Удург

Пятью годами позже

— Ты же знаешь, будь моя воля, ты бы вообще осталась здесь. — Ага. Вышла бы замуж за одонга и шла за ним куда стада повернут. Спасибо, добрый менху. — Ну почему сразу за одонга? — А за кого? — Саран поднимает голову от своего шитья, удивленно смотрит на Исидора. — За тебя? Ты меня не возьмешь, менху не может взять первой женой женщину из Уклада, а второй я сама не пойду. За горожанина какого, чтобы ходить по камням и есть столичный хлеб? — Ну, булки тебе очень даже понравились. — Ты тему не меняй, — фыркает, снова голову опускает, стежки ложатся один к одному. — Я дочь Невесты, дочери Невесты, и кровь моя — кровь Степи, и танец мой — голос Степи. И я буду танцевать, и там, где пройдет мой танец, Степь даст невиданный урожай. Семь лет, и еще семь, и еще семь. Я рожу семь дочерей, и каждая из них будет танцевать для Степи, и тогда я исполню свой долг, как ты исполняешь свой, исцеляя людей. — Знаю я. Просто может же мне быть обидно, что я теперь долго еще тебя не увижу? — Так приходи и посмотри. Что ворчишь, как будто дорог степных не знаешь? А как надумаешь — может, от тебя будет одна из дочерей моих, кто знает? Исидор старательно смотрит в небо. Одна из дочерей, как же! — А могла бы и не одна. — Не могла бы, глупый менху. Нельзя тебе меня в жены, сам знаешь. Ты как дедушка Шего — он тоже госпожу уже сколько лет любит, а жениться так и не женился. Первой женой взять её не осмелился, а второй она не пошла. И я к тебе второй не пойду. Госпожа Лэгжин танцевала для Степи двадцать лет и еще год, и говорят, что шесть из её дочерей рождены от одного мужчины, что для Невесты трав — дело немыслимое. Если бы разрешал закон дочерям Невест уходить в семью отца, род Бешечей, и без того многочисленный, числил бы в своих рядах шестерых красавиц-плясуний, а еще одну, среднюю из семи, своей называли бы Бурахи. Ну, так говорят, конечно. Госпожа тайны свои блюдет, и имен не открывает. У дедушки Шего было три жены — двух он уже пережил — и двенадцать детей. Говорят, он хоть и любил свою травяную плясунью, а когда подошел срок, отпустил её без раздумий. Исидор свою Саран даже не любит — не пытался её целовать, не дарил подарков со смыслом, и даже лег в первый раз не с ней. Просто обидно, что уходит в Степь маленький друг, который рядом был в самые тяжелые времена, и улыбкой делал их чуть-чуть лучше. — Ты не грусти. Вот женишься, обо мне и думать забудешь. Других забот будет по горло, а если нет — приходи, найдешь… — Не женюсь я. Ну, то есть, на Нире не женюсь, она меня не любит, да и я её не люблю. С чего ты в голову себе вбила… — Рассказать? Ты никому не скажешь, что я выдала? Исидор хмурится, смотрит ожидающе. — Что выдала? Давай, говори уже. — Ладно. Точно не выдашь? Клянись. — Да что ж там… — он разрезает пальцы ножом, касается земли. — Никому не скажу и даже понять не дам, что ты мне сейчас скажешь, тайну буду хранить, как хранят родовые секреты. — Ну, о родовых секретах и речь. Помнишь, ты в первый раз пришел, когда всю ночь кости вправлял? Госпожа тогда не тебя ждала, дедушку Шего. И рассказала ему о тебе, а он и говорит — чтобы тебя Оюны не сманили, надо самим взяться. — Ну, это я знаю. Все ж таки не совсем дурак. — Вот. И дедушка решил, что госпожа будет тебя учить, ну это ты и сам знаешь. А она только посмеялась над ним, мол, куда ей, плясунье, тебя учить мужским знаниям. Она, мол, только плясать и научит. А он ей и говорит, что это он ей будет все рассказывать, а она тебе передавать. Потому что сам он тебя взять в ученики не может, потому что другие разозлятся. А потом я подслушала случайно… — Погоди, я сам расскажу, — Исидор поднимает руку. — Ты случайно подслушала, как они обсуждали, что меня хорошо бы женить на одной из Бешечей. И что у дедушки Шего есть младшая дочь подходящего возраста. А потом тебе госпожа Лэгжин рассказала их с дедушкой историю, чтобы ты и сама поняла, что я на тебе не женюсь, и мне это донесла, потому что я сам дурак и не пойму, если не разъяснить в подробностях. Так? — Ну, ты все знаешь, а зачем тогда дурачка играл? — надувает губы, отворачивается. — Я теперь все знаю. Ну, дедушка Шего, молодец. Хитро придумал — хитро и честно. Не отвертишься. — Ты что, обиделся? — Саран даже шитье откладывает. — Серьезно? — Да какое там. Он меня научил, она меня защитила, и ни дружбу, ни помощь никто мне силой не вталкивал — я сам все взял, благодарил и еще просил. Вот, настал час долги отдавать. — Правильно. Потому что не исполнивший долг — можно сказать, и