Удург

Утро было… Утро было. В висках гудело, конечно, и все тело казалось одним сплошным синяком, но в окно било солнце, на полу храпел Эйро, и где-то посередине между этими фактами Исидор Бурах в очередной раз был жив. Чудовищно хорошо быть могучим и каким-нибудь сверхъестественным. Сидишь себе в своем темном-темном убежище, строишь свои коварные-коварные планы, и всяческие простецы обходят тебя по дуге, и проблемы тебя не касаются, и единственная твоя задача — сиять своей силой и могуществом. Вот точно можно сказать, Шего Бешеч никогда не отрывал себя от кровати, потому что солнце уже встало, и хочешь — не хочешь, а надо готовить себя к новому дню, переломы ждать не будут; Рага Бурах вряд ли просыпался уже уставшим от ночных поединков; а уж представить себе Симона Каина, который не может заснуть обратно, потому что рядышком на полу заливисто храпит какое-то безжизненное тело… Исидор хмыкнул, решительно сел, справился с желанием немедленно прилечь обратно. Даже не пнул Эйро: нужно быть любезным хозяином и все такое, особенно когда гость спас тебе жизнь. Гостя нужно даже покормить. Наверное. Немного. Ворчалось так себе. Сколько уже лет не просыпался от того, что рядом кто-то есть? Последним человеком, который рядом храпел, был Эреней, так давно, что кажется, вообще в другой жизни. Духи, конечно, всегда разбудят так, чтобы и глаза вовремя открыть, и на помощь вовремя прийти, но они все-таки не живые. Их не надо кормить, их не надо расталкивать утром, их не хочется пнуть, когда понимаешь, что больше заснуть не сможешь… Ну хорошо. Почти не хочется. Завтрак обычно — это когда достаешь то, что должен был съесть вчера, но не успел. Сегодня вот даже как-то непривычно выходит, потому что вчера есть даже не пытался, и приходится на сонную голову решать сложные задачки: какой из кусков мяса уже пора убивать, живые ли еще вон те три яйца, откуда и когда приполз кусок сыра? Он точно знает ответы на эти вопросы, но он знает их чуть-чуть попозже. — Снова в мире живых? Шагов не было, и скрипа двери тоже, только серебряная тишина, утихомирившая хихикающих духов, только внезапно другой воздух и неразличимое ощущение присутствия. — Ты вконец обленился, чародей. Мог бы и сам прийти. — Я занят. Что произошло этой ночью? Мы слышали что-то неладное. — Бешеч. Никак не уймется. Все в порядке. Почему-то не хочется рассказывать, как тянулся из ядовитой паутины, пытаясь докричаться, позвать на помощь, как первой мыслью было не позвать Эйро из соседней комнаты, духов, Степь, старого Рагу — а хотя бы краем своей силы коснуться Горнов. Надеялся на помощь от того, кто всем этим ссорам сто раз чужой. Серебряное и стальное темнеет, сгущается, и Исидор не может понять, то ли чужое присутствие в самом деле заполняет его дом, то ли все это только отзвук чужих мыслей, касающийся его рассудка и меняющий восприятие. — Мы не слышали тебя. Мы. Слитые в одну сущность три голоса — интересно, что за ворожбу они там творят, что вместо одного голоса звучат три? И довольны ли младшие, что вместо своего колдовства старший брат тянется через весь город спросить, как здоровье другого колдуна, степного. — Жив. Цел. Завтрак готовлю, яичница подгорает. Все хорошо. Тихий вздох наполняет комнату — и уходит. Как раз вовремя, чтобы снять с огня сковородку, и гарью вот не пахнет почти совсем. — А я уже решил, что ты уснул обратно, — гудит от дверей Эйро. Страшное зрелище — Мангыз утром. Лохмы дыбом, глаза красные, огромен как бык и столь же добродушен. Хоть вон тоже ухмыляться пытается. — И не был так уж далек от правды, знаешь ли. Ты сейчас ничего не слышал? — Да нет вроде. Что, опять старик балует? — Эйро хмурится. Они оба знают, что сегодня старик «баловать» больше не будет, и завтра тоже. И скорее всего — никогда. — Ты его не прибил вчера ненароком? — Исидор раскладывает еду по тарелкам, даже самому странно как-то: есть утром и не на бегу, не думая сразу о куче дел. — Я не разглядел. — Я эту дрянь даже нарочно не прибью. И дотянулся-то только потому, что ты его держал. Или он тебя. Вы заняты были, в общем. — Заняты… да, Эйро, мы были очень заняты. И пора заканчивать то время, когда мы можем снова оказаться вот так заняты, потому что Шего Бешеч забыл о своем долге. Он отдаст Уклад так же легко, как отдает своих кровных, и если мы не хотим прийти в себя на руинах года через два, пришла нам пора избавляться от этой угрозы. — Ты говоришь: убивать. — Говорю, — Исидор кивает. — Говорю — заканчивать пора всю эту свистопляску. Поубиваем же друг друга рано или поздно. Замириться надо, Эйро. И с Оюнами, и с Крюками, как бы слабы они не остались. — Посмотрю я, как ты Крюка с убийцей его родни замиришь. И Оюна заодно. — Замирю. Ты мне прямо скажи, Алехана — ты? Что Ирко не ты, я знаю. — Я, — кивает Эйро, и в глазах его нет вины. — Подкараулил и свернул сопляку шею. И снова бы это сделал, если бы снова ждал от него угрозы. Алехан был силен, сильнее даже тебя. И тянул в свою сторону. Сам знаешь. — Прочь от города, к черту Каиных, мы растаем, растворимся в Степи, и духи будут вести нас. Знаю. Ты есть-то будешь? — Ты мне скажи вот что: если Оюны с Крюками нас с тобой пошлют дорогами подземными, что делать будем? Хоть ругайся, хоть плачь, а для решения из пятерых нужно трое. — А нас и есть трое, — Исидор кивает, смотрит нехорошо. — Только не из пятерых. За тобой боос стоит, его голос нам с тобой третьим будет, да таким третьим, что Крюк с Оюном ничего против не скажут. — Вот как, — со странной и грустной ухмылкой Мангыз кивает. — Раз так, то дело наше, считай, уже заранее и выиграно. Берет вилку. И начинает есть. Все это как-то смазано и не поймешь, то ли они ритуально разделили пищу после того, как назвали друг друга союзниками, то ли сколько можно глазами хлопать, стынет же. От всяческих ритуалов уже мутит, ну сколько можно, ну не так это все делается. Не так. Слишком много грязи, фальши и злости вокруг, Уклад жует сам себя, и прожует же, если его не остановить. — Ты только помни, что боос нам поможет только своим грозным именем, его в городе нет, — и когда Исидор удивленно поднимает голову, Эйро продолжает. — Он уже два дня как в Столицу уехал. — Внезапно. Что, случилось что-то? — Да еще как… Бурах, знаю, что молчать ты умеешь, но здесь дело уж больно важное. Поклянись, что не расскажешь никому? — Настолько важное? Может, лучше не знать мне? — Нет, если мы с тобой на одной стороне теперь, знать это тебе должно. Но ты колдуну Каину вести носишь, а вот эту — нельзя. Если расскажешь, быть нам врагами. — Вот тебе мое слово, что не заговорю о том, что ты мне сейчас расскажешь, ни с Каиным, ни с кем-то еще, пока сам мне то не дозволишь, — Исидор поднимает руку, но ладонь не режет. Клятвы на крови — штука серьезная, ими лучше почем зря не бросаться. Тем более Эйро так и распирает рассказать. — Боос Влад уехал к своей супруге. Со дня на день они ожидают рождения наследника. И вот слов как-то что-то маловато остается. Это надо обдумать. Очень хорошо обдумать… — Я не знал даже, что боос женат. — Никто не знал. И колдун Каин тоже не знал. Боос говорит, скоро будет в городе твориться злая магия, говорит, колдун ему искал жену, чтобы ей быть колдуньей, как будто он может решать, на ком жениться достойным людям города. Он тебя-то женить еще не пытался? — Если пытался, то я не заметил. И не уточнишь теперь, догадается еще… ладно. Делом пора заниматься: позовем