Удург

Полутора годами позже

— Они решили, что будут сражаться не у Боен, а подальше от Города, у летних выпасов. Эйро позвал родню из степных Мангызов, чтобы те свидетельствовали бой. — Это вроде как удар ниже пояса? — Ну да, только еще больнее. Что бы Уклад ни говорил, в каждом живет память, что наши предки жили правильно, а мы их всячески позорим, и Эйро на этой памяти сыграл. К Кругу придут степные, вовсе не знакомые с обычаями города люди и засвидетельствуют его победу, потому что он большой, сильный и умеет убивать. Третий Крюк за два года, что творится… — Кто у них останется? — Рыжий и два его сына. Мальчишкам семь и двенадцать, и оба не проявляют никакой силы вообще, как и их отец. Крюки — слабая семья, у них был Алехан, но… Алехан Крюк не успел позвать на помощь. Он вообще ничего не успел, когда кто-то неизвестный, но очень сильный ударил его по голове, затащил в подворотню и задушил. Парню было едва за двадцать, он мечтал отомстить за убитого в Круге отца и выйти против Эйро Мангыза, чтобы вернуть семье власть над Бойнями. Тощий и длинный, он словно смотрел прямо в сплетение Линий, и недостаток физической силы с лихвой компенсировал мистическим даром, близким к настоящему чудотворству. Степные духи любили его, а Эйро не любили — но что могут степные духи, когда вокруг каменные стены? — Я сожалею. Он был твоим другом? — Нет. Конечно, нет. Я даже не поддерживал его притязания. Эйро хоть через бооса можно продавить, а Алехан был бы ужасен и никому не подчинился бы. И все-таки, убив его против Закона, Мангыз выкопал себе яму. — Не доказано, что это он. — И не будет доказано. Брат Алехана Линий не знает, а в кулачном бою и против меня не выстоит. Степные Мангызы приведут с собой силу, знания, духов, и победа будет за их кровью. Можно было бы не ходить. — Не ходи? — Нельзя. Я вроде как незаинтересованная сторона. Свидетель. Оюны не считаются, таглур слабый. Бешечи… — Исидор отворачивается, вздыхает. — Видел ты тех Бешечей. И я видел. — Трезвых — нет. — Их слово ничему не будет свидетельством. Остаюсь я. — И я эту фразу от тебя за последние годы слышу не реже раза в месяц. Они там вообще хоть что-нибудь без тебя делают? — Они уверены, что все, — Исидор покусывает травинку, ухмыляется. — У меня нигде нет решающего слова. Ни в Бойнях, ни в Термитнике, а что я вроде как числюсь среди глав семейств — так что с меня взять, бобыля бездетного? Ну, разве что спрашивать иногда, как там дела с побитыми молодчиками да детишками с недержанием. И с настроением бооса. И с запасами мяса и шкур на зиму. И можно ли попросить, чтобы купили больше дров. И кого надо успокоить, чтобы черви перестали ворчать и зыркать на Настоятеля как на то, чем он и является. А решать — нет, ну что я решаю, ну глупости какие-то. Симон негромко смеется. — Ты ужасный человек. — Меня хорошо учили. Исидор прикрывает глаза, подставляя лицо солнцу. Август стремится на убыль, по ночам уже холодает, и скоро — как и всегда, внезапно, ни с того ни с сего — на город обрушится хмурая дождливая осень. С осенью сменятся дела, проблемы, тревоги, они никогда не кончаются, только меняются в зависимости от сезона. Все наладишь — и погода меняется, и выясняется, что-то, что ты наладил в прошлом году, уже снова сломалось. Кажется, это и есть жизнь. — Не спи, — взгляд касается лица, и становится прохладно, спокойно и хочется улыбаться. — Ты и так уже опаздываешь. — Сказал градоправитель, который удрал в поля и занимается ничем. — Я занимаюсь тонкой политикой. Интригую против Ольгимских. Заметно? Он даже открывает один глаз. Симон ухмыляется, подмигивает и тут же делает очень серьезное лицо. Ну, то, что он считает очень серьезным лицом. Чудовищный колдун, кара от злых духов… Исидор снова прикрывает глаза, позволяя сплетению Линий подхватить себя. Полотно Степи, травы, камни, духи, память земли, память, мечты и чаяния животных, птиц, людей, их следы, слепки