Правила не для нас

Эвен сидел на кушетке своего двора. Повсюду бегала ребятня: кто-то гонял мяч, кто-то играл в догонялки. На лавке сидели все те же бабушки, обсуждая день и свои бытовые дела. Где-то тайком, озираясь по сторонам с прищуренными глазами, пробегали подростки более старшего возраста, возможно, как Исак. Вспомнив его, парень непроизвольно улыбнулся. Солнце жарило не так сильно, как в последние дни этой недели. На коже оставались ощущения, будто кто-то приложил огонь к ней: щипало, места жарило горячими прикосновениями. На его коленях располагался роман великой Агаты Кристи, которую Эвен обожал всем сердцем и душой. В легком переплете был раскрыт "Печальный кипарис"*, а его листы веял тихий ветерок, пробуждая. Придерживая нужную страницу большим пальцем, Эвен вглядывался куда-то вдаль, не имея точного ориентира, а в его голове крутился только эпилог книги, будто пластинка раз за разом включаясь.

Уходи, улетай, смерть! Где печальный стоит кипарис, Дай мне в землю спокойно лечь! И тогда, о мой дух, испарись! Пусть ветки тиса обовьют Мой саван. С любимой смерть я разделю Как славу.

К сожалению это, иль, может, к счастью, но Эвен воспринимал смерть не как своего противника, не как страх, который караулит тебя на каждом шагу жизни, нет. Он воспринимал ее с уважением, достоинством, принимал как само собой составляющее эту же жизнь. Тема смерти не была жуткой, страшной или пугающей — она была тем, о чем он думал не так много, но часто. Ноги стучали по воздуху ритм какой-то песни из трактира, которую не так давно отпевал младший. Парню хотелось плясать, петь песни, рисовать, создавать что-то новое, думать о нынешнем и об Исаке. И всего этого хотелось сразу. Руки временами начинало трясти, и Эвен пытался изо всех сил контролировать себя. Он учился многим вещам по несколько лет, и поэтому у него подобное получалось почти всегда. Иногда бывали исключения, которые он усердно прятал далеко в своем сознании, но бывали казусы. Казусы, которые и он не мог контролировать. Казалось, будто все крики детей на площадке утихли. Утихли и нудные голоса бабушек, шум от крупных компаний. Утих даже шелест веток на дереве, утихли и его мысли. Эвен прикрыл глаза, пытаясь совладать с собой. Кровь била в висках, стуча по голове, как по барабану. Звук в голове нарастал и нарастал, а потом будто раз! — и нет его. Тишина...Появлялись первые звуки: около него, будто приближаясь, образовывался тихий шорох обуви по земле. Ветер мимолетно пролетал мимо ушей, взъерошивая волосы. А он сидел с закрытыми глазами, слушая этот шорох, словно музыку Бетховена. И тут шорох остановился. Тепло излучалось с этого тела, передавая его Эвену. И он открыл глаза, поднимая их на обеспокоенного Исака. Он прикрыл лоб ладошкой, чтобы уберечь глаза от солнца, а к Эвену вновь приходили чувства. Вот был слышен и крик, и бубнеж, и шум. А этот ангел стоял перед ним, такой невинный и неопороченный, словно дитя. Переступает с пятки на носок, при этом держит лицо серьезного и взрослого парня. Еще бы, через неделю, как-никак, восемнадцатилетие. Его взгляд прямолинеен, точен. Такой взгляд вызывает мурашки по спине, образует холодок. Эвен сглатывает слюну, улыбаясь. А Исак будто бы и сдувается: напряженные плечи опускаются, суровость во взгляде пропадает, а лицо расслабленно, лучится улыбкой. — Я думал, ты боишься этого места, — прервал тишину Нейшейм, похлопывая рукой на место рядом с собой. Младший покорно садится, болтая ногами по воздуху. — Просто хотелось поговорить с тобой, — Исак продолжал смотреть точно в глаза. Их разделяла книга Эвена, и младший взглянул на нее, ухмыляясь. Подобрав ее в свои руки, он мельком пролистал страницы, хмыкая. — Что-то не так? — скорее насмешливо, а не обидчиво, спросил старший. Он наблюдал за парнем, ощущая, как внутри все буквально вскипает. — Прочел ее года три назад, хорошая книга. Одолжишь? — Он перевел свой взгляд с книги на взрослого юношу, лицо которого было покрыто мелкой утренней щетиной. — Хочешь погулять? — На все полностью согласен, — хлопнув себя по коленям, Эвен встал, протягивая руку для парня. Быстро подорвав его от кушетки, он повел его вперед, обхватывая его предплечье стальной хваткой. Исак хмурится от неприятных ощущений, но ничего не говорит.