остальных. Этой же ночью закончим договор. — Этой же ночью? Это где ты решил собираться, чтобы принимать священные решения? Следует нам уйти в степь, направиться к трем курганам… — Нет, — Исидор сам не ждал от своего голоса такой резкости, такого гнева. — Довольно нам покидать город, чтобы решить его судьбу. Мы встретимся в Термитнике. Госпожа Орше будет нам наблюдателем: под её присмотром мы хотя бы не передеремся. — Оюнам это не понравится. — Да и ты, я вижу, не в восторге, — да, рожа у Эйро кислая. — Но я от своего слова не отступлю. Довольно. И тишина знаменует согласие. *** Духи степные, нетерпеливые, жадные, чуть не взашей Эйро выталкивали, вокруг него как привязанные вились, а он и не видел. Духи что-то сказать хотели, Исидора тянули за руки, дергали, ну он беседу и не затягивал. Что языками трепать, когда решения приняты и действовать надо? Оставшись один, Исидор запер двери, запер окна и погасил свет. Духам он без надобности — вот и сейчас, стоило наступить темноте, как прохладные ладони ухватили его за плечи, толкнули, вперед повели. Звуки просыпающегося города оказались сразу где-то далеко, запах мокрой земли и глины усилился, и место, которое он называл своим домом, стало местом ритуала. Любое место, любой дом, любой клочок земли может быть пригодным для ритуала, любое слово, любой вздох, любое движение может быть обращением к духам. Они были рядом. Они слышали Эйро, они слышали Бешеча, они слышали Симона, они вообще слышали все, что с ним здесь случалось. И не уходили. — Эйро сделает так, как я скажу. Понимание приходило медленно, наполняло его сердце вязким, мрачным торжеством. — Он не боится меня. Он желает моей поддержки. Через меня он желает дотянуться до Каина, чтобы выслужиться перед боосом. Эйро ждет, что я буду слаб. Взгляд его не привыкает к темноте, знакомые очертания комнаты не возникают перед внутренним взглядом. Неровные темные стены смыкаются вокруг, пахнет мокрым камнем, землей и глиной, запах усиливается, а под ногами, когда он делает шаг, оказывается не скрипучая половица, а что-то вязкое, хлюпающее, влажное. — Я не забыл. Исидор поднимает голову и смотрит прямо перед собой, в темную и знакомую пустоту. Он был здесь. Он уже много, много раз был здесь в своих снах, и теперь страха нет. Подземные тропы знакомы для многих из менху. — Бешечи смеялись, когда Рага Бурах погубил двоих сыновей своего рода. Им и теперь подобное не будет страшно. Многочисленен их род, страшно многочисленен. Исидор делает шаг вперед. Здесь должна была быть стена, там, в другом месте. Будь это сон, стена была бы здесь, но нет, это не сон, впервые он здесь во плоти. — Мангызы молчали, смотрели на бунт старого Раги и молчали, потому что из рук своих не желали упускать власть. Что ж, они её и не упустят. Вокруг него темное, непроглядное, живое, и под ногами острый запах свежей крови. — Крюки не явились потому, что слабы. Им подобает слабыми и оставаться. Сами себя такими сделали, своим молчанием, своей покорностью. Судьбу, что была заложена, уже не изменить. Он видит свет, где-то впереди, с боков, отовсюду, словно пробивающийся сквозь мутное стекло, нужно просто идти, еще немного вперед и еще немного наверх. — Оюны желали власти. Любой ценой все эти годы Оюны желали власти и теперь получат её. Наравне с Мангызами их вина перед Крюками, так пусть же наравне с Мангызами будет и их сила. Пусть грызут друг друга. Шаг выше, еще шаг и еще шаг, пока мир вокруг не становится кристально чистым, прозрачным, светлым. — Бурахи ждали. Как напуганный зверь забивается в нору и молчит, Бурахи ждали. Прикидывались безобидными. Прикидывались беспомощными. Выступали посредниками. И так будет впредь, пока старый порядок