Удург

Пятью годами позже

— Теперь все будет хорошо. Дайте ему полежать пару дней, а потом можно возвращаться к стадам. Только не начинай сразу бегать, — Исидор улыбается, глядя на недовольное лицо молодого пастуха. Этот побежит, еще как побежит, ему еще своих догонять. Повезло, что не перелом, хотя этому что — и на шине бы поскакал, какое там «спокойно». — Я могу еще чем-то помочь? Настоятель отрицательно качает головой, потом отступает на шаг и жестом указывает Исидору дорогу к выходу. Надеется, что просить не потребуется — Исидор старше, более опытен и пользуется в стенах Термитника безоговорочным уважением как старший в роду и как целитель, всегда проходящий по тесным клетушкам с помощью и утешением, не забывающий о нуждах простых людей Уклада и не рвущийся к власти. Ему доверяют, и он оправдывает оказанное доверие день за днем, год за годом. А вот теперь Настоятель зачем-то хочет, чтобы он ушел. — Лыська, — червь дергает его за рукав. — Лыську забыли. — Точно. Спасибо, друг. Провожать не надо, я найду, — он кивает Настоятелю, а тот поводит головой, то ли огорченный, то ли довольный. Опять какие-то игры. Они никогда не кончаются, не здесь, не перед источником жизни и благополучия для всего города. Каждый хочет кусочек власти над Проектом Быков, хоть одно слово, хоть один жест, но решающий судьбу Боен и Термитника, и вечно тянется танец за власть и ужасно мешает просто работать. Чей ставленник — да чья вообще идея этот Настоятель? Вроде как он муж госпожи Орше, почтенной плясуньи, что присматривает за Термитником сейчас, но там, где ей Уклад окажет почет и уважение, его терпят и не более того. Исидор отодвигает его с дороги и поднимается наверх: червь Лыська, существо редкостно талантливое, умудрился сломать себе со смещением обе ноги, переходя из строящегося корпуса в новый. Лежит теперь на верхнем этаже в коридоре, на мешках. Уже почти месяц лежит, от тоски чуть не околел, зато положил глаз на хорошенькую Невесту из местных учениц. — Хо! — улыбается всей пастью. — Менху! Сними доски с ног, жениться пойду! — А может, и сниму, — Исидор возвращает улыбку и опускается на колени рядом с кучей тряпья и очень довольным Лыськой на ней. — Давно ли лежишь, друг мой невезучий, напомни-ка? — Три раза по десять, и сегодня еще день. Устал, утомился лежать. Снимешь доски, правда? — Давай смотреть, что уж болтать… Ноги у Лыськи тощие и жилистые, но на вид — поправляется, чертяка. Исидор проводит ладонью по следам переломов, прислушивается: вроде чисто. Здоров. Отпускать можно. — Ты только сразу жениться не беги. Шагом, с достоинством, посиди чуток, — из-за спины доносится девичий смех, а как он успевает обернуться — только тень за поворотом и мелькает. — А ты, красавица, иди сюда. Хочешь замуж — учись его лечить, чтобы ноги ходили. Иди-иди, не красней, что мне за тобой, бегать? Невеста и впрямь хороша. Рыжая, веснушчатая, глаза зеленющие, и улыбается так, что сердце радуется. Исидору самому незачем, а вот смотрит на них с Лыськой и думает, что есть в мире красивое, настоящее. Срезает шины, показывает, как разминать, как мази втирать, а руки у Невесты маленькие-маленькие, и вся она такая осторожная, и глаза у нее точно светятся. — А посмотри на мои Линии, ойнон, — говорит она, краснея, и глаз от своих ладоней не поднимая. — Можно мне за него замуж идти? Он зовет, и госпожа разрешает, а мне боязно. Тут выйдешь — обратно не войдешь. — Это ты что, женщина, мне отказывать решила? — хмурится Лыська, да так, что от одного взгляда на него скулы сводит. — Да тебе откажешь, как же. Только если против Линий иду, то должна же я знать, что делаю, верно? Это вам, мужчинам, легко… — Мужчинам тоже сложно, — примиряюще кивает Исидор. — А