не человек вообще. Так госпожа говорит. Исидор смотрит на руки Саран, на её шитье: нити из жестких стеблей твири, игла из кости быка, и ритуальное платье почти готово. Скоро она закончит свою работу и уйдет в Степь, а ему останется только пойти и жениться на дочери дедушки Бешеча. Он оставляет свою подругу заканчивать наряд, а сам выходит из ночлежки. Конечно, внутри стало полегче: старшина Крюк добился того, чтобы доски просмолили и вообще обработали, и часть лестниц заменили пологими скатами, так что и Червям удобнее ходить, и грузы легче таскать. Да и снаружи все еще не май месяц, и деревянные стены с заткнутыми и засмоленными дырами хоть немного, но держат тепло. Конец марта, земля едва-едва просыпается, но уже скоро солнцестояние, а потом первые танцы Невест, вывод стад на выпас, весенние праздники, объявление свадеб… да чтоб их всех стукнуло и перекосило, ну не хочет он жениться на Нире! Он вообще не хочет жениться, и про всякое «должен» тоже не хочет, не может, знать не желает. Какое тут «продолжать род», когда его одного чуть не порвали на много маленьких Бурахов, и вот, потихонечку удалось установить свою относительно независимую позицию… Как же! По сонному Горхону плавно сдвигаются льдины. Течения почти нет, но скоро снег растает, вольется в болота, те наполнят водой притоки, и Горхон взревет, станет широким, полноводным и опасным — ненадолго. Пока он ждет. Исидор тоже ждет — и не понимает, чего. *** Предчувствие приходит в ночи, когда в ровный и спокойный сон входит, сворачивая в кольцо все его линии, старый Рага. — Вставай уже, — смотрит хмуро, опирается на посох, и голос его звучит глухо, как из-под огромной толщи земли. — Вставай и иди. Может быть, успеешь. Исидор хочет спросить — куда? зачем? Но Раги уже нет, сна тоже нет, есть темная пустота, в которой разгорается темное, яростное пламя. Он вскакивает, одевается наспех, выбегает из дома, прихватив только сумку с лекарствами и бинтами. Где-то далеко пламя разгорается, он бежит, но знает, что не успеет. Город спит — спит слишком крепко, слишком спокойно, словно укрыт огромным одеялом, словно напился снотворным весь и сразу, и даже фонари не горят — поэтому очень, очень скоро Исидор понимает, что бежать можно на свет. На далекое темное зарево. Яблони горят. Из самого сердца земли полыхнуло ослепительное, злое, гневное, и пламя охватило деревья единой волной, быстрее вздоха. Они ведь только просыпались, под первым весенним солнцем едва начали тянуться к теплу, и жизненные соки бежали лишь немного быстрее, они готовились проснуться и плодоносить, и пламя охватило их, уже проснувшихся, уже осознающих, и оно пожирало их медленно, давая почувствовать каждое мгновение… Исидор остановился, невидящими глазами глядя на пожарище, чувствуя, как отзываются в нем крики застигнутых врасплох, запертых в деревянных телах духов. Это не был просто сад, понимает он с какой-то смешной обидой. Это был дом для десятков, сотен духов, призванных сюда колдуном, привязанных, дававших ему силу и питавшихся его силой. А вот и он сам. Негромкое «ох» — и внезапно пустое лицо. Неподвижное, замершее, странно-спокойное, колдун делает шаг к горящему саду, спотыкается, роняет трость, падает на колени. Языки пламени пляшут на его лице, кровавые отблески складываются в линии священных тавро, и взгляд его становится бессмысленным, а лицо — пустым. Колдун поднимается. Поворачивается спиной к Горхону — Исидор на мгновение вздрагивает от ужаса, ведь он здесь, и его как раз логично заподозрить в поджоге, но взгляд колдуна пуст, и он просто идет вперед, не реагируя ни на что. Это странно, Исидор уже тянется пальцами к его плечу, как вдруг замечает там, в танцующем пламени, тонкую девичью фигурку. Невеста пляшет среди пламени и деревьев, у нее тонкие руки и длинные-длинные волосы, и из всех травяных плясуний это — единственная, которая важна. Он кричит её имя. Он бросается вперед, не думая ни о чем — и вламывается под ветви горящих деревьев. Умирающие духи тянутся к нему, шепчут, плачут, жалуются, касаются его одежды и волос, им плохо, им страшно, их привезли сюда, их заставили быть здесь, они не умели дышать этим воздухом, эта земля им чужая, но они держались друг друга, и голоса духов степи отзывались в них, и они перестали быть одинокими, они учились и становились другими, и изменяли мир вокруг, и должны были стать настоящими, а он словно в лабиринте оказался — куда ни бросишь взгляд, отовсюду тянутся руки, отовсюду плачут, стонут, просят, умоляют, зовут, и