Моя жизнь — не фильм ужасов, Дерек

Такое чувство, будто они бегут уже по крайней мере шесть сотен лет — холодные листья хрустят под босыми ногами Стайлза, а тонкие веточки хлещут его по лицу — но когда он останавливается, чтобы перевести дыхание и взглянуть на проделанный путь, то почти уверен, что все еще может видеть очертания склада за кронами деревьев. И, кажется, лучи фонариков, прорезающие темные листья. А теперь Синий ведет его вверх по гребаному холму? — Блядь, чувак... — Ты хочешь сбежать или нет? — шипит на него Синий. Ну, если он ставит вопрос ребром... Жизнь Стайлза — это не фильм ужасов и даже не рождественский фильм. Прямо сейчас это "Большой побег", а Стайлз — Стив Маккуин, твердо решивший добраться до Бейкон Хиллс. Ну, если бы Стив Маккуин был на девятом месяце беременности, когда пытался сбежать от нацистов. Что, скорее всего, привело бы к появлению фильма совсем иного рода. Не такого, какой бы Стайлз хотел посмотреть, если быть честным. Ну, может быть. Если бы больше было совсем нечего. Синий тащит его на холм. Поначалу Стайлз думает, что рев в его ушах — это звук пульсирующей в висках крови. Но нет. Это река. Они на обрыве над рекой. Высота, наверное, около тридцати футов*. А внизу — стремительное ледяное течение. — Ты, блядь, издеваешься надо мной? — задыхаясь, спрашивает Стайлз. Синий смотрит на него огромными от ужаса глазами. — Они поймают нас! Стайлз смотрит вниз на холодную воду. Он моргает и видит руны, на которые пялился хуй знает сколько времени, — они будто отпечатались на его сетчатке. Лед. Кора рек, и кровля волны, и беда обреченных.** Но если падение не убьет его — и этого не сделает холод — то течение унесет их от похитителей. — О, Господи, — шепчет он, и белый пар его дыхания повисает в воздухе между ними, как сигаретный дым. Как такой удар об воду отразится на его ребенке? — Иди сюда, — говорит Синий, притягивая его ближе к краю обрыва. — Давай! — Ты... — Стайлз задыхается и не может закончить фразу. Я не пуленепробиваемый, как ты, засранец. А Конор — тем более. Но у него нет выбора, и он это знает. Стайлз крепко зажмуривается, сильнее сжимает руку Синего, и они прыгают вниз. *** Стайлзу холодно, он задыхается, не имеет ни малейшего понятия, что происходит, и чувствует такую адскую боль, будто сейчас умрет. Его кожа превратилась в лед, но раздирающая боль сжигает его изнутри. Холод и жар сталкиваются внутри него, образуя обломанные зазубренные края, которые сейчас, кажется, разорвут его на части. В его стопы впиваются корни, камешки и грязь. Синий тащит его. Взял его под мышки и тащит. Вокруг темно, холодно, и ему так больно. *** Чопорные мамашки с ютуба всегда рассказывали о запланированных родах. — У нас есть какой-нибудь план на день родов? — как-то спросил Дерек. — Да, — ответил Стайлз, — Мы собираемся приехать, дождаться, когда из меня вынут ребенка, и вернуться домой. В планы светящихся от самодовольства мамаш обычно входили плейлисты со звуками леса, массажные масла и ароматерапия, как будто они собирались провести день в спа или типа того. Но они, скорее всего, не собирались рожать и в местной ветеринарной клинике. Стайлз всегда был бунтарем. — Нам не нужен план, Дерек, — сказал он. — Они для тех женщин, которые собираются рожать много часов, понимаешь? Они будут иногда ходить туда-сюда, принимать горячий душ, кричать на Энию и прочая херня. А я — я собираюсь приехать в заранее обговоренное время, принять кучу прекрасных препаратов и не почувствовать совершенно ни черта; ни забот, ни хлопот. Это наш план, и он непогрешим! А Титаник был непотопляем, ага? *** Синий