у тебя дорога прямая, и ясно все. Не майся, сама все знаешь и решение верное приняла. Линии — в том, как сияют её глаза, когда она их снова опускает, продолжая втирать в ноги будущего мужа мазь. Линии — счастливые глаза Лыськи, который вот теперь верит, что все взаправду, и стоять ему этой осенью при своей юрте с женой, а следующей — и с сыном. Линии — звон воздуха между ними, теплый, янтарный, глубокий. Быть этим двоим родителями для многих детей, и многие стада по Степи водить. Чужое присутствие прорезает весь Термитник снизу вверх, словно ножом. Пришел кто-то чужой, кто-то сильный, кто-то злой. Исидор кивает Невесте, растягивает губы в улыбку и идет к ограждению, взглянуть вниз. Эйро Мангыз входит как к себе домой, широкоплечий, огромный, черноволосый — любого из местных мясников и выше, и шире. Исидор, даром что стоит от него за пять этажей, так и хочет пригнуться, а Мангыз вдруг останавливается и пропускает вперед себя другого. Светлые зализанные волосы, средний рост, неширокие плечи. Поступь легкая, молодой человек: пан Владислав Ольгимский явился осматривать свои владения. Дрянь дело. Ольгимские формально владеют всем Проектом Быков, но фактически во внутреннюю политику Уклада не лезли никогда. Приносят им запрошенную прибыль — они и довольны, а если недовольны, то страдают от них все вместе. По крайней мере, так было раньше, а теперь молодой Владислав идет по Термитнику, и по правую руку от него идет Эйро. Настоятель носится вокруг, пытаясь угодить и не зная чем, а будущий хозяин осматривается с видом барчука, который уж точно знает, как правильно. — Дальше сами, — Исидор кивает Лыське. — И уйдите с прохода. Чутье у Червей сказочное, хотя Линии они видят редко и плохо. Лыська не двинется из безопасного места, пока здесь Эйро, потому что Эйро Мангыз — это опасность, это обретший стабильную форму удар, хлыст, рёв. Исидор спускается достаточно быстро, чтобы успеть у третьего этажа подать руку госпоже Орше. — Я провожу. Все равно собирался уходить. — Лыресниклук здоров? — Да, еще как. Здоров и совершенно счастлив, как я понимаю. Она улыбается. Госпожа Орше — красивая и добрая женщина, которая сначала много лет отдала Степи и священной пляске, а потом взяла себе мужа и с достоинством растит детей, помогая советами и материнской заботой всему Укладу в Термитнике. Исидор долго не мог привыкнуть к ней: слишком хорошо оставались в памяти другой голос, другая красота и сила, но время лечит все. А он лечит тех, о ком заботится госпожа, и потому дело у них одно. — Какая встреча! — голос Мангыза дробится, отражается от стен, заполняет все огромное пространство ночлежки. — Бурах! Какими же судьбами? — Как всегда, Эйро, — он растягивает губы в улыбку, провожает госпожу к её супругу, ничтожный трус ждет команды Ольгимского и даже к жене не решился подойти сам. — Переломы, вывихи, ожоги, все ко мне. — Бураха в Укладе прозывают лекарем, — обращаясь к Ольгимскому, Эйро понижает голос, чудно такое видеть. — Он уже который год приходит сюда, чтобы раз за разом спасать несчастных от бедствий, которых бы не случилось, если бы те были внимательнее. Рыбьи глаза Владислава проходятся по Исидору снизу вверх, заставляя поежиться. Страшный человек. Не такой, как его отец, больше расчета, больше холода и злости. Исидор молчит и смотрит прямо: он же безобиден. Все знают, что он не хочет власти. Все знают, что он даже до сих пор не взял жену, что его Таглур все еще может окончиться. — Достойное дело, — кивает Ольгимский. — Вы не бывали у нас, мастер Бурах, насколько я помню? — Я исполняю свой долг здесь, мастер Ольгимский. Лечу детей Уклада и помогаю им обживаться. Если что не так, говорю Старшине и госпоже Орше. Мне дела хватает, а