всюду умирают, а он идет, разыскивая среди обреченных одну, еще живую. — Стой. Дед Рага стоит, прямой, высокий и страшный. Вокруг него нет пламени. Вокруг него ничего нет, кроме холодной, мертвой пустоты, и Исидор не может не остановиться. Деревья плачут. Саран где-то там, танцует в этом огненном аду… — Здесь никого нет, глупец, — дед говорит словно бьет. — Твоя женщина спит дома. Ты видел другую, да и та танцует не здесь. Эти чары брошены не на тебя. На границе южных болот, к югу от Боен, танцует госпожа Лэгжин. Исидор видит чужими глазами, видением, но сердце все равно замирает у него в груди, потому что её бессловесный напев — музыка самой Степи, холодная и прекрасная, и каждый шаг босых ног по ледяной корке на рыхлом снегу заставляет осенние травы просыпаться, тянуться навстречу. Госпожа изрезала свои руки и ноги символами тавро, и кровь тяжелыми алыми каплями падает на землю при каждом её движении. Её ритуальное платье не скрывает тело и не защищает от холода, и она прекрасна так, как может быть прекрасна служительница Бодхо. И она несет смерть. — У них получится, — говорит Исидор, провожая видение зачарованным взглядом. — Получится то, что не получилось у тебя. — Нет, — отвечает Рага Бурах. — Потому что ты их остановишь. — Но ты же сам… — начинает Исидор, но рядом уже никого нет, только ревущее пламя и умирающие деревья. Он все еще помнит, где выход, а сгорающие духи теперь словно бы сдерживают себя, позволяя ему выбраться из пылающего лабиринта. Окна Горнов сияют ледяным пламенем, внутри горят и взрываются звезды, но колдун ушел, и трость валяется на брусчатке, и белый свет из окон сталкивается с алым светом пожара. Он хочет дать себе время подумать: что-то вроде «колдун умрет — и хорошо», «Уклад выберется из ночлежки и сбросит с себя необходимость тяжело, отчаянно работать ради чужого обогащения», «никаких больше осквернений» — но он уже хватает с земли трость, уже бросается бежать вниз по улице, мимо спящих домов и спящих людей. — Хорошо, что ты пришел, — говорит Ирмик. Он стоит на дамбе, Исидор — на мосту. Где-то на востоке танцует госпожа Лэгжин, и медленно, с каждым шагом все больше запутываясь в чужих чарах, идет к своей смерти колдун Симон Каин. — Остановись. Не завидуй, Исидор, у тебя были все шансы. Теперь на дочери дедушки Шего женюсь я, а тебе останутся его внучки. Род Бешечей вберет в себя Оюнов и Бурахов, и никто не будет нам возражать. Через меня моя семья обретет славу и… — …Власть, — повторяет Исидор звук в звук. Ирмик стоит красиво, тут не поспоришь, но своей силы у него что у котенка, а заемная сила нужна сейчас дедушке Шего самому. С дамбы еще нужно спуститься, а Исидору по прямой, через Почку, через новый сквер, перепрыгнуть забор и прыгнуть в реку. Там — выбраться у заводов и вперед, к Вратам Скорби, а до них на полпути — к кургану. — Исидор, — говорит Ирмик, и голос у него тревожный. — Не делай глупостей. Мы — Уклад, мы одно, а это существо — наш враг. Просто послушай, остановись, тебе просто нужно сейчас ничего не делать. Ну ладно, если хочешь, я уступлю Ниру, будешь старшим, только не надо глупить. Мы без пяти минут братья. Ирмик говорит так страстно, что на краткий миг Исидор в самом деле видит, как это будет. Дедушка Шего, большая семья, Уклад под единым началом, и даже Мангызы больше не поднимут ропота, потому что будут знать свое место. Взамен умерших — новые братья, духи Степи, и со смертью колдуна начнет на глазах разрушаться город, как карточный домик, как игрушка неловкого ребенка. Хорошая картина, но в ней нет места для людей, спящих в Почке, в Створках, для младших колдунов в Каменном дворе, для молодого Ольгимского, для городских рабочих, для их жен и детей. Все, что было создано за полтора века, умрет в мучениях, и над когда-то разрозненным Укладом возьмет власть Шего Бешеч, а потом сын его и сын сына его… Исидор разворачивается, выдыхает — и бежит вперед. Брусчатка, лестница, сквер. Ирмик кричит чужим голосом, оказывается почему-то совсем-совсем близко, но спотыкается: непривычная сила тащит его вперед по инерции, тело не слушается, и хотя выигрыш по времени ничтожен, Исидор успевает перемахнуть через забор и с разбегу рухнуть в покрытую льдом Жилку. Он потом поймет, что холодно и больно, сейчас тело еще помнит жар горящего сада, а еще сейчас просто нет времени ни на что: если опоздать, возможности переиграть не будет. Ирмик свернул — побежит по железной дороге, так что есть шанс оторваться, нужно просто выбраться на берег и не