***

Ветер будто волной обволакивает их тела, когда они, разгоняя скорость, врезаются в его потоки. Качели вздымались то вверх, то вниз, а от этого ощущения внутри будто все переворачивалось наизнанку. Но им было хорошо, возможно, даже как-то весело. Трава с шумом проходило через их ботинки, когда они тормозили ногами об землю. Грудь каждого вздымалась выше, чем обычно из-за смеха и шуточного соревнования "кто кого перегонит". Исак, напоследок взглянув на проигравшего, залился веселым смехом, не удерживаясь на ногах. Падая на перекошенные колени, он начинает смеяться еще больше. Эвен широко улыбается и плюхается на траву рядом с парнем. — Ты же понимаешь, что наши штаны теперь почти не отстирать? — с задорством спрашивает Исак, изогнув бровь. — Я знаю одно средство... — Даже слышать не хочу! — Исак закрывает ладошкой рот Эвена, округлив глаза и улыбаясь. Эвен закатил глаза, прикусывая ладонь с внутренней стороны. — Ну так, — Эвен закинул руки за голову, падая всем корпусом назад, — есть какие-нибудь планы на сегодня, помимо вечной работы? — Может, посидим у тебя? — он держал вес, облокотившись на одну руку. Закусив нижнюю губу, парень непринужденно взглянул на старшего. Эвен кивнул. Покрутив головой по сторонам, где никого не было, кроме них самих, он, поднимаясь, размазано чмокнул парня в губы, подавая затем руку злому, но покрасневшему юнцу.