мгновений, непостоянные, как тонкий стебель на ветру, и вечные, как течение реки. Город далеко, слишком далеко, и степь была бы спокойна, если бы не серебряная звезда вот как раз по правую руку от него. Симон сияет, касается мира странным спокойствием, перемалывая все вокруг, и судьба травинки рядом с ним становится равноценна судьбе глухо рокочущей в недрах алой крови — рвется, переплетается и начинает складываться заново. Рядом с Симоном нет прошлого, нет будущего, есть только одно бесконечное, тягучее, серебряное мгновение. — Хочешь пойти туда? — спрашивает Исидор, сам себя не понимая. Предложение вредное и даже скорее опасное. — Хочу. Но не могу. У вас свои тайны, у меня — свои, и ни к чему им мешать. Не говоря уж о том, что о моем присутствии Мангыз доложит Ольгимскому, и о том, что эти ваши почтенные степняки могут обвинить меня во вмешательстве, и… — Я не спрашивал, пойдешь ли. Только хочешь ли. — Ну вот, и этот научился играть словами. Хочу. Что-то там будет неладно, могу я тебе сказать. Неведомое что-то, что спрятано пока еще во тьме… — Судя по твоей интонации, это стихи? — Да. Их написал давно один очень умный человек. Я расскажу, потом. Приходи, когда вы закончите, хорошо? Расскажешь, как все прошло, посмеемся вместе. — Хорошо. Доложу Ольгимскому и пойду к тебе. К вечеру должен успеть. — Ночью тоже приходи, если что, — Симон улыбается, но это фальшивая улыбка. — Как только сможешь. И уходит. Когда даже отзвук серебряного света исчезает, Исидор еще какое-то время остается неподвижным. Прислушивается к звенящим нитям, к полотну судьбы — что увидел там Симон, чтобы тревожиться? Свирепость Эйро, алая паутина уходящей в землю крови, женский плач и пение… Ничего неожиданного, так и должно быть. — Пора? — спрашивает он негромко, и над ухом тихо-тихо смеются, и невесомые ладони подхватывают его за локти, помогают подняться, тянут за собой. Степь открывается перед ним ровной дорогой, тропинка разворачивается под ногами, и перекати-поле огромным шаром ждет у ног. — Хорошо, хорошо. Пойдем, — Исидор делает шаг, и ветер бьет ему в спину, и малый голем катится рядом, льнет к ногам как собачонка, и духи смеются, следуют за ними, подталкивают его за плечи, тянут за руки, как малые дети при виде любимого дядюшки. *** — Бурах. Наконец-то. Хорошо, что ты пришел, — Эйро сам выходит навстречу, высокий, огромный и встревоженный. — Ирко с тобой? — Со мной? С чего бы? Я его и не видел, считай, как Алехана хоронили. Дело странно. Полдень, до установленного начала поединка остается меньше часа, свидетели на месте: и Мангызы, и Бешеч — стоит, пошатываясь и смотрит хмуро — и одонги со своими Невестами. Нет Оюнов и Крюка, главного виновника торжества. — Проспался он, что ли… — Эйро чешет в затылке. — Не, мне что, пусть живет. Раз на бой не явился, значит, труслив настолько, что мне об него и мараться стыдно. Только странно. — Он всему городу рассказал, что тебя на бой вызывает. И сбежал? Не смеши. Не проспался, должно быть, а проспал, и сейчас несется. Эйро усмехается, скалится, зубы показывает. — Верно говоришь. Эй, а это что? Маленькая Невеста — детское лицо, ритуальное платье едва-едва надорвано — несет на руках ребенка лет пяти. Ей тяжело, мальчик кривится, словно вот-вот заплачет, и странно поджимает ногу. Исидор вздыхает. — Вы ждите, а меня и здесь дело нашло. Как бой будешь начинать, зови. — Помощь не нужна? — спрашивает Эйро, и Исидор даже останавливается, в глаза ему посмотреть. — Тебе же на лекарское дело запрет отцом твоим положен? — Это да. Но девица уж больно хороша, — подмигивает, смеется. — Пока ты лечишь, я бы её и утешил словом добрым… — Ни стыда ни совести, — Исидор возводит взгляд к небу. — Готовься к бою и думай о вечном. Нечего у меня девиц отбивать. Странно, но Мангыз сейчас не кажется злым. Улыбается, осматривается, глаза у него яркие, и солнце в них отражается веселыми искрами. Да, он красуется перед своими