не умрет и не придет пора родиться новому. Он смотрит на Бойни. Курган Раги вокруг, сверху, но его стены тонкие, словно стекло, и он видит даже лучше, чем всегда. Он видит другими глазами. Эта война больше не имеет значения. Одну из линий нужно успеть развернуть, чтобы мир был надежным, но это он успеет: до вечера еще полно времени. Новый порядок уже не пошатнуть. Город не отпускает Степь, но и не сливается с ней, и хотя они все еще притираются друг к другу, что-то уже неуловимо изменилось. Исидор видит слишком много, закрывает глаза, но так еще хуже: звон сотен тысяч Линий накрывает его, говорит с ним, вталкивает в него знание. Яблоневый сад пустил корни. Город — от стоянки пастуха и до обсерватории в Горнах — стал единым целым. В этом целом недостает чего-то, оно звенит пустотой, оно ждет, и скоро, скоро оно будет наполнено. Духи тревожатся, обижаются, злятся, предвкушают, принимают. Они просто не знают, что это будет, зачем оно будет, будет ли теперь место для них… — Я буду рядом, — говорит Исидор мягко. Делает шаг вперед. Вокруг — стены родного дома. Впереди — дел без счета. Первым делом садится он за письма. В одно слова быстро приходят — место назначить, время, а дальше Оюн, кто там у них теперь за главного, сам поймет. Придет, если не дурак, не прийти ему сейчас — себе навредить. Что до другого… «Этой ночью старшие семей менху будут решать судьбу Уклада. О решении сообщу как только смогу. Не пытайся вмешаться». И столько всего не сказано, что самому страшно. И обещал прийти еще после вчерашнего боя, и не рассказал про Бешеча, и не объяснил, что и как делать с этим чертовым Укладом, если что-то все-таки пойдет не так. Глупости. Все пойдет как надо, повода для сомнений нет, есть только непривычное желание разделить с кем-то все это. Эйро неплох, но против него Исидор сейчас пойдет договариваться с Оюнами, чтобы уравновесить Уклад. С ними — ни с одним, ни с другим — не поговоришь о том, как растет, формируется город, как сплетаются судьбы и силы, как меняется сама ткань мира. А потом — о книгах. О переводе — зачем людям столько языков? — той статьи по анатомии, которую в журнал просто засунули как есть. О том, что же все-таки творят эти чертовы колдуны, зачем выбирать жену Ольгимскому и… Да было бы время, слова придут сами, всегда же приходят, а если нет, Симон найдет, куда повернуть разговор. На очень, очень долгую минуту Исидор отчаянно хочет, чтобы вот прямо сейчас колдун Каин вышел из стены, сел рядом и все проблемы разрешились сами собой. Есть у него такое мистическое свойство, занимать собой все пространство, все время, не оставлять места никаким проблемам, кроме себя. Так. Ладно. Оюн сам себя не уговорит. То есть, уговорит, но в процессе обязательно что-нибудь сделает не так. Симон — это хорошо, но потом. Сейчас — встать, пройти до соседних Жильников, а нет, даже идти не надо — на пустыре играют дети, вон и кто-то из младших Оюнов. Выловить одного из шумящей, визжащей, суетящейся толпы, отдать письмо и велеть поторапливаться. Даже если и видел кто, даже если перескажут Мангызу, ну какая разница? Эйро не дурак, в конце концов. Все как-то сумбурно и суматошно. Мысли так и скачут с одного на другого, и кажется, смотрит из-за угла мертвый Алехан, отравленный Шего хохочет из-под земли, мир отдает зеленью и гнилью, покачивается и дрожит. Исидор выходит к реке. Идет, почти автоматически, через мост, вдоль берега, вокруг Ребра, потом вокруг Седла, ноги вязнут в земле и глине, но дышится легче. Просто нужно идти вперед, всегда нужно просто идти вперед, даже когда кажется, что ты уже все. У Горнов он оставляет кому-то из слуг записку для Симона и идет дальше, через бывший яблоневый сад, в степь