поскользнуться, и бежать вперед, через забор и между цехами, и вперед, отчаянно отыгрывая каждую, каждую секунду. Картина внезапно отдаляется, все видно как будто со стороны — вот госпожа Лэгжин танцует, кровавый след стелется за ней, входит в землю, а за ним выходят ростки черной твири. Вот дедушка Шего, руки, плечи и торс испещрены ритуальными тавро, кровь сочится, а в руке лежит удэй — тонкая кость, больше похожая на длинный нож. Вот Симон Каин, на спокойном лице все еще пляшут священными символами отблески пожара, манят, ведут за собой. Он идет спокойно, отполированные ботинки проваливаются через снег в подмерзшую глину. А вот Ирмик — бежит наперерез, слишком быстрый, пьяный чужой, заемной силой, тоже изукрашенный фигурными порезами. Все они стянуты воедино — Исидор понимает, не успевая испугаться, что линии их судеб натянуты, дрожат, переплетаются, что он их видит и видит, как затягивается узел. Госпожа танцует. Курган старого Раги горит изнутри, и кровь Шего Бешеча тревожит то, что происходит под землей, заставляет просыпаться, поднимать голову — и все-таки ей не хватает силы. Старый Рага был Бурахом, и Исидор здесь только ради этого: пролить свою кровь над курганом, позволить расколоться земле и завершить то… что-то… Ирмик влетает в него с размаху, бьет под ребра, сбивает с ног, хохочет. Считает себя воином. Исидор не воин. Ему больно, он замерз, зол и напуган, но это не имеет значения. Он не режет на себе священные символы, достав для этого древнее сокровище своих дедов и прадедов — нет. Просто полоснуть острым клювом на набалдашнике трости по ладони, чтобы открылась кровь, а потом просто перехватить занесенную для удара руку. Рана на рану, кровь перемешивается, линии дрожат и гудят, через «шкуру» на запястье Ирмика кровь Исидора соединяет их самой древней связью, и от этого жутко и странно, словно все внутренности огромная рука хватает, перекручивает и ставит на место. — Женись на ком хочешь, Кровный, — шипит Исидор, заламывая Ирмику руку, заставляя опуститься на колено. — Но на моем пути не стой. Посмеешь подняться — убью. Может быть — наверняка — сейчас он слабее. Но Ирмик труслив. Он не посмеет проверить — не посмеет встать на пути того, кто говорит уверенно, только и всего. Не будет сейчас рядом ни дедушки Шего, ни госпожи Лэгжин, чтобы ободрить его, чтобы снова вдохнуть в него жажду боя. Исидор отходит на шаг — и бросается бежать. Курган уже видно. С ироничной аккуратностью Симон Каин развязывает шейный платок, расстегивает пуговицы на рубашке, открывая шею, встает на колени перед каменным алтарем. Исидор уже бежит наверх по ступеням, но знает, что не успеет, что может только смотреть, как плавно — с той же ироничной аккуратностью — дедушка Шего поднимает удэй, берет колдуна за волосы, прижимает острое костяное лезвие к его шее. — Вот и все, — говорит он, но это голос госпожи Лэгжин, женский голос, а мужской звучит издалека, снизу, отовсюду, и это крик «Сейчас», крик Раги Бураха, и Исидор в ярости бьет кулаком в землю, потому что не успеет сделать ничего. Куда-то в сторону отлетает трость, и он только хочет потянуться за ней, как понимает, что что-то не так. Земля берет его за руку, держит его ладонь, вбирает в себя, и словно крошечные пасти впиваются в края раны, не позволяя им сойтись. Исидор не орет в голос только потому, что дыхание перехватывает: кровь хлещет из ладони так, как и из сердца не должна бы. Это больно, просто и безыскусно больно, но еще боль здесь и сейчас не важна. Рага Бурах стоит на своем собственном кургане, голой рукой держит удэй Бешеча, ухмыляется страшной и злой ухмылкой. — Ты заигрался, Шего, — говорит он обычным, живым голосом. — И наломал порядком дров. Хватит. Пальцы дедушки Шего разжимаются, отпуская колдуна, и тот падает изломанной куклой, сползает по склону кургана: совершенно неуместного цвета — фиолетовый, что ли? — сюртук, смуглая кожа, серебряные волосы, так странно сливающиеся цветом со снегом. Исидор смотрит. Он не хочет смотреть на то, как решают судьбу города его мертвый дед и живой учитель. Он чувствует себя обманутым и использованным и хочет просто сидеть, даже не пытаясь выдернуть руку, и смотреть на этого чужого человека. — Ты потому и оказался здесь, что вышел против него, — Шего Бешеч говорит медленно, голос у него теперь и мужской, и женский, словно он един в двух ипостасях. — Так дай закончить начатое. — Цыц, — Рага качает головой с какой-то мрачной безнадежностью. — Власти захотел. Старый дурак Бурах пошел и умер, а как