***
Я помню, как составляла один незатейливый список, пока пребывала в Японии, согласно которому я должна провести некоторое расследование… Изначально он выглядел таким образом:
Узнать, где сейчас находится Ким Тэхен
Что он делал на самом деле в Японии
Для чего я понадобилась ему
Куда пропал Пак Чимин
Кто все эти парни, которые жили с Тэхеном в том доме
Как этот парень связан с моим братом
С какой целью со мной жил Пак Чимин
Узнать, как там ЁнМин
Проверить связи между Ким Тэхеном и Мин Юнги
Узнать подельника Мин Юнги
На данный момент,
а это почти август, список выглядит так:
Узнать, где сейчас находится Ким Тэхен
Что он делал на самом деле в Японии
Для чего я понадобилась ему
Куда пропал Пак Чимин
Кто все эти парни, которые жили с Тэхеном в том доме
Как этот парень связан с моим братом
С какой целью со мной жил Пак Чимин
Узнать, как там ЁнМин
Проверить связи между Ким Тэхеном и Мин Юнги
Узнать подельника Мин Юнги
«Узнать, где сейчас Ким Тэхен?»/ «Что он делала на самом деле в Японии?»
Ну… сейчас он где-то рядом со мной. Точнее он въехал в свой дом, в котором до этого я прожила добрых 2 года. Но на данный момент мы как-то не особо контактируем. У нас начался новый этап неприязни друг к другу. Я совершенно не виню его за это. У него есть все основания недолюбливать меня. И даже несмотря на то, что между нами произошло в тот день на кухне… Это всего лишь минутная слабость — минутное желание взять ситуацию под контроль. А так, каждый новый день — очередной плевок в лицо. И чем дальше, чем увереннее становятся плевки. Я стараюсь не обращать на это внимания, гну свою линию дальше, раздражая его самолюбие своим противным характером.
«Для чего я понадобилась ему?»
Ну здесь тоже нет ничего сложного. Я действительно отошла под его руководство. Теперь он — мой кукловод, мой начальник и мой руководитель. Что бы он ни сказал — я подчиняюсь и повинуюсь. Хоть на луну полететь — я обязана это сделать мгновенно. Я терпеть не могу этот его командный тон, когда он сидит в своем кабинете, широко расставив ноги, смотря на меня снизу-вверх, как на муху на стекле. Это — его типичная поза
«самца». В такие моменты мною обуяет желание врезать со всей силы по яйцам и выстрелить в голову с максимально короткого расстояния, заставив мозги разлететься по всей комнате.
Вокруг него крутятся кучи и кучи баб, которую он может, не прилагая усилий, заставить прислуживать ему. Он — тот тип людей, который: знает цену своей красоте, умеет пользоваться ею, хорошо владеет языком, умело уговаривая собеседницу, которой уже можно вызывать неотложку от его похотливого взгляда и грязных фраз, которые, лично у меня, вызывают только рвотный рефлекс. Этот
Казанова знает, что именно, и в какой момент сказать, как все правильно подать и завуалировать. Его оружия — красота, ум, находчивость и деньги. Много денег. До отвращения много денег.
«Куда пропал Пак Чимин»? — все просто! Он всего-навсего собрал свои вещи и отправился домой, где провел свое детство и юность. Он навещал свою старшую сестру, и заодно увиделся с его маленьким Ангелом. Сейчас можно выдохнуть с более-менее спокойным сердцем — у него все налаживается, у сестры рецидив не наблюдается, а милая ЧжиЕн вот-вот уже пойдет в школу, и ее жизнь будет в разы лучше, чем прежде.
После той сцены в доме моего детства, мы изредка пересекаемся, и только киваем головами, чисто из вежливости. Я не помню, чтобы мы разговаривали или хотя бы просто перекидывались парой-тройкой фраз. Мне все еще больно думать о том, как подло я поступила с бедным Чимином. Но и с другой стороны — он ведь сам хотел ясности в наших отношениях. Мне не нравилась роль его личной
«щетки для обуви» и
«подстилки» в том огромном доме. Я ждала его как собачка, выполняла все, что он хочет, как он пожелает.
А тот момент, когда в моей жизни снова появляется Тэхен, все еще больше запутывается, но становится немного интереснее жить. И как итог — я постепенно сближаюсь с Тэхеном, а Чимин уходит на второй план.