старшими и да, собирается убивать, но вместо злости полон какого-то пылающего азарта. Перед девицей, что ли, себя показывает? Исидор припоминает, что у Эйро есть жена, или даже две жены, но обе они живут в стойбище Мангызов к востоку от города. Нечему удивляться, если и впрямь хозяин Боен присматривает себе среди местных девиц третью жену, или, что вероятнее, просто девушку, чтобы согревала одинокими ночами. Невеста помладше ведь может и согласиться, даже сама пожелать такой жизни: и жить рядом с Мангызом будет сытно, и дети от его крови пойдут сильные. Дети, да. — Сын моей сестры болен, — говорит невеста, склоняясь в почти земном поклоне. Мальчик держится за её плечо, морщится, но не плачет. Его нога обмотана тряпками так, что выглядит толще, чем должна бы, раза в два. — Мудрая женщина сказала, что только знающий имеет право смотреть в раскрытую рану и видеть потаенное. — Давай его сюда, — Исидор принимает ребенка на руки. Тот еще сильнее думает, что надо бы заплакать, но пока держится. — Молодец. Он растет сильным. — Он будет пасти стада, — говорит девушка, а потом быстро-быстро моргает, борется со слезами. — Он будет хорошо ходить и будет пасти стада, правда? — Конечно. И тебе еще двух быков подарит, красавица. — Исидор садится, скрестив ноги, и кладет ребенка себе на колено. Снимает обмотки — и в нос ему бьет острый, невыносимо сильный запах гниющей плоти. — Ты, красавица, не смотри. Он говорит мягко, улыбается, не тревожит девочку почем зря. Зачем? Она уже все сделала, зачем ей еще сомнениями мучаться? — Ты иди… Да хоть удачи пожелай Эйро, если бы не его бой, я бы долго сюда не пришел. А я пока помогу сыну твоей сестры. И девочка улыбается. Сейчас ведь и правда побежит Эйро радовать, ну и хорошо, зато Исидору меньше отвлекаться. Он заставляет себя не тревожиться, не сомневаться, не думать о пропавшем Ирко. Гудящая толпа, очерченный круг, степные Мангызы, смеющийся Эйро — все уходит далеко-далеко, становится приглушенным, неважным, отстраненным. Он — центр, от которого линии расходятся сферой, отстраняя беду больного ребенка от чужих мыслей и судеб. — А ты теперь просто не шевелись, хорошо? — Исидор улыбается, опускает руку и проводит пальцем по внутренней стороне черной, гноящейся, гниющей раны. Мальчишка тяжело вздыхает и прикрывает глаза. — Он будет ходить? Саран сидит перед ним, прямая и стройная. Ясноглазая, совсем такая же, как в их последнюю встречу, но почему-то другая. Исидор смотрит в глаза мальчику, чтобы не пропустить момент, когда мертвая плоть сменится еще живой и он почувствует прикосновение. — Будет. А вот бегать уже нет. — Плохо. Как он будет пастухом, если даже хромая корова быстрее бежать может? Исидор вздыхает, не отводит глаз от мальчика. — Жить он будет, женщина. Детьми обзаведется, внуками, а уж они за стадами побегают. — Точно? — вдруг спрашивает сам мальчишка, глазенки хмурые, слезы навернулись, но не пролились. Старается. Мужчина растет. — Кто ж за меня пойдет, когда я хромой буду? — Точно, — кивает Исидор, ухмыляясь. — А кто, не скажу, нареченная твоя только следующим летом на ножки встанет. Он ведь это точно знает и точно видит — и малышку в колыбели, и девушку с темными, темными глазами, и седую женщину в окружении детей и внуков. Знание — сущность почти материальная, оно существует где-то вокруг; словно те существа, которых Исидор по привычке называет духами, открыли для него на мгновение окно, дали один вдох и закрыли снова. Транс прекращается, и вот он просто сидит на траве, у него на коленях просто ребенок со шрамом на ноге, а перед ним — просто старая подруга. Смотрит с интересом, но глаза такие темные, что мыслей не поймешь. Похорошела. Платье обзавелось прорехами — танцует много, со Степью говорит и получает через это почет и силу. Интересно, родила уже, как хотела, дочерей? — Правда, что сегодня кончится род Крюков? — Саран забирает мальчика, улыбается, волосы ему ерошит. А