больные под присмотром. Ольгимский кивает, а Эйро нехорошо щурится, усмехается. — Старшина Крюк предлагал моему отцу много разных проектов. Не все из них были приняты, но все мы рассмотрели с величайшим интересом. К примеру, пандусы на верхних этажах… — Без них никак, — Исидор разводит руками. — Черви… Эйро смотрит как на врага, а потом касается плеча Ольгимского, нетерпеливо раздувает ноздри, вздыхает тяжело. Как бык застоявшийся. — Ах да, — Владислав как быка его и успокаивает, жестом, касается своей ладонью его пальцев. — Сейчас мы спешим. Зайдите ко мне на днях, мастер Бурах. К примеру, завтра после трех. Мы обсудим вопрос с пандусами. Исидор низко опускает голову, Эйро снова зыркает, и они с Ольгимским начинают подниматься наверх. Госпожа провожает их встревоженным взглядом, но молчит. Исидор стоит пару мгновений, потом разворачивается и идет к воротам: все это, конечно, очень интересно, но сегодня вечером у него назначена встреча в другом месте. Перед тем как идти в Каменный Двор, он заглядывает домой, чтобы отмыть руки и сменить одежду. Там уже сидят белобрысые близняшки из самых северных домов: бегали в степь, а на обратном пути умудрились влететь в мусорный бак, один правым плечом, другой — левым. Приходится отвлекаться, промывать и прочищать раны со всей возможной тщательностью: ржавые и грязные мусорные баки могут и убить, если оставить хотя бы царапину необработанной. Мальчишки недовольно морщатся, но держатся молодцами и все время болтают: то вместе, в один голос, а то продолжая друг за другом слова. Так Исидор узнает, что у их соседки уже третий раз не подходит тесто и пироги выходят рыхлые, что Лерко Бешеч опять ночевал у кабака, что на выпасе у кладбища сейчас вооооот такой бык, что савьюр на лопух не похож, что старый Крюк этим утром ушел из города, а тот мужик, который за ними гнался и который в мусорку их загнал, потом словно сквозь землю провалился. И что их мамка заругает, так что можно сделать так, чтобы совсем-совсем незаметно перебинтовать, а можно иголку и нитку, они рубашки зашьют, чтобы не сразу заметно было? Исидор посмеивается, иголки дает, но на улицу их выгоняет: погода в самый раз, и без рубашки не простудишься, а в доме без хозяина торчать нехорошо. И в доме становится тише. Здесь никогда не бывает полной тишины: травы шепчутся, из-под пола им отзываются низкие, рокочущие голоса земли, перекатываются запертые в стенах дома голоса — обрывками фраз, неразличимыми, почти неслышными. Память играет шутки, возвращая то мгновения, а то целые дни, и все это накатывает и уходит, как воды Горхона в ленивый летний полдень. Живые голоса отгоняют голоса духов, но те никогда не уходят совсем: прячутся по темным углам, морщатся от детского смеха, кривятся на крики и стоны больных, но не уходят. Однажды в этом доме появится женщина, а потом и дети, и голоса, крики и смех — а спокойная тишина уйдет навсегда, и с ней уйдет компания духов, которую Исидор ценит высоко и всем сердцем. Так что пока что — точно нет. Может быть, когда-нибудь, а сейчас слишком ценна возможность прикрыть глаза и оказаться мыслями далеко-далеко, над и под мокрой травой, по которой идет сгорбленный старик, и в очерченном круге из камней и трав, который ждет этого старика после возвращения, и над огромной черной тенью, что мечется по кругу, ждет, пока не бросается. Прошлое, настоящее и будущее колокольчиками перезваниваются, касаются друг друга, шепчутся, и Исидор открывает глаза, отмахиваясь от видений, как от дыма. Они пригодятся позже. А сейчас его ждет Каменный двор. Чем дальше от Кожевенного, тем меньше знакомых лиц, хотя в последнее время к Исидору приходят и из Узлов: одного вылечишь, второй услышит, третьему расскажет, а