Но… я все еще
подстилка и щетка для обуви… Мы все еще друг для друга соперники и даже чужаки. Как бы сильно нас не тянуло прошлое, как бы сильно оно нас ни связывало, есть что-то такое, что отталкивает нас по разным полюсам. Может, это чувство какой-то повторной ошибки, или, может, наши чувства настолько сильны и горячи, что мы боимся подойти, боимся обжечься. Но эти чувства спят где-то глубоко внутри,
они все еще спят, но все слышат и слегка шевелятся.
«Узнать подельника Мин Юнги». Я очень тщательно работаю над этим вопросом. И, как итог, выясняю, что этот засранец связан с моим двоюродным братом,
Чон Хосоком, который любезно согласился помочь мне в моих делах. Смерть моего родного брата неплохо потрепала и его, разгорячив непростую натуру, вывернув все чувства и Демонов наизнанку.
Даже несмотря на то, что мой братец занимается отвратительными вещами, буквально купаясь в деньгах, делает меня совершенно бессильной, снова мелкой букашкой на ветровом стекле. Но я продолжаю поддерживать с ним отношения, постепенно ковыряясь в делах
ИнКвана. Я сама немного удивлена, что Хосок помогает в этом деле с не меньшим рвением, чем у меня, ибо это затрагивает и его сферу деятельности. Я терпеливо отношусь к его, как таковой,
«работе», постоянно говоря себе, что с ним никогда такого не случится. Слишком много боли происходит в моей жизни.
…
Помещение, куда я сейчас смотрю через круглое окно, напоминающее иллюминатор, создает ощущение
мира иного — белые стены, белый пол, и каждый предмет в разы светлее, чем выстиранная и накрахмаленная рубашка постельного тона.
Мимо меня проходят два санитара, мягко открывают дверь и выводят оттуда полупрозрачную, как рисовая бумага, девушку, на лице которой не выражено ничего, кроме вселенского безразличия. На ней светло-голубая одежда, выглядящая как набор для сна. Ее волосы вымыты, аккуратно расчесаны и слегка поблескивают в искусственном свете ламп. Когда она выходит, я чувствую запах земляники и подснежников. Это ее любимые запахи. Она могла запихнуть землянику куда угодно — хоть в суп! А подснежники у нее стояли чуть ли не в каждом углу комнаты, лежали в сумочке… духи с этим ароматом, освежители воздуха, саше и прочее… Иногда я просто сходила с ума от этих ароматов. На каждый раз, когда я встречаю его, мои воспоминания возвращаются к прекрасному лицу ЁнМин, ее милой и дружелюбной улыбке, ее странным и немного детским размышлениям. Мы ровесницы — но ее жизнь была с нотками корицы и сахара, а моя приправлена самыми острыми специями, вперемешку с лезвиями.
Она движется словно приведение — я совершенно не слышу ее шагов, я не слышу ничего, кроме собственного бешеного сердцебиения и тяжелого дыхания. Кажется, что тишина, в которой я нахожусь, душит меня, выворачивает, заставляет кричать от невидимой боли. Эти ощущения могут быть сравнимы только с ощущениями пребывания
в камере сенсорной депривации, когда все органы чувств словно отключаются, и в тебе нет ничего, кроме диких галлюцинаций и расщепления личности.
Я следую за ними, также тихо и бесшумно, как двигаются они, стараясь не нарушить драгоценную тишину. Мне показалось, что она даже не заметила, что я нахожусь рядом с ней. Что я стояла и наблюдала через то маленькое окошечко почти час. Она просто безжизненно смотрела куда-то в одну точку, изредка моргая и роняя ледяные слезы на такие же холодные простыни.
Моя первая галлюцинация начинается с того, когда я вижу ее… Передо мной совершенно другой человек: волосы уже не такие черные, как раньше, они словно потеряли цвет, став цвета
золы, глаза, казалось,
выцвели, поменяв оттенок на светло-коричневый, ее силуэт буквально
«высох», оставляя при себе только кости, обтянутые серой полупрозрачной кожей. Я совершенно не могу идентифицировать ее с прежней ЁнМин, я не помню такую, я совершенно не знаю ее.
Второе пришествие галлюцинации настигает меня в большой общей комнате, где такие, как она, проводят их свободное время и встречаются с близким окружением, под четким присмотром ротой санитаров, медсестер и делегацией профессиональных врачей.
Это частная клиника, которую не так просто найти в интернете, навигатор ее попросту не знает. На карте это место никак не отмечено, так как этот объект строго приватный, и находится под присмотром всех правовых структур. Это место дорожит своей репутацией и держит марку. Здесь можно получить самую лучшую медицинскую помощь, написав в чеке приятную сумму с пятью нулями, и в долларах, естественно. Тебя там просто оторвут с руками и ногами, но при этом ты получишь самое качественное лечение самыми лучшими препаратами, пройдешь обследование, с применением только самого лучшего оборудования и самых последних и передовых технологий.