время прошло, старый дурак Бешеч и решил — что зря пропадать идее? Теперь, когда стены возведены, а народ успокоен, самое время избавиться от врага и самому власть в свои руки взять. Цыц! Я не спрашивать тебя пришел. — Ты мертв, — говорит голос мужчины и голос женщины. — Ты мертв, Бурах, и в смерть ты вернешься. И заберешь с собой сперва этого нарушителя законов, а потом и своего щенка. — Это неправда. Исидор чуть не подпрыгивает, потому что вот чего-чего, а голоса из-за плеча он никак не ждал. Это не дед Рага. Это вообще не человек — так шепчут травы, так поет река, и так, оказывается, говорят степные духи. Узкая ладонь ложится на его плечо, еще одна гладит его волосы, еще одна — там, под землей, сплетает свои пальцы с его. — Потерпи. Мы не дадим тебя в обиду. Пусть они говорят, исход уже предрешен. Дух поддерживает его за плечи. Исидор пытается сдвинуться чуть ближе к колдуну: не может разглядеть, успел ли Шего хоть что-то сделать, нужна ли помощь. Дух смеется, помогает удержать равновесие, но руку из подземных тисков не отпускает. — Пора, — говорит дед Рага. — Ты прав. В смерть я вернусь, и в этот раз вернусь навсегда. И свое заберу, в этом ты прав тоже. Он оборачивается, смотрит вниз, на весь простор южной Степи, на вьющуюся в танце легкую фигурку. Исидор не видит, но знает, как бледнеет дедушка Шего, как в единый миг слетает злоба с его лица, смытая страхом, как движутся его губы, не смея произнести вслух — «нет!», один раз, а потом снова и снова. — Она отдала свою кровь ритуалу. Моему кургану отдала, Шего. Вы ведь не думали, что я вернусь. Думали, старый дурак Рага пал, как падали все до него, и когда я грозил вам в ночи — это были лишь игры Степи, и когда я по имени тебя звал — это твоя память шутки играла? Так вот, Шего Бешеч, не было у меня иной цели, кроме благополучия Уклада, и не было за мной предательства или лжи. Степь забрала меня, но мертвым я стану только теперь, и стану не один, старый друг Шего. А ты живи. Как хочешь — так и живи. Рага поворачивает голову, и Исидор знает, что должен посмотреть ему в глаза. Как тогда, в круге, когда дед был обречен, а они все ошибались. Хочется сказать, что они ошибались, хочется просить прощения, благодарить, ругаться, почему ты не взял меня с собой, почему я должен остаться один, почему все они грызутся за власть? — Прощай, — говорит Рага Бурах, Исидор кивает, и холодная пустота разделяет их. В этот раз навсегда. Далеко в степи танец госпожи Лэгжин прерывается стремительно. Болото раскрывается под её ногами, и там, где еще мгновение назад легкая, стремительная фигурка воздевала руки к звездам, теперь тихая, едва дымящаяся заводь. И тишина. *** Исидор не знает, сколько времени просидел, глядя перед собой. Наверное, долго: когда он наконец поднимает голову, далеко за Бойнями брезжит рассвет. Дедушка Шего лежит у алтаря лицом вниз — когда-то, какое-то время назад, он перестал плакать, потом перестал скулить и сейчас просто лежит, и мир вокруг него — сплетение из боли и одиночества. Исидор проползает пару шагов и оказывается рядом с колдуном… Нет, неправильно. Шего Бешеч больше не «дедушка», Симон Каин больше не «Колдун», слова пустились вскачь, и какие-то значения потерялись, а какие-то нашлись. Духи рады помочь ему, пусть даже просьба и не высказана вслух. Они обнимают, касаются, они отгораживают от снега и ледяного ветра, и Исидор может просто сидеть. Опирается рукой на землю рядом с головой Каина, чтобы немного прикрыть его еще и от чужой силы: духам городской волшебник не по душе, и Исидор уверен, что это отношение будет взаимно, но пока что иначе никак. У него не хватит сил подняться. По совести, если бы не поддержка духов, он бы умер здесь от холода и кровопотери. Нужно дождаться, пока их найдут или пока Каин откроет глаза и решит эту проблему как-нибудь еще. Есть риск, что Бешеч все-таки придет в себя и попытается довести начатое до конца. Есть шанс, что Ирмик, даже лишившись заемной силы, все же отважится подняться на курган и хотя бы увидеть, к чему привели его труды. Надо бы тревожиться — но по совести, так нет сил. Потом. Все потом. — Я все еще жив? — спрашивает Каин с недоумением. Открывает глаза — серые, с темной полосой по краю радужки — и смотрит, щурится. — Ты — да, — Исидор пожимает плечами как-то совсем без эмоций. Ему холодно и хочется спать. — Я видел… Старший Бешеч. И старший Бурах. Твой дед спас меня, так ведь? — Мой дед спас Уклад. Уходил в землю, потому что хотел спасти от тебя — а оказалось, что спасать надо