голос серьезный, даже чуть подрагивает. — Их еще пятеро остается. Я бы сказал, этого более чем достаточно, чтобы род не прервался. — Силы в тех пятерых, говорят, и на мизинец Мангыза не хватит. Правда это? — Говорят. Вечно что-то говорят. Слушай меньше, женщина. Меня шесть раз молва похоронила, удэй в Горхон, кровь в землю, и что? Может, воспылает силой кто из младших Крюков. Может, вовсе победит Ирко и не о чем будет говорить. — Не победит, — говорит Степь, глядя ему в глаза бездонными зелеными глазами Саран. — Ты и сам уже видишь. Боя не будет. Дорога ложится прямая, травы льнут к их ногам, женщины плачут, а мужчины идут степенно под палящим солнцем, и их уверенные тяжелые шаги подобны бычьей поступи, они отдаются в голове, прокатываются ударами грома. Исидор поднимается — Степь с человеческими глазами провожает его взглядом, но не шевелится. Люди застывают там, где стояли. Сила Оюнов невелика, но когда они идут вместе, спокойные и прямые, на пути встанет только глупец — или тот, у кого нет выбора. Как быки, да. Как быки, которые затопчут, если попытаешься помешать. Исидор встает рядом с Эйро. Непонимание — злость — гнев, Мангыз полыхает, как крыша ночлежки в июльский полдень. Его победу отнимают, в его ритуал вмешиваются, и все это на глазах его родни, и противник, обвинитель, клеветник не явился на бой, зато явился почти в полном составе враждебный род. — Эйро Мангыз! — голос старого Оюна несется над степью как крик взбешенного быка. Младшие расступаются, отходят в стороны, выстраивают часть круга, а старый Оюн продолжает идти вперед, и теперь все могут видеть, что Ирко Крюк сдержал слово и явился к месту сражения. Но ударом на удар уже не ответит. Кровь давно засохла, делая его пушистые светлые волосы черными и жесткими. Удар был такой силы, что сломал челюсть, а потом пробил кости черепа, и через дыры видно то, что видно быть не должно. Грязная рана. Такую нанести — позор. — Эйро Мангыз! — повторяет Оюн, голос снова катится над степью, перекрывая любые звуки. — Ты нарушил законы Уклада! Убийца и предатель, как посмел ты явиться к месту священных поединков и осквернять его своей ложью?! И Линии тянутся, скручиваются, дрожат, и люди вокруг образуют круг, в центре которого стоит Эйро, стоят Исидор и старый Оюн, и лежит изуродованное тело. — Ты, целитель Уклада, — Оюн дергает шеей, кивает. — Подтверди, что смерть этого человека пришла в нарушение традиций и законов. Ты, Бешеч, раз уж нет здесь главы рода, подтверди за него, что… — Я вижу, — говорит Бешеч, и его глаза полнятся тягучей твириновой зеленью, и в его шелестящий голос вплетается другой, и он стоит здесь — и в то же время лежит в темной комнате без окон, и земля шепчет вокруг него, и от всего его тела двигаются только глаза и руки, и он смотрит на стоящих вокруг — и тут же тянется за новым глотком тягучего, горячего зелья, приносящего пустоту. Наваждение уходит. Исидор опускается на колени рядом с телом — мертвый Ирко сейчас кажется более приятным обществом, чем гниющий по линиям Бешеч — и старается не касаться того, кто так же опускается на колени с другой стороны. Шего усмехается и пьет еще, а руки его сына? внука? племянника? дрожат и никак не могут остановиться. — Мертв. Мертвее некуда. Род Крюков иссяк. Хотел бы Исидор никогда больше не слышать этот голос — теперь шепчущий, захлебывающийся, искаженный чужими губами, но все еще знакомый голос дедушки Шего. — Убит, — говорит он, не поднимая глаз. — Ударили сзади и справа, одного удара хватило. Тот, кто сделал это, просто чудовищно силен. — Тот, кто это сделал, не желал честного боя. — Я встал бы за него, — Оюн стоит перед Эйро, огромный, широкоплечий и громкий. — Но лишь против достойного. А ты, Эйро Мангыз, предатель Уклада и трус. Начинается. — Вечно они грызутся за власть, да, — усмехается Шего Бешеч. Там, в своем темном доме без окон и воздуха, он снова пьет, жадно, захлебываясь пьет