стайлзу в лицо ударяет холодный воздух, мгновенно заставляя задрожать. Синий торопливо сводит его вниз по ступенькам, и его голые ноги ступают на ледяной бетон. Где они, черт возьми, вообще находятся? Это что, какой-то склад? Вокруг слишком темно, чтобы можно было сказать наверняка. Стайлз крутит головой, оборачивается, чтобы посмотреть, что находится сзади, и в тусклом свете звезд видит темные очертания складской крыши. Они ему незнакомы, но ведь они не могут быть слишком далеко от Бейкон Хиллс, верно? Слишком далеко от Неметона? Совсем рядом с ними колышутся деревья — лес как будто вторгается на территорию склада. Может быть, это старый консервный завод? В этом есть смысл. Он расположен где-то в пятидесяти милях от города и давно заброшен, и если бы Стайлз когда-либо занимался разведкой местности в поисках локации для дрянного фильма ужасов, это место вошло бы в топ-5. Оно, наверное, соперничало бы со старым железнодорожным депо, в котором Дерек отсиживался, когда впервые вернулся в Бейкон Хиллс. Синий толкает его по направлению к деревьям. Окей, значит... До Бейкон Хиллс пятьдесят миль, на улице мороз, а Стайлз на девятом месяце беременности, и у него даже нет обуви. Кроме того, он собирается углубиться в лес с оборотнем, которого толком не знает и которому уж точно не доверяет, а сегодня, скорее всего, та самая ночь, когда он должен быть принесен в жертву Неметону. Отличной идеей было дождаться самого последнего момента, Синий. И, несмотря на все это, он не колеблется ни секунды. Потому что он не сомневается, что пойти с Синим — это самый лучший вариант. Единственный вариант. Они не проходят и первую линию деревьев, когда к консервному заводу подъезжает машина, дугой освещая темные заросли. — Дерьмо, — говорит Синий, распахнув глаза. Спасибо большое за то, что они смогли спокойно скрыться. Типа, что, судьба не могла дать им хотя бы пяти минут форы? Они, спотыкаясь, уходят в лес. — У тебя есть телефон? — спрашивает Стайлз, уже задыхаясь. — Нет. Ну, конечно, блядь, нет. — Ты знаешь, как добраться отсюда до Бейкон Хиллс? — Вроде бы? Стайлза вовсе не радует этот вопросительный тон. — Чувак, ты можешь учуять мою стаю? Синий качает головой. Блядь блядь блядь Лес сейчас в любую секунду может заполниться нереально взбешенными сектантами, ищущими свою сбежавшую жертву. А Стайлз такой медленный, что им, скорее всего, даже не понадобится заклинание-локатор: они смогут просто идти на звуки его тяжелого дыхания. Ему нужно добраться до своей стаи или хотя бы до города. Злые волки или злой полицейский участок — и то, и другое сейчас будет как нельзя кстати. Конечно, потом будет довольно сложно объяснить офицерам его появление в полицейском участке глубоко беременным, но, когда дело доходит до выбора между неловкостью и смертью, Стайлз выберет неловкость — всегда. Потому что, несмотря на всеобщее мнение, Стайлз способен делать правильный выбор. Иногда. Вот только Синий совершенно не знает местность, а у Стайлза плохо с ориентированием. Он бы, может, и справился, если бы они держались дороги, но они не могут себе этого позволить. У него даже нет при себе часов, а если бы и были, он бы все равно никогда не вспомнил, как использовать их в качестве компаса, несмотря на все те разы в детстве, когда они с папой ходили в походы, и тот пытался ему это объяснить. Он глубоко вдыхает, игнорируя колющую боль. У него нет компаса, но... Но сегодня, по какой-то причине, Неметон готов пробудиться. Он так близок к жизни, как не был никогда за долгие годы. А Стайлз ведь искра, верно? Он, может, и не сумеет сказать, где юг, а где север, но он узнаёт магию. Узнаёт, когда видит ее. Когда чувствует. О, это может оказаться ужасной, просто ужасной идеей, но Стайлз уже был около Неметона. Он знает, что дерево стоит достаточно близко к территории стаи, потому что Дерек смог услышать то, как Стайлз кричал его имя. Если Стайлз не может найти дом, ему нужно найти Неметон. Он закрывает глаза, выдыхает и ждет, когда почувствует его. Это почти ничтожно. Всего лишь легкое покалывание, едва ощутимый зуд на границе сознания. Но он его чувствует. — Сюда, — говорит он, хватая Синего за запястье. — Сюда, пошли. Они ныряют в темноту.