было от своих же. Он хотел бы злиться. Раньше даже и сказать чужаку, что между главами семей раздор, было бы немыслимо, но так то раньше. Исидор не чувствует больше того «мы», которым так гордился, впервые стоя среди старших, стоя на погребении старого Раги. «Мы» думали о том, как половчее использовать чужую неудачу, как не потерять и даже приобрести от нее. «Мы» этой ночью сожгли сотню живых духов, чтобы получить себе побольше власти, пока другие «мы» ждали и молчали: одни — потому что в доле, другие — потому что не в силах были помешать. Симон Каин, при всех своих недостатках, абсолютно точно не эти самые «мы». — Он спас меня потому, что ты сюда пришел, так ведь? — Симон садится, задевает руку Исидора плечом, смотрит виновато — а толку от его виноватых взглядов? Да, больно, просто жутко больно, что скрывать? И духи, почуяв, что проснулась чужая и вредная им сила, бросаются врассыпную, оставляя его наедине с холодом и усталостью. — Так, — кивает он. А смысл спорить? В ушах шумит, голова идет кругом, пальцы словно пробивает тысячей маленьких иголок. — Почему ты пришел? — Симон встает, делает пару шагов, поднимает свою трость. Застегивает пуговицы. Поправляет шейный платок. — Еще волосы, — говорит Исидор. — В крови. Вытри, а то будет нелепо. — Спасибо. Так почему ты пришел? — Потому что я умею спасать жизни. А яблони выращивать не умею. За всем этим должна скрываться более глубокая мысль, но у него сейчас просто нет сил: холод касается его сердца, морозные узоры растекаются по векам изнутри, но он не теряет сознание, до последнего упрямо фокусируя взгляд на том, как Симон Каин поправляет запонки. *** — Бурах. Значит, жив и здоров? Это уже было однажды, ведь так? Уже шел вот так Ирмик, а рядом с ним Мангыз, и Агнешка, а теперь вот еще братья-Оюны, и Надай с маленьким сыном на руках. Когда им было по пятнадцать, спор можно было разрешить ночным побегом в Степь. Сейчас, через десять лет, все намного сложнее. — Что молчишь? — Ирмик скалится. — При этих достойных свидетелях подтвердишь ли, что готов против меня выйти в Круг Суок? Или спрячешься за болезнью? Исидор бы не против спрятаться, честно говоря. Он не хочет убивать, он совсем не хочет убивать, даже глупого слабого Ирмика, но сейчас выбора не будет. Не хочешь опозориться — иди. Лей кровь во славу Суок. — Пойдем, раз так ты решил, — он устало пожимает плечами. — Спасибо еще, что в Круг, а не в подворотню. — За оскорбление, нанесенное моей семье, — начинает Ирмик, но Исидор отворачивается и машет ему рукой, делая приглашающий жест. — Суок рассудит, Оюн, кто кого оскорбил и кто кого предал. Побереги дыхание. Выйдешь живым — тогда и болтай. В воздухе висит напряжение, словно перед грозой, и Исидору не нужно оборачиваться, чтобы понимать расклад сил. Мангызы стоят грозно, но на деле понимают, что провал Бешеча спас их от потери силы. Оюны-старшие уже смирились с тем, что Ирмик свое отыграл, и теперь будут довольны любым исходом, лишь бы формально честь семьи сохранить. Крюк один и держится в стороне, Бешечей же нет вовсе. Кто бы ни вышел из Круга, возражений не будет. По большому счету, поединок не нужен — был бы, если бы Ирмик не трепался направо и налево о том, что именно произошло ночью на кургане. Круг очерчен у стены Боен, и наблюдатели из людей Уклада окружают его во множестве. Интересно, что они знают о произошедшем? Животным чутьем наверняка осознали опасность, но знают ли, от кого она исходила, кого стоит благодарить? Тщеславие все это. Суета. Суок разберется. Исидор скидывает рубашку, разувается, входит в круг и идет медленно, разминая плечи. Это не обязательно, и по мартовскому утру — еще и холодно, но так Ирмик будет принужден ответить тем же, а у него спину и руки чуть не в два слоя покрывают едва поджившие тавро, что теперь — символ позора. Если ритуал проведен правильно, кожа срастается в тот же час, и на теле Исидора не осталось ни единого шрама, а вот Ирмик… остается в рубашке. Глупый. — Перед Суок, перед лицом Степи… — начинает он, но Исидор поворачивается, смотрит ему в глаза и молчит. Сейчас. Больше не о чем говорить, и толпа словно очень, очень далеко. Как дед когда-то. Если оступиться — умрешь, если ошибиться — умрешь, бой будет насмерть. Насмерть: с ясноглазым парнем, другом детства. Насмерть: Ирмик, ты сам понимаешь? Готов бить, бить и бить, пока кровь не хлынет, пока перед тобой не останется изломанная, пустая оболочка того, с кем ты когда-то вместе ходил за травами к ближним стоянкам? Глупый, слабый