Я каждый раз задаюсь этим вопросом, когда узнаю что-то новое об этом комплексе: вылечат от всех недугов, поправят здоровье в санатории, вправят мозги, вернут к жизни в прямом смысле слова и соберут по кусочкам, да еще и присмотрят за давно ненужными стариками. Здесь никто никогда не останется без внимания. Несмотря на то, что это медицинский комплекс, который больше похож на пансионат, здесь не чувствуется холодности от персонала. Хоть оно и понятно, что медсестры, санитары и прочие получают неплохую сумму за их работу, они приветливы и дружелюбны. Они выбирали
«людей», а не тех, кто работает только за деньги.
…
Я ставлю стул в уголку комнаты и сажусь около окна. Сегодня необыкновенно жарко. Июль, к своему завершению, на удивление сильно разгорячился и прогрел местный воздух до 35 градусов.
Кондиционеры здесь почти не работают, только если слегка, чтобы не застудить и без того несчастных и замученных пациентов, которых всячески пытаются привести в чувства. Я кладу руку на невысокий подоконник и подпираю кулаком подбородок. С самого утра я чувствую, как внизу живота завязываются тугие узлы, все время держа меня в напряжении. И этот узел разрезает мои внутренности в тот момент, когда за стол к ЁнМин присоединяется невысокий парень, с которым у меня не самые хорошие отношения с тех пор, как ее выкинули из машины… всю побитую и грязну, всю в крови и шрамах, бросили в самый противный дождливый день, прямо на пороге дома господина Чхве, его жены и Тэхена. Рядом с ними находилось еще около десятка или двух каких-то людей, часть охраны, менеджер, прислуга и прочие.
И какой же нужно быть
тварью, чтобы просто сидеть в машине и наблюдать за этим зрелищем. Я помню, как их лица исказились гримасой боли и злости. Отец подлетает к своей дочери, прямо в пижаме и босиком, когда лили ледяные октябрьские дожди, был почти ноябрь. Он бережно берет ее на руки и несет в дом, по пути что-то крича. Его менеджер немедленно суетится и начинает набирать номер. Через мгновение и он скрывается в доме. Мать падает на колени и начинает плакать навзрыд. Я не смогу понять, что такое боль… такая боль… материнская боль… Я прекрасно помню лицо разъяренного Тэхена, когда он выходит в дождь и открывает дверь машины, вытащив за шкирку до безумия спокойного Хосока.
Тэхен делает первый удар, парень падает в грязь и остается сидеть в этой черной жиже, даже не поднимая голову. Наверняка он что-то знает, он чувствует свою вину и четко понимает, что заслуживает этого. Огненно-оранжевые волосы мгновенно меняют оттенок, становясь цвета мокрой ржавчины, такой же едкой, как этот мерзкий поступок. Шатен рычит и пинает Хосока. Тот через несколько мгновений
поднимается, но
не поднимает головы. Я вижу, как он стискивает свои зубы, сдерживая горькие слезы.
В этот момент открывается дверь с другой стороны, и, словно прислужник Дьявола, подходит Мин Юнги, с ног до головы в черном. Он касается плеча Тэхена и сжимает его. Тот будто роняет свое лицо и закрывает его руками. Хосок и Юнги начинают ему что-то говорит, но кажется, что шатен их совершенно не понимает. Он поглощен своими собственными мыслями и собственным горем, которое засасывает его и режет как горячий нож масло.
В этот момент ощущается, что все это происходит именно со мной…все, абсолютно все, словно вся тяжесть мира падает мне на плечи, приказывая двигаться против часовой стрелки. И я, словно ишак, кручу это чертово колесо, чтобы перемолоть всю эту дрянь, чтобы очистить свою голову.
Их тела совершенно не двигаются, кроме их рта и глаз. Они что-то отчаянно пытаются ему объяснить… разъяснить, сказать правду. Парень иногда кивает головой, но все еще глотает горько-соленые слезы. Проходит еще несколько минут, подъезжает еще несколько машин, из них буквально вылетают люди в белых халат, несколько человек в голубой форме с носилками и еще кто-то… Я не могу различить, мои глаза застилают слезы…
Сегодня весь мир плачет с нами, он кричит, он просит о помощи, но никто этого не видит и не хочет слышать.