там оно словно само собой. Так и получается, что пока дойдешь, то здесь, то там знакомые лица, тут о здоровье спросить, там пообещать заглянуть к выздоравливающему. В лицо узнают. Уважать начинают. Тонкая нить становится толще, обвивается вокруг остальных, стягивает их, чуть придерживает. Вот надумал бы Эйро сейчас от него избавиться — и как? Хотя что скрывать, сам Эйро ничего не надумает, в его глазах и движениях читается ясно, как верность и страх лишают его воли и заставляют склоняться перед Ольгимским. А надумает ли Ольгимский — это можно будет узнать завтра. Горны молчат: три хмурых дома, отвернувшиеся друг от друга. Исидор прислушивается к натяжению нитей, пытаясь понять — ну да, все три брата забились каждый в свой угол. Ему, с малолетства делившему со старшими комнату, а в холода и одеяло, иной раз просто невозможно понять, как родные по крови люди могут строить себе три разных каменных дома, отгораживаться толстыми стенами и плотными занавесями. Хотя это удобно, потому что если с Симоном ему еще как-то удается смиряться, то Георгий — черный лед с острыми гранями, холодный настолько, что если случайно коснуться, сожжешь руки, и Виктор — серый туман, вязкий, обволакивающий, не дает дышать, тянет на дно — вызывают в нем почти панический страх. Колдуны плетут свою паутину, и все, что Исидор хочет о них знать, — как точно не увидеть в один день ни Виктора, ни Георгия, когда приходишь навестить их старшего брата. В северном корпусе Горнов внутри как всегда, светло и воздушно. Огромные окна впускают солнце, дробят его, преломляют свет, заставляя лучи причудливо перекрещиваться, а стены — словно светиться изнутри. Двери распахнуты, и то ли неуловимый луч света, то ли легкое натяжение Линий указывает путь наверх, к кабинету хозяина. Симон сидит за столом, погруженный в чтение. Его кабинет, как и всегда, в идеальном порядке, и Исидору даже немного не по себе в очередной раз такое видеть: на столе чернильница, перо и книга, которой он сейчас занят. Астрономические приборы на столике у распахнутого окна разложены в идеальном порядке, а все остальное убрано в высокие шкафы со стеклянными дверцами. Ни пылинки. После своего дома, где корни, травы и вчерашний ужин лежат вперемешку и иногда взаимозаменяются, Исидор всегда чувствует себя в этом кабинете ужасно, невыносимо нелепо. — Я уже думал, ты не придешь, — Симон поднимается из кресла, откладывает книгу — ровно на угол стола, с идеальной и выверенной точностью. — Что-то случилось? — Не рассчитал время. Вечно пытаюсь зайти в Термитник на минуточку, только посмотреть, — Исидор пожимает хозяину дома руку, обменивается с ним улыбками и от ощущения неловкости не остается и следа. Его ждали здесь, ему рады здесь, все остальное неважно. — Что-то серьезное? — Как всегда. Переломы, ссадины, дележка власти. Познакомился с будущим боосом. — Владом? Как он тебе? — Опасен. И эта метла уже начинает по-своему мести. Кресла на тонких витых ножках, такой же столик, и все это не похоже на привычную жизнь, но тоже по-своему привычно. Исидор уже не чувствует неловкости, не ждет приглашения, не сомневается в том, где и когда садиться. — И куда метет? — Сошелся со вторым Мангызом. Когда Крюк вернется, Мангыз вызовет его в Круг, убьет и станет новым Старшиной. Настоятель и так перед Ольгимскими стелется. — И что ты об этом думаешь? — Одобряю. Молчаливая женщина — за все эти годы Исидор так и не удосужился узнать её имя — приносит им выпить. Симон всегда пьет ярко-алый напиток из трав, растущих на другом конце света, и иногда — такое же алое вино. За пределами этого дома такое не попробуешь, наверное, до самой Столицы. — Он наведет порядок. Уклад порядком задерган вечными войнами за