***

Эвен готовил кофе, который теперь был любимым напитком Исака за последнее время. Сам Исак расхаживал по комнате старшего, вглядываясь в название книг и стенгазет. Их вкусы часто расходились каждый в своих направлениях, но некоторые книги из арсенала Эвена Исак уже читал. Ему на глаза попалась коричневая папка в самодельном переплете, из которой торчали уголки различных бумаг. Их структура была разной: от бумаг об оплате, которые считались особенно чистыми, до желтоватых газетных листовок. Исака всегда учили не лезть в чужие дела, отец особо об этом заботился в воспитании сына. Но Исак, будто забыв обо всех остережениях и ругательств папы, когда он чересчур тонко интересовался его личными делами, которые тому не стоит знать, потянулся пальцами к этой самой папке, аккуратно подставляя руку под книги рядом с ней, чтобы те не свалились. Прогнувшись спиной к дверному проему, он убедился, что Эвен еще долго останется на кухне, а, значит, у него есть время. Парень чувствовал себя маленьким шкодником, который пытается заглушить свою заинтересованность тем, что просто может взять и проверить. От такого ему было не совсем приятно перед Эвеном и самим собой. Но было уже поздно: страница папки была откинута влево, открывая вид на тысячи бумажек с заметками, вырезки из газет, объявления и прочие мелочи. Быстро пробежав по ним взглядом, Исак как-то огорченно вздохнул, не находя в них ничего интересного. слегка откидывая их пальцами, чтобы разглядеть то, что было под ними спрятано, он так же ничего не нашел. Тут его взору представился клочок газеты с фотографией мужчин в костюмах и масках, которые сползли вниз к шее. У всех них лица были суровы и непроницаемы, хоть их и скручивали доблестные органы охраны в свою опеку. Вглядываться в лица Исак не стал, а начал бегло читать содержание статьи. В ней, черным по белому было написано об очередной задержанной группировке мафии, которую долго не могли разыскать. Честь, победа, презрение к преступникам, благодарность за отвагу расследовательской группы — все это было в данной статье, как и в каждой, которую вы прочитаете, взяв утренний выпуск. Было откровенно скучно, а подробности скрыты. Да и информация, думаете, будет правдива? Ни капли. Вскинув голову ко входу, Вальтерсен вновь убедился, что он находится в комнате один, а мотивы песни, которую напевал Эвен, находились далеко от него. Он выдохнул и вернулся к интересному клочку бумажки. Мужчины были различны, а их взгляды, отведенные точно на камеру, вызывали неприятные мурашки. И тут сердце сделало кульбит. Причем такой резкий, болезненный. Чуть поодаль от всех вели двух молодых и крепких парней. У них единственных не были одернуты маски, продолжали все так же закрывать пол лица до глаз. Но глаза одного из них он отчетливо узнавал. Они прожигали в нем дыру, заставляли смутиться и ужаснуться. Может быть, он перепутал? Да нет же, он не мог их перепутать ни с чьими другими. Это точно были голубые глаза Эвена, его Эвена, который прямо сейчас готовил для них кофе. С замиранием в сердце он опустил глаза ниже фотографии, где текстом поменьше было напечатано: "1943 год. Участники группы были арестованы до решения Суда. Предположительно, Джордан Нилс, Филипп Гордан и Томас Никольски(1, 2 и 3 номер) получат срок от двух до восьми лет лишения свободы, а Микаэль Букхар и Эвен Нейшейм (4 и 5) условного срока от двух до трех лет..." Дальше читать Исак не мог. Некий скользкий страх пробежал по коже, забрался внутрь творить свои зловещие делишки, омерзительно хохоча. И...как это все воспринимать? Сердце не хотело слушаться: билось так сильно и больно. Свист напеваемой песни начал перемещаться от кухни до спальни, и Исак резко отреагировал, успев захлопнуть лишь саму папку. Пару листов оттуда, конечно, вывалилось на пол от такой взбучки, но было уже поздно. Эвен резко притих. Исак перевел на него взгляд, облизав пересохшие губы. Глаза старшего были распахнуты, как и рот в немом вопросе или недоговоренной фразе. Кашлянув, Эвен пробежал глазами с папки на Исака и обратно. — И зачем, кхм...Зачем ты это взял? — Эвен оторвался с места и подошел к нему. Исак вздрогнул, увидев некую ярость в его голосе. Он чувствовал себя очень пристыженным, и от этого ему было крайне некомфортно. — Ты прости, я не хотел...—Исак хмурился, приводя в порядок все те бумажки, что хранились там. Он стоял, словно камень, ощущая себя отвратительно, — Правда, прости. Эвен страдальчески вздохнул, проводя рукой по лицу. Он вовсе не злился, на самом деле; скорее был напуган тем, что младший увидел такие подробности его прежней жизни, о которой, к слову, знать не стоило. Шариться в чужом грязном белье крайне неправильно, но Эвен заглушал тревогу в себе, хватаясь за растерянность Исака, как за последний маленький тростник, который в последний момент обязательно спасет твою душонку. — Это...— Эвен устало прикрыл глаза, потирая шею от затылка, — это кое-что из того, чем я занимался раньше, понимаешь? — Не оправдывайся передо мной, я сам виноват, извини, — поспешно добавил Исак, закусывая губу. Его щеки буквально горели от приливающей к ним крови, и он готов был провалиться под землю прямо на этом месте. Конечно же, его это интересовало и интриговало. Конечно же, ему было страшно, что он еще многого не знает об Нейшейме. Его это даже пугало. Пугало то, чем же еще он мог заниматься в те времена, чем жил, дышал, радовался? Почему он решил закончить с мафией? Хотя да, глупый вопрос, и так же понятно... Но а что, если это все несло за собой сильные потери? Что если, у него были неприятности? Исак вздохнул, понимая, что, скорее всего, старший ему об этом и не расскажет, не поведует о том, что с ним было раньше во всех красках и подробностях. Нет, ничего подобного. Исак это хорошо понимал и даже немного обижался, но так, формально. Это не давило на него со всех сторон, не давило где-то в груди. Это ощущение, мелкий осадок просто был и на него можно было закрыть глаза. — Гм-м, кофе? — Эвен бросил на него взгляд искоса, скромно улыбаясь. Некоторое напряжение все же оставалось, но его можно было легко исправить, к чему и стремился парень. Детский шутливый крик с улицы резко донесся из окна, и они оба хмыкнули. Исак ободряюще посмотрел на него, кидая злосчастную папку на полку. — Ага, кофе.