и вперед, вперед, вперед, пока город не исчезает из вида… Уф. Ну и что это было? Сухое перекати-поле трется о ноги, смотрит виновато. То есть смотреть ему нечем, но что оно это делает и что у него есть выражение лица — самый что ни на есть факт. — Это я ему приказала. Саран сидит на берегу, ноги скрещены, спина прямая, глаза темные. Сильная. Не такая сильная, как госпожа Лэгжин, но ведь она еще намного, намного младше. Когда наступит время, Степь будет дрожать под её шагами и петь в такт её голосу. Приказала. Уже не девица перед первым танцем, уже властная плясунья, хозяйка своей судьбы. Там, перед кругом, выходит, прятала она свою силу, не хотела внимание привлекать. — Ну вот, ты звала, я пришел, — Исидор садится рядом с ней, смотрит на воду, чувствует чужую силу рядом. Привыкает. — Пришел, — она кивает. — Я хочу просить тебя, менху. Просить отринуть твой долг. — И ты тоже? — Исидор кисло усмехается. Саран закатывает глаза: ну конечно же, это все тот же балбес Исидор, который не замечает очевидных вещей, говорит невпопад, который делил с ней ученичество, дружбу, был обманут у нее на глазах… Ну какое тут «отринуть долг», тут надо простыми словами. Он молчит. Она тоже. Потом выдыхает, усмехается и вытягивает ноги к воде. — Что у тебя случилось? Обидел кто? — Судьба меня обидела, Исидор. Рассказывать долго выйдет, пожалуй. — Тогда давай к делу, а потом подробности. — Хорошо, — кивает она, смотрит на воду и молчит. Он молчит тоже. Даже когда она была тонкой девочкой с большими глазами, она могла брать его за руку и вести куда угодно, а теперь, когда выросла в сильную Невесту, ей что угодно по плечу будет. Вот, решила последовать примеру госпожи Лэгжин и обзавестись своим, прикормленным менху? Если подумать, удобно. Связи надежные и с перспективами все получше. Он её раньше не очень хотел, но теперь, надо признать, Саран сильно похорошела. Продолжить свою кровь с Невестой, дать ей дочь, и пусть… — Возьми меня в жены, менху. Он успевает рот открыть, подумать и закрыть обратно. Получается даже вежливо, потому что Саран не закончила. — Мудрые женщины назвали мою судьбу, — говорит она, и слова повисают в воздухе дымкой тумана. — Через год, когда осень войдет в силу, и собиратели вернутся в свои юрты, я стану той Невестой, которую раскроют, чтобы одарить Степь кровью. Не будет мне семерых дочерей, платье мое не истреплется от долгих лет танцев. Возьми меня в жены, менху. Я дам тебе сына. Одного сына, наследника твоей крови, и степные духи будут любить его так же, как любят тебя, и слушаться так же, как слушаются меня. Всю свою силу я вложу в это дитя. — Этот брак не избавит тебя от смерти. Смотрит, обжигает взглядом точно ударом, голову вскидывает — волосы рассыпаются по плечам водопадом. Красивая. Гордая. Сильная. — Если бы я от смерти бежала — в служанки бы бросилась к твоему серому колдуну. Уж он от любой беды укроет. Но я бежать не желаю и в свой час в землю уйду. Где сила — там долг, менху. Тебе ли не знать. Я не желаю силу свою тратить впустую, когда могу через нее дать новую жизнь, сильную жизнь. У Невест самой сильной становится седьмая дочь, а у вас — первый сын и последний сын. И тебе я дам сына, который будет достоин крови Бурахов, раз уж не суждено мне дать жизнь дочери, достойной моей силы. Первого. — И последнего тогда уж. Да. Это звучит правильно. Хорошо звучит. — Я возьму тебя в жены, Саран. Моему первому сыну, моему последнему сыну ты дашь жизнь. И это будет сын, достойный твоей силы и моей крови. — Когда? — она смотрит недоверчиво, словно сама теперь в уме все несказанное проговаривает. Не признают другие семьи. Шипеть будут мудрые женщины. Оспорят. Помешают. Прогонят. — Сейчас, — говорит