контроль над Термитником, пусть уж лучше будет одна, уверенная рука. — Даже если это рука Мангыза? — О, Эйро я бы не доверил даже быков на выпас отгонять, — Исидор ежится. — Он жесток и получает удовольствие от убийства. Если бы он хотел стать Старшиной сам, в своей воле, я бы вышел против него, даже зная, что проиграю. Но если он будет всего лишь ставленником Ольгимских, то все к лучшему: сильная рука удержит Уклад от волнений. — А от болезней Уклад удержишь ты. Ты же понимаешь, что Ольгимский и за тебя возьмется? Мангызы под его рукой, Крюки малочисленны и слабы, Бешечи скатываются все ниже и ниже, а Оюнам лучше так и не стало. Бурах — хоть он и один — уважаемый Долгий таглур, и его слово теперь стоит брать в расчет. — Он вызвал меня поговорить. Завтра. — И стоило тебе вырваться из политических игрищ Уклада, как ты тут же влип в политические игрища правящих семей, — Симон смеется. — Кажется, судьба твоя такая, Исидор Бурах. — Стоять между двумя равно глубокими пропастями и пытаться не рухнуть ни в одну? Я начинаю привыкать. А что, чем мне грозят политические игрища… ваши игрища? Улыбка пропадает с лица Симона. Он вздыхает, делает глоток и начинает говорить. — Ольгимский считает, что может быть мне противником. Я скажу тебе больше, через пару десятков лет он должен будет стать мне противником, так же, как и Сабуров. Не нынешний, следующий. Но Александр еще слишком юн, чтобы интересоваться такими вещами, а Владислав вот уже начинает. С одной стороны, я не могу не радоваться, но с другой — это снова сделает ситуацию сложнее. Я был для вас единым правителем много лет, но теперь он выступит против меня, и пресекать это в корне нельзя. Я не уверен, что ты поймешь… — Нас пять семей, Симон, и мы вечно перетягиваем друг у друга власть. Не надо мне рассказывать, как это работает, хорошо? Симон смотрит чуть удивленно, а потом кивает, сдержанно, едва-едва ухмыляясь. — Он ждет, что ты будешь работать на него. — Конечно, буду. Разве от тебя добьешься достройки Термитника? Подвоза досок и металлических прутьев? Банального керосина? Ты, Симон, не о том, а если к зиме не утеплить хотя бы четвертый этаж большого корпуса, в ноябре будут натуральные бунты. Естественно, я буду человеком Ольгимского, душой и сердцем. — Да, керосин — это не ко мне, — Симон кивает, и взгляд его леденеет, и комната словно застывает. Это так странно: понимать, что он раздосадован. Обижен. Оскорблен? — Ты размышляешь здраво, Исидор Бурах. Полагаю, в этот момент я должен отдать тебе то, что по твоей просьбе покупал в Столице, и отпустить с миром? — Книги приехали? И ты молчишь? Симон, ты чудовище, — Исидор улыбается, вот улыбается и все, и словно бы не замечает ледяной взгляд, в котором явно читается что-то о предательстве. — Приехали. Симон встает, подходит к шкафу, достает одну за другой новенькие книги, и Исидор провожает их довольным-довольным взглядом. Гематология. Патологическая анатомия. Травматология. Медицинские справочники в нескольких томах. Тяжелые тома один за другим с треском падают на стол — криво падают, что говорит о состоянии Симона больше, чем любые слова. — Вот. Все, что ты просил. — О, теперь мне на пару лет хватит, с нынешним-то графиком. — Даже больше. Ольгимский с тебя еще долго не слезет. — Да, тяжеловато мне будет. В Термитнике полно работы, Ольгимскому доложись, соседей вылечи, книги прочитай, а потом сюда, через полгорода. — И зачем это тебе сюда? — Симон уже цедит сквозь зубы. Интересно, начнет книгами швыряться? — Знаешь, — Исидор поднимается из кресла, как и всегда, немного неловко, стараясь не снести стол. — Говорил я с одним глупым волшебником однажды. Он умел выращивать яблони и заставлять линии мира кружиться вокруг