притащил его... в пещеру? Тут воняет так, будто кто-то помочился в каждом углу, а потом лег в середине и умер. Со Стайлза все еще льется вода, он весь в грязи и пытается не забывать о том, что нужно прикрывать рот каждый раз, когда хочется кричать. Синий стоит над ним на коленях. Его руки касаются Стайлза, но боль никуда не уходит. Она, словно вода, заполняющая пробитую лодку быстрее, чем Синий может ее вычерпать. Стайлз старается почувствовать Неметон, понять, насколько он близко, — но все, что он может чувствовать, это как его тело пытается распасться на куски. — Ему нужно родиться, — судорожно выдыхает Стайлз, хватая Синего за руку. — Ему нужно родиться сейчас же. Синий в ужасе смотрит на него. — Ты не можешь... типа... потерпеть? — Это рождение ребенка, а не справление нужды! — Стайлз не знает, что будет, если он попытается удержать его внутри. Он только знает, что Конору нужно родиться сейчас, и он не может ждать, пока они доберутся домой. Стайлз умеет просчитывать варианты. Если он сейчас не поможет Конору родиться, то, скорее всего, они оба умрут. А если поможет... что ж, это и есть выбор, да? Это и есть выбор, который он делает. Он притягивает руку Синего ближе, чтобы она оказалась в поле его зрения. — Дай мне свои когти. — Что? — Синий отшатывается от него. — Что? — Не устраивай мне сейчас истерик, — Стайлз сжимает пальцы на его запястье. — Ты, блядь, мне должен. Рука Синего дрожит. — Давай сюда когти! — шипит Стайлз. Ногти Синего вытягиваются, утолщаются и обостряются, превращаясь в когти. Стайлз ведет его руку к своему животу. Он тяжело дышит, не понимая, как умудряется не сходить с ума от паники — наверное, потому что... потому что это необходимо. — Так, слушай, — шепчет он. — Смотри, — он задирает свою мокрую футболку и аккуратно проводит дрожащими когтями Синего по своему животу. — Отсюда до сюда, окей? Только не задень его. Только не задень. Синий сейчас выглядит таким ребенком. — Стайлз... Это первый раз, когда он назвал Стайлза по имени. — Ты справишься, чувак, — говорит ему Стайлз, чувствуя, как его выламывает очередная схватка. Он на секунду зажмуривает глаза, и по щекам стекают горячие слезы. Он так сильно сжимает запястье Синего, что чувствует, как хрустят пальцы. Если бы Синий не был оборотнем, Стайлз бы, скорее всего, уже что-нибудь ему сломал. — Эй, — хрипит он, потому что вдруг кажется, что это важно знать, — как тебя зовут? — Лиам, — отвечает Синий дрожащим голосом. — Меня зовут Лиам. Ха. "Синий" подходит ему гораздо больше. *** Эта боль куда сильнее, чем та, которую Стайлз был готов вытерпеть. Не то чтобы чужие когти никогда раньше не взрезали его живот — эй, это Бейкон Хиллс, окей — но сейчас это происходит так медленно. Стайлз привык к боли, подобной коротким, обжигающим взрывам, к боли, которая вспыхивает ярко и так быстро, что осознание приходит только несколько мгновений спустя. Он привык быть тем парнем в фильмах, который ошеломленно говорит "Мы сделали это, ребята!", а потом в замешательстве смотрит вниз, только тогда понимая, что его подстрелили. Стайлз действует первым и действует быстро, оставляя своей стае и профессиональным медикам разбираться с тем, что осталось. А это — медленно. Это мучительно. Стайлз старается не отключиться: ему нужно сейчас находиться в сознании. Нужно убедиться, что Лиам знает, что делать. И он хочет увидеть лицо своего сына — хотя бы один раз. Только вот хотя бы — это ложь. Стайлз хочет увидеть его лицо больше, чем один раз. Он хочет видеть его сейчас и всегда. Он хочет знать, как его мальчик будет выглядеть, пока будет расти и когда