Ирмик. Исидор делает приглашающий жест, позволяя ему нападать. Ухмыляется. Линии гудят, звенят, перекручиваются, Ирмик боится, накручивает себя, и от этого боится еще сильнее. Делает шаг, оступается, восстанавливает равновесие — Исидор не спешит пользоваться моментом. Наблюдает. Ждет. — Ну, что же ты? — цедит Ирмик сквозь сжатые зубы. Исидор молчит. Смотрит, как противника начинает мелко потряхивать, как он забывает об опасности, заносит кулак и с ревом бежит вперед. Молчит. А потом отступает в сторону и принимает на кулак несущегося Ирмика — как раз под ребро. Тело останавливается, плечи и ноги продолжают движение вперед, а торс отбрасывает назад, Ирмик изворачивается и бьет локтем, не целясь, но удар выходит смазанным. Он уклоняется, перехватывает этот самый локоть, тянет на себя — не получается, Ирмик тяжелее, и руку вырывает легко — Исидор едва успевает отпустить, чтобы самому не свалиться. Шаги по кругу. Он не помнит, куда надо смотреть в бою насмерть, и смотрит в глаза. Голубые, чистые как небо глаза Ирмика, в которых испуганный мальчишка все уступает и уступает место дикому, бешеному зверю. Ему больно и страшно, он еще помнит, что единственный путь к жизни — путь по трупу, и он сделает все, все… мгновение, встреча взглядов, понимание — а потом удар, от которого Исидор падает, отлетает к ограждению, сам не понимая, куда пришлось, болит все, а перед глазами танцует Дочка Ночи и её звезды. Еще удар — ногой под ребро, и вот это Ирмик зря, потому что за ногу получается дернуть, и просто вовремя перехватить. Он падает с глухим стуком, и Исидор перекатывается, подтягивает себя руками, переворачивается и бьет — по лицу должен был промазать, должен был, но точно что-то натянулось, задрожало, всхлипнуло, и удар пришелся как надо — в глазницу, так что внутри брызнула, нарушила свой ход кровь, и что-то под землей натянулось снова, и теперь острее, злее, иначе. Ирмик еще пытался что-то всхлипывать, но руки его не поднялись, и Исидор перевалился через него, оперся о землю и ударил по лицу — сильно, ломая нос, заставляя пролиться кровь. И еще. И еще. И еще. И это было тяжело — тяжелый физический труд, и он не представлял себе, сколько сил в самом деле уйдет, чтобы забить человека насмерть. С кулачищами Ирмика было бы легче, но у Исидора руки травника, ими убивать просто неудобно. Ирмик хрипит. Открыл глаза — один залит кровью и бессмысленно смотрит в небо, но второй все такой же голубой, чистый и человеческий. Глаза человека, который сейчас умрет. Сейчас будет убит. — Прости, — шепнул Исидор. — Не так. Он знал Линии, и знал, как закончить это быстро. Он знал, кто он, и зачем вошел в круг. Просто забыл в азарте драки. Но это была не драка, и если не ради чести Суок — то зачем он вошел в этот круг? Окровавленными руками Исидор рвет на Ирмике рубашку — тавро кровоточат, все сразу, причиняя ему видимые страдания. — Прости, — повторяет он, а потом его руки входят в плоть, проходят через нее, разрывают, и кровь уходит в землю, и в Круге остается лишь пустое, неподвижное тело. — Прости, — кажется, других слов нет. Он поднимается, пошатываясь. Встречается глазами с Симоном. Не удивляется. Толпа расходится, и где-то там, среди них, довольно ворчащих, уходят и Мангыз, и Надай, и все остальные, кто окончательно понял сегодня, что Суок сказала свое слово, и что Бурах уже давно не «младший». Он идет к своему дому, Симон Каин идет рядом, и на мнение по этому поводу разнообразных детей Уклада сейчас, давайте честно, наплевать. В молчании они доходят до дома, в молчании заходят внутрь. Линии не дрожат. Ничто вообще не дрожит, мир словно застыл, и это тишина природы перед грозой. Страшно и холодно. — Я сожалею о его смерти. — В который раз ты входишь в этот дом, чтобы сказать, что сожалеешь? — Исидор отходит подальше, чтобы не ударить, поддавшись порыву. — Ты сожалел о моих братьях, ты сожалел о моем отце, ты сожалеешь о моем друге. Сколько в тебе жалости, Симон Каин, на всех хватит! — В тебе говорит злость. — С чего бы ей молчать? Разве не ты всему виной? Разве не ты ведешь наш город к будущему столь светлому, что на него и не взглянуть толком? Разве не ты загнал Уклад в ночлежку, ютиться как муравьев? Разве не ты, наконец, знал обо всех этих чертовых бунтах — знал и молчал? Ждал, пока мы сами перережем друг друга? Дождался! Доволен? — он не отворачивается, хотя по лицу уже текут злые слезы. Нельзя плакать, нельзя оскорблять смерть своими слезами, но сколько еще он потеряет перед тем, как эта ненасытная пасть