себя, но совершенно не понимал Уклад. Я обещал ему, что помогу, потому что свой город он выращивал так же, как свой сад, а яблоки в этом саду были вкусные. И теперь этот волшебник все еще ни черта не понимает Уклад, но смотрит на меня так, словно я ему ногу отдавил случайно восемь раз подряд. — Ты отказался от меня. — О Мать Бодхо, и этот человек будет учить меня интригам! — Исидор притворно всплескивает руками. — Прекрати нести чушь. Выращиваешь этот город ты, и если тебе не напоминать, что такое Уклад, точно зайдешь куда-нибудь слишком далеко. А если никто в Укладе не будет знать, что такое ты, рано или поздно вас просто сжуют. Так что идти нам с тобой, Симон Каин, к светлому будущему еще очень долго и очень упорно. Никуда я от тебя не денусь, можешь не надеяться. И оставь в покое мой справочник по травматологии, я его третий месяц жду. Тишину можно резать ножом. Симон так и не отпустил справочник, и его пальцы так впиваются в обложку, что Исидору становится страшновато за судьбу книги. Он подходит, берет Симона за руку и аккуратно разжимает его пальцы, отбирает тяжелый том и кладет сверху на стопку книг. Ровно кладет. — Ну? И что ты на меня смотришь так? Великий древний чародей забыл, как выглядят интриги? — Великий древний чародей привык считать себя умнее всех, — Симон мотает головой, словно стряхивая брызги воды. — А твой Уклад — самобытным, цельным и органичным, но все-таки собранием людей простых и прямолинейных. И тебя тоже. — А я очень простой человек, — Исидор ухмыляется, подмигивает, чуть сжимает пальцы Симона в своих. — Мне просто нужно, чтобы дома все было в порядке. А в этом без тебя никак. Придется бегать, что ж поделать. — Спасибо, — выдыхает Симон, и его пальцы выворачиваются, накрывают пальцы Исидора сверху, прохладные и неожиданно сильные. — Я сам не знал раньше, что эти слова будут важны. — Обращайся. У меня в запасе много, много разных слов. Он усмехается как-то неожиданно для самого себя, и Симон тоже усмехается, и воздух дрожит от солнечного света, от натянутых Линий, от звона, хрустального смеха и переплетений судьбы. — И будет еще больше, — Симон кивает на стопку книг. — И все как одно страшные. Я полагал, ты остаешься верен традициям и нравам Уклада? — Сильно они мне помогают, когда надо шину наложить на перелом, или рану прижечь. То есть помогают, и сильно, но это плохо. С такими мелочами нужно справляться, не имея мистической мудрости, или выходит как сейчас: на весь город тех, кто умеет, можно по пальцам пересчитать, а из них половина еще ничего и не делает. Мне нужно будет брать учеников, передавать знания детям, а что я передам, когда сам понимаю интуицией? Будет ученик менее чутким — и все, ничего не выйдет. Нет, мне позарез нужны эти столичные знания, и быстро. — Ну, детей своих тебе еще не скоро… Если я не ошибаюсь. — Хотелось бы никогда, но нельзя. Съедят. Но я сначала все-таки хочу разобраться. Так, — Исидор берет верхний учебник, цапает из письменного прибора карандаш и возвращается в кресло. — Сейчас я начну. И если пойму, что ничего не понимаю, то скажу тебе, и ты поймешь, что мне еще нужно. Симон вроде как кивает. Возвращается к своему столу, садится, подвигает к себе книгу. В тишине Исидор пытается продраться через введение, написанное заумно, но в целом знакомыми словами… ой. — Деонтология? — Врачебная этика, — Исидор поднимает голову, всем своим видом показывая, что слова знает, а вот связь между ними… Симон вздыхает. — Тебе не надо. — Тут будет три главы. — Вот по ходу и разберешься. Незнакомые слова, которые встречаются в оглавлении или в справочнике, Исидор просто подчеркивает, но откуда-то берется много новых, вообще не имеющих отношения ни к переломам, ни даже к