вырастет. Хотя бы — это сделка, которую он заключает с собой и со вселенной, чтобы найти достаточно сил пережить это. Так много боли — больше, чем Лиам может вытянуть, даже несмотря на то, как сильно он старается, а потом Стайлз чувствует какое-то тошнотворное давление, все кажется совершенно неправильным, и он хочет закричать и оттолкнуть Лиама прочь, потому что нахуй такую жизнь, о чем он, черт возьми, вообще думал? Так много крови. Вероятно, более, чем достаточно, чтобы разбудить кровожадный Неметон, и Стайлз чувствует извращенную радость от того, что он истекает кровью здесь, на полу пещеры, а не на иссохших, всасывающих ее корнях пня. А потом вдруг появляется Конор, и, Господь наш Зевс всемогущий, он в фильме ужасов. Он покрыт кровью и чем-то еще, и Стайлз так потрясен, что начинает дрожать и плакать. Лиам кладет Конора ему на грудь, и Стайлз придерживает его, и — да. Да. Если это единственный момент, который он получит, Стайлз не собирается тратить его на истерику из-за количества крови. — Хэй, Конор, — шепчет он. — Хэй. Он не может перестать дрожать. Из-за холода, или потери крови, или шока, или из-за всего этого вместе взятого. Но у него на руках ребенок, и Стайлзу столько нужно ему сказать. Он хочет сказать Конору, как отчаянно его папа и Клоди хотят с ним познакомиться. Но также он хочет сказать, чтобы Конор не позволял Клоди задирать его, потому что, если он даст ей палец, она откусит руку. Он хочет сказать Конору, чтобы тот присматривал за своим папой и заставлял его смеяться, потому что у папы самый очаровательный смех в мире, и будет нечестно, если он снова станет грустить. Он укачивает Конора на своей груди так нежно, как только может. Красное личико с нахмуренным лбом и маленькими сжатыми губами — как будто он, пробыв здесь от силы две минуты, уже чем-то недоволен. Он устроит своему папочке настоящий ад. Невозможно крохотная ручка сжалась в кулачок под его подбородком, и на ней видно покрытые кровью хрупкие морщинистые пальчики. Его спина поднимается и опадает; он издает такие звуки, как будто у него икота. Он открывает глаза, но в пещере слишком темно, чтобы можно было понять, какого они цвета. Стайлз будет представлять, что они такие же, как у Дерека. — Конор, — шепчет он. Есть вещи, которые он хотел бы написать у Конора под кожей, чтобы он всегда знал их. Он хочет сказать Конору, как сильно его любит. Хочет сказать, как ему жаль, что это пара минут, а не вся жизнь. Лиам трясёт его за плечо, и Стайлзу требуется пара секунд, чтобы понять, почему. Лиам успел снять футболку и теперь пытается обернуть ей талию Стайлза. Он старается крепко ее завязать, но его руки скользкие от крови — да и чем, черт возьми, футболка может помочь? — Возьми его, — шепчет Стайлз, — пока он совсем не замерз. Температура тела у оборотней куда выше, чем у людей. С Лиамом Конор будет в порядке, если Лиам поторопится. — Почему ты... — Лиам громко сглатывает, — почему тебе не становится лучше? Потому что я человек? Идиот. — Стайлз? Ах, да, он же должен быть могущественным магом, верно? Обычная человеческая хрупкость не должна быть проблемой. — Абсолютный маггл, — шепчет он. — Что? Нет, ты же наколдовал то заклинание сна! — Лиам прижимает руки к животу Стайлза, как будто думает, что это как-то поможет. — Не я, — говорит Стайлз, и в каком-то смысле, это правда. Может ли Конор сейчас чувствовать то, что чувствует Стайлз, или его магия могла комбинироваться с инстинктом Стайлза, только пока он еще не был рожден, пока находился внутри? Но если Конор — сверхновая звезда, то для Стайлза сейчас наступает затмение. Он ничтожнее, чем