наконец захлопнется? Сколько — и кого? — В этот дом тебе больше не ходить со скорбью, чародей! У меня их больше нет, никого больше нет, не о ком скорбеть, слышишь… Симон делает шаг вперед. Стук каблуков, стук трости об пол, а потом — разливается озером тишина. А, вот оно как: Симон не человек, он сияющая звезда, он дождь из холодного серебра, и Исидор сейчас словно стоит один посреди океана, и вокруг только бескрайнее серебряное ничто, и это ничто страдает и скорбит вместе с ним. — Я слышу тебя, друг мой, — на его плечи ложатся ладони, тонкие пальцы, тонкая кожа перчаток, прохладное прикосновение и перезвон серебра. — И за каждую каплю их крови я разделяю твою скорбь. Ты проклинаешь меня за их смерти. — Нет. — Губы его едва шевелятся, но не говорить нельзя. И лгать нельзя. Исидор опускает голову, прижимается лбом к прохладной ткани, и слезы продолжают течь. — Твоей вины нет. Была бы, я мог бы ненавидеть. Ненависть — это пламя, она поддерживает жизнь. А я теперь не знаю, зачем мне жить. Был бы ты человеком, была бы месть, но ты ведь даже не человек. — Что? — голос звучит приглушенно, задушенно, и серебристое сияние вокруг Симона колышется, меркнет, тревожится. — Что ты сказал? Почему отказываешь мне в праве называться человеком, наглец? — Потому что ты не он. Исидор поднимает голову и смотрит в глаза Симону, читая в них ответы. — Ты был человеком. А потом перестал им быть. Вот здесь, — его пальцы касаются лба Симона. — Здесь Линии сливаются, как и должно быть. И здесь. А здесь, — вверх, от узла сплетения на животе туда, где должно быть сердце. — Здесь линии должны встретиться третий раз. А у тебя они разорваны, и вместо них звезда. Почему ты говоришь так, как будто не знаешь? — Признаться, я недооценил ваше колдовство, степняк, — Симон хочет отступить, но сдерживается, по нему видно, его холодное недовольство волнами течет по комнате, сливается с любопытством, ожиданием, надеждой и тоской. — Что еще ты знаешь? — Она хотела, чтобы ты жил, — он слышит свой голос словно из самого глубокого колодца. — Она не знала, что умеет быть чудом, просто хотела, чтобы ты жил. — Довольно! — Каин отступает на шаг. Исидор хочет спросить, но горло словно сдавленно — то ли слезами, то ли чужим, полным тоски присутствием. — Это может узнать любой из вас? — Это никому из них не важно, — он берет с полки бутыль настоя и пьет из горла. Легчает. — Ты им не интересен. Городской чародей — и этого довольно. — А тебе, значит, интересен? — Симон протягивает руку, берет бутылку и тоже пьет. — Отчего так? — Ты умеешь выращивать яблони. И Уклад тоже выращиваешь, ровно так же. Сейчас он уже пустил новые корни, только здесь, только в этом городе, но эти корни сильны. Вернуться к старому можно всегда, но где оно, это старое? Кочевать по две семьи, забивать быков на продажу другим семьям и умирать от простых ран? Здесь, в этом городе ты создаешь что-то большее. Не просто загоняешь людей в темноту, чтобы они на тебя работали, хотя все думают именно так. Уклад учится быть рядом с городом и через это сам становится больше и сильнее. — Странные слова для того, кто… — Кто только что убил своего друга? — боль отдается где-то внутри — и уходит. — Странные. А еще для того, кто убил своего наставника. Госпожа ведь мертва из-за того, что я пришел на курган. И дедушка мертв. — Шего Бешеч вполне себе жив. Я видел его. — Жив. Безвреден. Слаб. Опустошен. Что еще тебе сказать? От такой жизни — легче быть мертвым. Он ничего не сможет больше сделать. — Хорошо. Мертв. А я жив. Их взгляды встречаются. Исидор коротко усмехается, чувствуя внутри странную бурю из одиночества, потерянности, ноющей боли и странной силы, торжества, даже самодовольства. Он в одно мгновение бесконечно силен и безнадежно слаб, раздавлен, и вместе с тем возвышается над бедами, торжествуя. Странно. Наверное, это эффект присутствия Симона: мир тает и кажется подвластным любому жесту. Бери и сплетай события как пожелаешь, бери и делай мир таким, каким хочешь его видеть, исцеляй его раны, помогай ему расти, он будет покорен как глина. Руки просто горят, невыносимо оставаться на месте, чувствуя эту чудовищную силу, он должен действовать, должен пустить её в ход. — Кто ты? — говорит Симон Каин, не отпуская его взглядом своих пугающих серых глаз. — Что ты будешь делать теперь? — То же, что и всегда, — Исидор усмехается снова. — Лечить. Помогать. Делать так, чтобы они жили лучше. Я менху или кто? И вслед за Симоном вокруг него усмехается весь мир — теплым серым пламенем.