воспалениям. Он спрашивает, потом спрашивает еще раз, а потом замечает в какой-то момент, что Симон уже давно не перелистывает страницы своей книги. На очередном вопросе он встает и все-таки пересаживается в кресло напротив. По-хорошему, они здесь уже немало времени, и у обоих есть дела, но Исидор упрямо продирается через введение, а Симон сидит напротив, поясняет особенно сложные места и пьет свой кроваво-алый настой. — Все. Это я даже прочитать не могу, — всего за пару страниц до конца введения огорченно выдыхает Исидор. — Буквы незнакомые. В глазах, что ли, пляшет? — Дай взгляну, — Симон выбирается из кресла, подходит и садится на подлокотник, опираясь локтем на спинку кресла как раз над головой Исидора. — Это латынь. Здесь разбирают текст клятвы Гиппократа, она тебе не нужна. Просто пропускай непонятные слова, их должны потом объяснять. А если не поймешь по итогу, приходи ко мне, я переведу. — Переведи сейчас? — он отворачивается от книги и совершенно случайно просто утыкается взглядом в профиль Симона: тонкий нос с легкой горбинкой, серебряные брови, серебряные глаза с темным кругом по краю радужки, тонкие губы, которые он сейчас покусывает. Волосы собраны в косу и перекинуты на другую сторону, чтобы не мешали, должно быть. Чужое лицо, принадлежащее даже не иным странам — иному миру. — Per Apollinem medicum et Aesculapium, — Симон ловит его взгляд и улыбается. — Я вспоминаю, вслух легче. — Очень красиво. Правда, я ничего не понял, но ты продолжай. — Сам напросился. Hygiamque et Panaceam juro, deos deasque omnes testes citans, mepte viribus et judicio meo hos jusjurandum et hanc stipulationem plene praestaturum.Illum nempe parentum… Он даже не пытается следить за текстом. Голос Симона ведет за собой, ему не нужно иметь смысл или даже понятную форму. Эта самая клятва, наверное, имеет какое-то значение, но явно не для Исидора Бураха, потомственного менху: он все свои клятвы уже давно принес. Голова просто кипит, глаза болят, книги — это ужасно тяжело, и чтобы отвлечься, он просто смотрит на лицо Симона, на его сияющие глаза, на двигающиеся при чтении губы, просто опирается на спинку кресла рядом с его теплой рукой, и усталость чуть отступает. — Переведи, — просит он, когда звук голоса затихает. — Потом я дочитаю и все-таки пойду. Кажется, понемногу есть шансы справиться. Симон кивает, опирается на кресло чуть поудобнее и начинает переводить. Его пальцы чуть задерживаются на плече Исидора, и кажется, что время ненадолго прекращает существовать. Когда он с огромной сумкой книг выходит на улицу, еще на удивление не темно, а в голове у него звенит. И это только введение. И это самые простые учебники и справочники, а ему надо в самом деле разобраться, да так, чтобы другим рассказывать. Конечно, не боги горшки обжигают, и он обязательно справится, а когда Симон вел рукой по строкам, объясняя, все вообще казалось простым и очевидным, но теперь, наедине с тысячами страниц, на каждой из которых все будет только сложнее, он чувствует себя глупым и слабым. Со стороны восточного корпуса Горнов из-за задернутых занавесей на окнах так и чувствуется темное, злое присутствие, и Исидор спешит убраться подальше: в упавшем расположении духа видеть Георгия Каина совсем не хочется — настолько, что он как начинает идти, так и не замечает дороги до дома. В голове гудят и клубятся обрывки фраз, и хочется спать так, словно он не книжку читал, а перебинтовал по очереди с ног до головы всех обитателей Термитника. Сил хватает только пристроить книги в сухое место и переодеться — есть уже некогда. Надо спать. ***

На следующий день