ничего, и теперь он растворяется в темноте. Но это ведь победа, верно? Это лишает Неметон обещанной ему крови. Это все еще дает одному из них шанс вернуться домой. — Возьми его, — шепчет Стайлз. — Верни Конора его стае. *** Просто хотеть чего-либо недостаточно. Стайлз хочет жить. Раньше он хотел, чтобы его мама была жива. Это желание жгло его так неистово, что он должен был воспламенить весь мир, — но этого было недостаточно. Когда он был маленьким, она пела ему песню про двух котят, песню про звезды. О, спи, мой милый. Если ты захочешь звезду с неба, я достану тебе одну. Когда Стайлз был маленьким, он представлял, как берет звезду в ладони и держит между ними, и она освещает их лица. Подарок света и жизни, отданный и разделенный. То, что она могла умереть, не представлялось возможным. И до сих пор не представляется. Подобный свет не может быть потушен. Он думает, потому ли волки звучат так грустно, когда воют на луну. Он думает, просят ли они ее не уходить, не оставлять их одних в темноте. *** В тусклом зеленом свете пещеры стоит парень. — Снова ты, — бормочет Стайлз, и парень оборачивается, чтобы взглянуть на него. Стайлз удивленно моргает. Он выглядит немного не так, как в прошлый раз. Наверное, моложе, чем Стайлз знал его. Волосы грязные, нечесанные. Чувствуется что-то новое в его позе, в его искривленных губах. Или, может, Стайлз просто так быстро теряет кровь, что зрение уже начинает подводить. — Так что, — говорит парень, — ты хочешь знать, что случится дальше? Хочет ли он? Стайлз кивает. Парень зарывается пальцами в волосы. — Когда Лиам доберется до территории стаи, он завоет. Это заставит стаю бежать ему навстречу. Они сходили с ума с тех пор, как ты пропал. И что они найдут там? Омегу-изгоя, покрытого твоей кровью и держащего твоего ребенка. Что? — Это довольно жестоко, — прямо говорит парень. — Но тебе, в общем-то, было плевать, что случится с Лиамом, не так ли? — Я... — нет, ему не было плевать. Ему не плевать. Лиам, может, немного припозднился, но сейчас он помогает Стайлзу. Вся та фигня насчет вторых шансов? Стайлз был серьезен. — И все это время ты думал, что у этих стремных людей в мантиях нет ничего? Ты ошибался, — парень трясет головой. — Ты очень сильно ошибался. Ты вообще когда-нибудь задумывался, как они проникли прямо в дом стаи, чтобы забрать тебя? Неужели ты правда думаешь, что они не знают никаких способов победить оборотней? Победить альфу? Парень смеется. Это резкий, отталкивающий звук. — Зачем... — зачем он говорит это? — Они планировали это долгие годы. Убить мага на Неметоне, чтобы пробудить его. Вырезать из него ребенка. Но о чем ты не знаешь — о чем Дитон только начинает узнавать прямо сейчас — это об их ебаном графике. Неметон — очень древнее дерево. Оно стояло здесь веками. Нужно что-то более продолжительное, чем жертвоприношение, которое закончится за пару ударов сердца, чтобы заинтересовать его возможностью пробудиться, — рот парня вытягивается в тонкую линию, а уголки губ ползут вниз. Его глаза яростно вспыхивают. — Они собираются каждый месяц приносить туда твоего ребенка и пускать ему кровь, останавливаясь, только когда он будет оказываться на грани жизни и смерти. А потом сшивать его раны, засовывать ему в горло трубку и кормить через нее, чтобы он дожил до следующего месяца, и следующего, и следующего. Держать его, живого, в той холодной грязной комнате с рунами на стенах. И они собираются делать это годами, пока дерево наконец не пустит молодые ростки, и только тогда они убьют твоего ребенка. Только тогда. — Но Дерек... мой отец... — Дерек умрет! Нет. Стайлз