ЁнМин увозит белая машина, а мать, отец и менеджер садятся в другую и следуют за ними.
Трое парней все так и стоят под проливным дождем, давным-давно промокшие до нитки. Потом шатен поднимает голову и заходит в дом. Хосок и Юнги тихо идут за ним. Несколько человек из охраны остается снаружи, часть поднимается с парнями. А я же, все еще сидя в машине, тихо глотаю слезы и ищу себе оправдания, почему я так и не вышла…
До того момента, пока я не помнила, кто такой Ким Тэхен, я совершенно не осознавала, что происходило около дома мистера Чхве… теперь же я смотрю на эту ситуацию под совершенно другим углом, под правильным углом. Я нашла еще один кусочек
пазла.
Как оказалось, Тэхен прилетел в Корею только для того, чтобы увидеть сестру, и потом снова вернуться в Японию… Что он и сделал на следующее утро. Боль, которую он о сих пор испытывает, невозможно описать словами, нельзя описать даже сотнями и тысячами предложений. Это боль, которая не проходит…
это клеймо…
Теперь я с уверенностью могу сказать, что эти трое ни в чем не виноваты. Они — те самые невинные жертвы, куклы, в руках умного, расчетливого и хитрого кукловода… Он никогда не показывает лицо, он говорит образами, лицами других людей, через несколько посредников, чтобы никто его не нашел. Никто… даже те, кто чуть ли не с самых соплей варится в этом кошмаре и пытке…
Машина, в которой я сижу, трогается с места. Мы едем совершенно непонятно куда, но мне действительно все равно после увиденного, мне совершенно наплевать…
— Вот, что бывает с теми, кто сует свой длинный нос не в свои дела, — говорит голос, от которого меня буквально выворачивает наружу. Мне хочется прямо сейчас содрать с себя кожу и выбросить ее, лишь бы не слышать этот шипящий и противнейший тон на свете. — А теперь вали отсюда, мелкая сучка… И, если ты еще раз полезешь туда, где тебе совершенно не рады, я порежу тебя на салат и сжарю на гриле. Я еще не пробовал человечинки, конечно, но полагаю, что ты окажешься очень вкусной. Как видишь, здесь — страдают все… Это мое последнее предупреждение. Это дело — не для тебя. Займись лучше вязанием или готовкой. Это мой тебе совет…
Я практически выползаю из машины в холодную дождливую ночь и остаюсь в темноте наедине со своими мыслями. Из-за того, что меня закрутила пучина грязных дел, связанных с моим братом, я связалась с местным наркодельцом. Явно не от хорошей жизни. Я втерлась в доверие, нашла свои лазейки и помощников, которые «нарывали» для меня некоторую информацию. Но прознав, что я занимаюсь
«крысятничеством», мне мягко намекают, что если я сейчас же не уйду, со мной случится нечто подобное, что случилось с ЁнМин…
Я роняю слезу на подоконник и на мгновение закрываю глаза. Я снова возвращаюсь в реальный мир, но каждый день, каждую минуту меня буквально одолевает новая порция старых, ранее спрятанных от самой себя, воспоминаний. На меня совершенно никто не обращает внимания. Я — словно пылинка в воздухе, которая кружит с остальными пылинками в этом вальсе на свету.
За столом все еще сидят двое — ЁнМин и Юнги… Он одет в цветную рубашку и джинсовые шорты, его кепка и телефон лежит на столе… Я первый раз вижу его таким… домашним. Девушка слегка улыбается и что-то говорит. Парень улыбается ей в ответ и протягивает к ней руки. Она широко раскрывает глаза и смотрит на собеседника, не моргая… и вдруг она начинает отчаянно шевелить губами, повторяя одно и то же слово.
Я внимательно смотрю за этой немой сценой. Я пытаюсь понять, что она говорит, но, когда до меня доходит, о чем идет речь, ответ на мой вопрос появляется в дверях и медленно подходит к столу. Девушка подскакивает с места, и стул с грохотом падает на пол. Никто на это не обращает внимания, так как это обычное дело в данном месте. Парень крепко обнимает девушку и целует ее в макушку. Ее тоненькие ручки мертвой хваткой впиваются в его сильную смуглую руку, даря чувство надежности.
Я роняю вторую слезу и обессиленно кладу голову на подоконник. У меня совершенно не остается сил ни на что:
ни на то, чтобы держать голову на весу,
ни на то, чтобы нормально соображать,
ни на то, чтобы пытаться сдерживать свои слезы. Моя стойкость и терпение больше на работают на меня, моя стена постепенно разваливается, она рассыпается. Скоро от нее останется один лишь пепел.