— Как раз вовремя. Младший Ольгимский тоже встречает его, сидя за письменным столом. На пальцах и на щеке чернильные пятна, волосы встрепаны и торчат во все стороны, в глазу лопнул сосуд и красное расползается к зрачку. Возможно, не спал ночь — в этом возрасте такие фокусы еще даются легко. Ему же едва-едва за двадцать, вроде бы. — Приятно видеть, что хотя бы для кого-то здесь «после трех» — это не «ближе к полуночи». У Уклада свои отношения со временем, как я мог заметить. — После трех еще можно работать. Когда темнеет и работать больше нельзя, можно заниматься другими делами. — Другими? Даже для тех, кто знает, кто я? — Если вы не кто-то, кто взглядом заставляет стада давать здоровый приплод, то да. — Я тот, кто может у них эти стада забрать, — Ольгимский хмуро трет глаза. — Да вы садитесь, в ногах правды нет. — Забрать? — Исидор не пренебрегает разрешением и садится в кресло перед столом. Тонет моментально, представляет себе, как в этом плюшевом недоразумении устраивался тот же Эйро, и с трудом сдерживает усмешку. — Забрать. Выгнать любого из них из города. Запретить работать. — Вижу, — Исидор кивает. — Вы привыкли к городу. К городским людям, для которых потерять работу на заводе значит потерять источник средств к существованию. Уклад не таков. — Уклад не ест? — Ест. В степи даже зимой можно найти и еду, и воду. В дне пути на восток уже бывают стоянки тех, кто не захотел жить в городе. А дальше — можно месяц идти от стоянки к стоянке и не наткнуться на город или станцию. Уклад поест и вне города, работа есть везде и пропитание тоже. Ваши угрозы про изгнание или наказание их только насмешат. — Я знаю. Бешеч смеялся мне в лицо, когда я велел ему покинуть город. — Бешеча это еще хоть как-то могло задеть. А вот с обычными пастухами и мясниками… — Могу представить. И что прикажете делать? — Да оставьте вы их в покое. Ругаться с каждым отдельным мясником — это как орать на корову за то, что во время перегона она идет в неправильную сторону. Вы видели, как перегоняют стадо на выпас? — Хорош бы я был, если бы не видел, — Ольгимский усмехается. — Но каждого брать за рога и направлять — руки сотрешь. Не для хозяина стад это дело. — Хозяин стад дома сидит, деньги считает и планирует. На выпасы уходят пастухи. И когда каждый занят своим делом, результат получается хорошим. Так и здесь. — Да, Эйро говорит так же. Не думал, что вы с ним хоть в чем-то сойдетесь. — Эйро Мангыз — достойный из знающих, сполна заслуживший и уважение Уклада, и его страх. Он мне не друг, но силы и влияния его я не отрицаю. — Говоря о друзьях. Он утверждает, что среди ваших друзей в этом городе есть люди, наделенные властью. — Я спас жизнь Симону Каину. В глазах Уклада это может быть основанием для некоторой… дружбы. — Некоторой? — Мой дед и мои братья бунтовали против Симона Каина, потом бунтовал Шего Бешеч, а я его остановил. Мы в расчете. Верить он мне не будет, я пытался просить у него помощи с делами в Термитнике, но… — Исидор разводит руками, ухмыляясь. — Где Симон Каин, а где пандусы и факелы? — Видимо, там же, где своевременная закупка продовольствия. Состояние дел в Термитнике еще два года назад контролировал только Старшина, причем в то время, что у него оставалось свободным от обеспечения нужд Боен. Я знаю, вы многое сделали для того, чтобы эти люди попросту выжили, но я вынужден просить вас продолжать. — Я менху, боос. Человек Уклада. У меня есть долг, и этот долг предписывает мои действия и союзы. — Хорошо, — Ольгимский кивает, снова трет глаза. Он устал. — Ты не будешь мешать Мангызу занимать место Старшины. Он оставит за тобой твое нынешнее положение. Узнаешь о проблемах в Термитнике — говори Настоятелю, а потом мне. А Симону не стоит даже упоминать, что есть там какие-то еще пандусы. Исидор кивает. Насчет пандусов он совершенно согласен.