горький тягучий твирин. — Все здесь собрались. Все, кто будет хоть что-то решать. Что сидишь? Без тебя власть поделят. Исидор проводит пальцами по лбу Ирко, отводя пропитанную кровью прядку. Мертвое лицо выглядит спокойным, все еще полным достоинства и даже какой-то сдержанной красоты. — Он знал. Успел понять, что происходит. Шего смотрит пустыми чужими глазами, его кровь гниет, его линии гниют, и он злится. Ему нравится то, что семьи перегрызутся, и нравится то, что Уклад будут разрывать изнутри, что не будет мира и спокойствия, и раз они не приняли его власть — то пусть не примут ничью. Оюны стоят как стояли, Мангызы — напротив и круг смыкается, оставляя в центре четверых живых и одного мертвого. Эйро кричит, что за такие слова вырвет Оюну сердце, Оюн рычит, что не примет вызова от предателя и осквернителя крови, Шего пьет и смеется, и снова пьет, и голоса духов мечутся, а за пределами круга плачут женщины и мычат быки. — Нет чести в том, чтобы впустую бросать обвинения, — говорит Исидор негромко. Нужно лишь правильно выбрать момент, когда крики, обвинения и проклятия утихнут хоть на мгновение. — Твои слова серьезны, Оюн. Есть ли доказательства? Он встает. Стоит между Оюнами и Мангызами, чувствует на себе их яростные взгляды, словно принял на себя удар и от тех, и от других. — Какие доказательства нужны? Вот мертвый, а вот — тот, кто от его смерти выиграл больше всех. Подумай сам, кого ты защищаешь, младший Бурах! — Степь не терпит лжи и уверток, Оюн. И пустословий тоже. Ты обвинил в убийстве — тебе доказывать. Видел ли ты, как Эйро Мангыз убил Ирко Крюка? Можешь ли выставить свидетеля? Знаешь ли, как карают лжецов и лжесвидетелей? — Молчать! — Оюн ноздри раздувает, словно бык. — Не тебе, мальчишка, меня судить! Не тебе с меня требовать! Ты в сговоре с Мангызами, это известно! — Так же известно, как имя убийцы. Я обвиняю тебя во лжи, Оюн. Я обвиняю тебя в клевете. Отвечай за свои слова! Оюн большой. Не как Ирмик, еще больше, и в плечах Исидора шире почти вдвое, и кулаки у него огромные, и он зол, ужасно зол, и ударит прямо сейчас, не принимая вызов, не позволяя замкнуть ритуальный круг. Оюн большой — а степь, раскрывающая свои ладони за спиной Исидора, еще больше. Он слышит, как шепчутся духи, как льнут к его ногам травы, как поворачиваются камни… — Мальчишка тебя сожрет, знаешь, — Бешеч сидит рядом с трупом, смотрит снизу вверх смеющимися зелеными глазами. — Его надо было ловить в подворотне, не щенков Крюка. — Молчи! — Оюн запрокидывает голову, рычит, зубы стиснув. — Предатели! Лжецы! Да будь по-вашему, вставай, проклятый Бешеч. Кто первый?! Сегодня я докажу, что все вы лжецы, и докажу перед этим небом и этой степью, и никакие колдуны, никакие стены и хозяева не защитят вас! Круг замыкается. В живой стене Исидор видит невест, одонгов, духов, и за ними нет ничего. Круг Суок замкнулся, один бросил вызов троим, и теперь Степь укажет того, чье слово — истина. — Отдай мне первый бой, — говорит Эйро. Исидор только теперь понимает, что встал между ними, закрывая Мангыза собой, и телом и словом. Ты не предатель, Эйро, и ты не убийца — не тот убийца, что подкараулит за углом и ударит со спины. — Он оскорбил меня. Но тебя тоже, и ты был первым. Первый бой твой. — А второго и не будет, — Эйро усмехается, разминает кулаки, гнев в нем получил цель и повод выплеснуться, и мрачное торжество заполняет его. Исидор отступает на шаг. Ему не нужно видеть бой — голоса камней, трав и ветров смеются, обещая скорую смерть лжецу и убийце. *** В город они возвращаются под утро. Исидор уводит Эйро к себе — наложить шину на изломанную руку, промыть рану в плече: кровь то и дело начинает сочиться снова, и всего его лекарского искусства хватило едва-едва чтобы не позволить победителю истечь кровью вслед за побежденным. Ну нет, не когда Мангыз доказал свою правоту перед всеми семьями, не когда его права несомненны даже для степняков. Может