Хосок все еще крепко держит девушку в объятиях и гладит по голове, пока та плачет навзрыд и что-то бормочет на непонятном языке. Он всячески старается ее успокоить, но, видимо, это бесполезно… Она молчала больше 2-х лет, не роняя ни слова. И вот настал тот момент, когда невозможно держать себя в руках и хочется все рассказать. Каждую деталь, каждый нюанс, каждую минуту и каждое мгновение хочется буквально выговорить, кричать об этом…
Мне слишком больно на это смотреть, больно наблюдать за тем, что сейчас здесь происходит. ЁнМин роняет горькие слезы, Хосок держит ее в объятиях и сам не может удержаться от переизбытка эмоций… Даже тот самый Мин Юнги, обычно хладнокровный и до злости неэмоциональный, стоит с опущенной головой и потирает глаза. Персонал незаметно наблюдает за ними, и не дай Бог что-то случится, и девушка сорвется — к ней тогда больше никого не пустят. Даже меня, ту, которая каждые две недели, в воскресенье, посещает этот корпус и просто наблюдает за ней со стороны. Я не могу к ней подойти, меня гложет чувство и злости на саму себя… Я бессильна, я совершенно бессильна и никак не могу помочь ей — ни морально, ни физически, ни материально. Я совершенно никчемная… Я — самое последнее существо на этой планете, с которым стоит вообще иметь ей дело…
Теперь…
«Господи, как же я раньше ошибалась. Я ненавидела их всех… Но они оказались ни в чем не виноваты. Они выполняли самую отвратительную, самую поганую работу. Тот, кто приказал сделать такую подлость — самая последняя задница на земле, самый гнусный кусок неблагодарного дерьма, для которого люди — это просто товар, просто тряпки, которые поносил, порезал и вытираешь пол…»
Обо всей этой истории я узнала совершенно недавно — от Хосока. Я никогда не видела столько боли в глазах, как в тот день. Он был дождливый, прямо как тогда… Мы сидели в уютном кафе и пили малиновый чай. Его рассказ в прямом смысле уничтожил меня, избил без кулаков, сжег без огня. Столько боли в голове я даже от собственной матери не слышала. Я вышла из кафе абсолютно опустошенная. У меня устойчивое желание упасть перед ней, сложиться пополам и молиться, молиться до тех пор, пока ноги не замлеют, пока не пересохнет во рту, а голова не загудит от боли.
Снова возвращаясь в реальность, я мягко, словно перышко, поднимаюсь со своего места и направляюсь к выходу. Я стараюсь сделать это как можно более незаметно… И, мне кажется, что прекрасно получается, но, когда я уже стою буквально в дверях, до моих ушей доносится собственное имя.
—
Элли-я, — негромкий голос разбивает тишину, вонзая все осколки мне в спину. Я стою как вкопанная, боясь даже выдохнуть.
«Так вот почему меня так называют, потому что ЁнМин начала… Моя маленькая ЁнМин…» Взяв все мужество в руки я поворачиваюсь и встречаюсь с ее бледным взглядом… Но сейчас я замечаю в них жизнь, она еще холодная, но она есть, и она борется за собственное существование.
В этот самый момент я чувствую, что все мои силы вылетают из меня, они покидают мое тело также быстро, как подкашиваются мои ноги. Я не выдерживаю и падаю на колени. Я совершенно не понимаю, что сейчас творится во мне.
Я — пуста… пуста, как заброшенный бассейн спортивного комплекса,
пуста, как мои несбывшиеся надежды и мечты…
пуста, как моя собственная сущность…
—
ЁнМин, — еле шепчу я. Чувствую, как слезы градом катятся по моим щекам, ощущаю их горечь и соль, когда они касаются моих губ, стекая по ним, капая на отполированный до блеска пол. Я сгибаюсь пополам, вытягиваю руки вперед и кладу голову на пол. Мне стыдно за свое бессилие, стыдно за саму себя, стыдно за то, что я такая неблагодарная…
В этот момент моего горячего плеча касается маленькая холодная ручка и бережно сжимает кожу.
— Я знаю, как ты любишь меня, я знаю, сколько раз ты посетила меня за все это время, я прекрасно осведомлена, что ты делаешь, когда пребываешь тут. То, что ты сделала, и подняло меня на ноги. Если бы не ты — я бы на самом деле сошла с ума. Никогда не вини себя, я не позволю больше этому случиться… Поднимайся с колен, я хочу угостить тебя
земляничным чаем…