давится судорожным рыданием. Нет. — И как ты думаешь, долго ли проживет твой отец после того, как они вырежут всю стаю? Нет, только не его отец... И не Клоди, его маленькая ворчливая девочка... — Ты врешь! — Стайлз пытается закричать, но выходит какой-то надломленный шепот. — Все умрут, — парень сужает глаза. — Все. Это не может быть правдой, потому что не могут шестеро людей — даже если они умеют читать на латыни задом наперед — победить волчью стаю, нескольких охотников, эмиссара и шерифа Бейкон Хиллс. Никаким ебаным образом. — Это гребаная хуйня, — фыркает Стайлз. — Потому что тебя на самом деле здесь нет. Потому что ты на самом деле не реален. Ты говорил, что не знаешь ответов на вопросы, на которые я сам не могу ответить! Ты просто озвучиваешь мои тупые страхи! Парень наклоняет голову, хмуря брови. — Подожди, — говорит он смягчившимся голосом. — Как ты думаешь, кто я? Стайлз непонимающе смотрит на него — и в первый раз его видит. Это не он. Очень похож на него — но не он. Парень опускается на колени и кладет руку ему на живот. И в это мгновение Стайлз понимает, что знает, кто это. Это невозможно — с каких пор жизнь Стайлза превратилась в одно лишь только невозможное? — но он знает. — Конор? — спрашивает он. *** Магия — это исполнение желаний, ничего больше. Все действительно так просто. В ночь Дня Благодарения Стайлз пожелал, чтобы стая продолжала спать и им бы не причинили вреда. А буквально только что он пожелал увидеть, каким будет Конор, когда вырастет. И все это время он хотел выжить. Большинство людей не получают то, чего хотят. Большинство людей даже не знают, что они могут это получить, — если, конечно, у них есть подходящая искра, и подходящие слова, и подходящая сила, чтобы прогнуть вселенную под свое желание. Большинство людей не знает, что магия существует, а если и знают, то не готовы рискнуть и взять что-то у вселенной, которая, если и подчинится их желанию, может попросить взамен то, что будет невозможно отдать. Большинство людей не могут управлять магией — это мудреная штука, текучая штука, состоящая из переменных столь запутанных и сложных, что они похожи на переплетающиеся корни древнего дерева. Большинство людей недостаточно сильны, недостаточно умны, недостаточно смелы. Большинство людей — не Конор Стилински-Хейл. *** Стайлз не спрашивает, как Конор оказался здесь. Не спрашивает, как он его излечивает. Не спрашивает ничего. Он просто обнимает этого паренька — костлявого, хрупкого подростка — и крепко прижимает к себе. — Я люблю тебя, — говорит он. — Я так сильно тебя люблю. Мы с папой оба любим тебя. Плечи Конора дрожат под его руками, и Стайлз не хочет знать, сколько страданий он пережил. — Мне так жаль. Мне так ужасно жаль. Я верну тебя, — говорит Стайлз. — Я убью этих ублюдков, и больше никто никогда не причинит тебе боль. — Сделай все правильно, тата, — говорит ему Конор прерывистым голосом, — и ни у кого из них не будет и шанса. Зеленый свет медленно испаряется из темной пещеры, пока у Стайлза в руках не остается одна пустота. *** Стайлз Стилински бегает с волками. Но не так быстро, как сами волки, и это отстойно. Кроме того, ему все еще немного плохо, и голова слегка кружится. Но есть и плюсы: его кишки больше не торчат наружу. Так что нахуй головокружение, недомогание и холод. У Стайлза есть будущее, которое нужно изменить. Он идет к Неметону. Он снова может чувствовать его: легкое покалывание на краю сознания. Он собирается сделать это. Он собирается всех спасти. Он, блядь, это сделает. Кровь стынет в его жилах, когда он слышит волчий вой. Лиам. Стайлз продолжает бежать.