статься, больше ему на бой без помощи Степи не выйти: бицепс правой руки прокушен, часть просто вырвана. Оюн не был достойным противником, но ярость и жажда жизни придавали ему сил. В поле оценить сразу, насколько плохи раны, не вышло — а вот сейчас у Исидора даже голова немного кружится от страха. Не за себя, даже не за какой-то там где-то потом Уклад, а за вот этого Эйро, который же скоро совсем придет в себя, все поймет и начнет бушевать. — Не смотри ты так, — Мангыз усмехается, левой рукой хлопает его по плечу. — Твоей вины нет. Что скажешь, целитель Уклада, удержу я теперь Бойни в руках? Усмехается. Боится, но усмехается, и от боли старается не кривиться, хотя хочет орать. Эйро сильный. Наверное, такой сильный, каким Исидору никогда не быть. — Дай мне шанс. Не могу обещать, но сделаю что смогу. Ты нам нужен, и нужен здоровым, Старшина. — Шанс ему дать… Сейчас вот возьму, не дам, уйду гордый, как же. Лечи давай. И он лечит. Пальцы направляют плоть и направляют линии, помогают сойтись разорванному, исправить поврежденное, затянуть пустоту плотью и научить эту плоть снова быть живым телом. Это не сложнее, чем чистить от гноя ноги мальчишки-пастуха, только немного страшно, страшно подвести и видеть потом день за днем, год за годом, видеть слабого, искалеченного Эйро и помнить о своей ошибке. Исидор ошибаться не любит. Не по нему это занятие. Да и некогда, опять же, один раз ошибешься — до смерти не оправдаешься. Поэтому силы он льет щедро, поэтому не думает о том, как потом в себя приходить будет: усталость поправима. От нее можно просто выспаться. — Да будь я проклят, — шепчет Эйро, а потом еще что-то ну совсем грубое, но его рука снова становится целой, и это все, что Исидору сейчас от него надо. Мир поет, дрожит и отзывается его воле. Снова. — Будешь проклят, и проклят будешь многократно, если продолжишь свои попытки вскочить. А то и по уху получишь, и не посмотрю, что великий победитель. — Какой победитель… Я смотрю, я Оюна от тебя попросту спас. А говорили, Алехана духи любят… — Алехана духи любили. Он бы тебя убил, ты знаешь. — И ты бы Оюна тоже убил. А меня? — Зачем мне тебя убивать, Мангыз? Старшиной мне не бывать, делить нам с тобой нечего, вреда ты мне вроде как не чинил. — Ну, а если бы? — А если бы — тогда и посмотрели бы, кто, кого и где бы убивал. Лицо Эйро каменеет, глаза становятся холодные и злые, и опасностью от него несет так, что духи бросаются прочь, встревоженные. — Со словами осторожнее, Бурах. Думаешь, раз ты перед Оюном за меня стоял, так тебе я клевету прощу? — А я не за тебя стоял, — Исидор спокойно продолжает латать Эйро плечо, даже не пытается в глаза ему смотреть. — Алехана ты убил. Ирко убил Оюн, чтобы одним ударом две семьи под себя подмять. Алехан на подземном троне мне бы мешал, но Оюн мешал бы еще больше. Бешечи гниют. Кто остается, подумай трезво? — А ты ведь змея, Бурах, — говорит он как-то тихо, как-то удивленно. — Я-то все думаю, что ты щенок из мертвой семьи, а ты… — Спроси Шего Бешеча, какой я щенок. Или забыл, кто открыл тебе дорогу, когда остановил его бунт? — Исидор поднимает голову, видит в глазах Эйро свое отражение. Змея, как есть змея, притаившаяся, готовая ударить, голова опущена, и не видно, как яд с клыков капает. — Мне с тобой делить нечего, Мангыз, — он прощупывает последний раз неестественно тонкую руку, кивает сам себе и начинает накладывать повязку. — Поэтому руку ты сохранишь. На бой выйдешь еще много раз, Старшиной будешь, и я тебя поддержу. Но не думай, что обманул. Врать ты ни черта не умеешь, и весь город об этом знает. — Да половина того города обо мне и думать не думает, а вторая — глаза на меня поднять боится. Это ты тут выискался, смелый такой. — Я не смелый, Эйро. Это ты смелый. А просто жить хочу. — И поэтому на меня… эй, ты чего? — Мангыз привычно вытягивает правую, залатанную руку и кривится от боли, когда Исидор на нее все-таки налетает плечом. А у него в голове бьют колокола, а узор Линий вокруг идет мелкой рябью. — Устал, — говорит Исидор четко, спокойно и разборчиво. — Был-был и вдруг устал. Отдыхать надо. И тебе надо. Ты лежи. — Уверен? — отражение в глазах Эйро теперь не похоже на змею, а похоже на бледного человека, окруженного полотном дрожащих, едва заметных взгляду нитей. — Помощь нужна? — Не вставай. И руку береги. Переделывать тяжелее будет. Усталость навалилась внезапно, словно камнем по голове ударили. Исидор отчаянно трет глаза, пытается проморгаться, но память заставляет всплывать перед глазами весь прошедший день, и он просто понимает, что, к своему великому стыду, все еще недостаточно силен. Да черт бы с ним со всем, привык уже считать себя тем, кто что-то очень даже может; тем, для кого открыты степные дороги, а линии плоти послушно ложатся в ладони; привык колдовать и думать, что так и надо. Но что неплохо получается дома, с тем куда тяжелее, когда рядом враждебные взгляды и враждебная сила других семей. Они мешают. Даже Эйро, даже когда ему спасаешь жизнь и здоровье — мешает. Надо уйти, надо оказаться дальше, тогда станет легче. Исидор по стеночке, аккуратно, доходит до своей комнаты и плотно прикрывает дверь. Даже не падает. Шаг, еще шаг, кровать — и словно кирпичная стена ложится сверху, вышибая из легких воздух и отсекая сознание от мира. В темной пустоте его окружают черные гниющие нити, они извиваются, шипят, их прикосновение — яд, смерть, гной… — Убить бы тебя прямо сейчас. Зелень заливает все вокруг — гнилая, злая зелень, горький привкус твири, отчаянная вонь. Исидор пытается поднять голову, вдохнуть, его словно головой в болото макнули: в грязное, давно мертвое болото, скрывающее под собой застоявшуюся кровь и гной, провонявшее трупным ядом. — Ты заявляешь права на то, чем владеть не должен. Думаешь, что силен. Думаешь, что добился своего. Шего Бешеч везде, вокруг, и Исидор вспоминает, как за весь бой он так и не поднял голову, как дрожали его руки, как неразборчивый бред срывался с его губ. Тот, кто должен был умереть, кто уже сам считал себя мертвым, Шего Бешеч одной ногой стоит за гранью, но яд и зелень его взгляда еще хранят в себе отпечаток чужой силы, и даже жалких остатков хватает ему, чтобы дышать, чтобы пить силы из своей кровной родни, чтобы тянуться алчными пальцами к власти — или, по крайней мере, не давать её другим. — Тебя надо остановить. Я не сержусь, но пойми, ты получил слишком много власти, маленький Бурах. Тебя необходимо остановить, — нити смыкаются, тонкие, черные, обжигающие, и у Исидора не хватает сил даже руки поднять. — Прости. Будь моя воля, я сделал бы это своими руками. — Иди к дьяволу, — выдыхает Исидор, пытаясь нащупать хотя бы одну чистую, ровную Линию, пытаясь вытащить себя из ядовитого бреда и хотя бы дать знать о своей беде миру вокруг. Где-то далеко, где-то вне этих стен горит ровное белое пламя Горнов, но слишком, слишком далеко… Шего улыбается. Знает, что отсюда не дотянуться. — Да сдохни ты уже! Эйро падает в его паутину, раскрыв руки, огромный, темный, и здесь его ярость больше похожа на пламя, ледяное и безграничное, и он сильнее только потому, что напал со спины — но сейчас он сильнее. А само противостояние не занимает и доли секунды. В комнате тишина. Потолок на месте, не кружится, никаких кирпичных стенок, Линий и полумертвых колдунов. Тишина. Холодно. — Чтоб я сдох, — Эйро чешет в затылке здоровой рукой, пытается сесть, чертыхается и снова опускается на пол. — Угу, — у Исидора нет сил ни кивать, ни шевелиться, ни разговаривать. Откуда-то со стороны Горнов серебряный свет касается его дома, но все уже хорошо, уже можно не волноваться, никто никого не убивает. Эйро пытается отдышаться, и совесть требует хотя бы скинуть ему подушку. Но подушка одна, Исидор на ней лежит, и шевелиться не хочет, и не может, и не будет. В порядке компромисса вместо подушки на пол падает одеяло.