Исидор спокойно. — Нам с тобой здесь довольно свидетелей, а кто их не услышит — те против нас говорить не вправе. Он встает на колени. Выпрямляет спину, опускает руки — пальцы чуть не касаются земли, трав с одной стороны и песка на берегу с другой. Саран встает так же, напротив, лицом к лицу, только она же маленькая рядом с ним, и голову ей приходится запрокидывать. Он берет её ладони в свои. Одним движением на двоих они снимают удэй с его шеи, вкладывают в её тонкие, маленькие руки. Будь все по правилам, священную кость держал бы старший из его рода либо доверенный поручитель, но кому нужны правила — легчайшего прикосновения хватает, чтобы удэй оставил на ладонях Исидора кровоточащие раны. «Силу» Саран оставляет на его правой ладони. «Судьбу» — на левой. Кровь льется густыми каплями на землю, на травы, на песок, в воду, и брак их свидетельствуют не старейшие менху, а Горхон, Степь и небо. Повинуясь её выбору, «Судьбу» Исидор повторяет на левой ладони Саран. «Силу» — на правой. Удэй — что в правильном ритуале был бы убран старшим из рода — вешает ей на шею, огромный и неестественный на её тонкой шее. Руки её ложатся в руки его, тавро сливаются, и кровь её течет в жилах его, как кровь его течет теперь в самой степи, Горхоне, в травах, в песке. Клятвы Степи приносят без слов. Исидор принимает её кровь в себя, а после переворачивает ладони — и со следующим ударом сердца кровь его входит в её плоть, и уже она принимает его кровь, и тавро говорят — принимает его силу. Принимает его судьбу. Как он принял её силу, как он принял её судьбу. Твирь тянется к их сплетенным рукам, бурая, черная и белая, воды Горхона плещутся у их ног, небо отчаянно-синее, как бывает лишь на излете осени. Степь слышит клятвы, которым не нужны слова, Степь принимает их договор, и в нем теперь та же кровь, что в ней, а в ней — та же кровь, что в нем, и когда Исидор целует свою жену, их дыхание становится одним, и когда она увлекает его на ковер из цветущей твири, их тела сливаются, и воистину становятся одним перед бесконечной Степью — одной Силой. Одной Судьбой. *** — Я должен идти. Она лежит рядом, утомленная, улыбается краем губ. Стебель белой твири покачивается совсем рядом с её лицом, Исидор тянется отвести его в сторону… — Не трогай. Он поет. Невеста после ритуальной ночи всегда прекрасна. Мужчины обычно считают, что счастье и торжество ей дает их мужская сила и умение, что суть полная глупость. Радости тела не так важны, как чувство слияния со всем миром, как торжество бешеных, бесконечных сил внутри и снаружи, единство полета и падения, момент сплетения и острейшего натяжения всех Линий. И ему только что больше счастья дали ритуалы крови, земли и силы, которые он никогда не сможет разделить с другой женщиной, потому что быть частью этого и не истаять может только такая, как она. — Твой Оюн только идет. Можешь перехватить его у брода, до места встречи дойдете вместе. Она снимает удэй со своей шеи, возвращает на законное место. Потягивается, а потом сворачивается в комочек, плавная, разгоряченная, гибкая… — Не мешай. Степь услышит нашего сына, а я немного отдохну. Иди. Решай мужские дела, мне до них дела нет. Бурая твирь встает стеной, закрывая её от него, черная и белая тянутся к ней, и Исидор отступает назад. Саран пожелала, чтобы было так, и так стало. А ему теперь нужно пожелать, чтобы Оюн был послушным и сделал все как положено. Это несложно. Сейчас, когда в его теле поет, звенит, хохочет, дрожит и бьется сила, все кажется проще. Он догоняет Оюна на подходе к броду. «Это не тот» — шепчут духи. Этот — теперь старший в семье, но он слабый, они все слабые, кроме одного. А тот один еще не вошел в силу, и не помешает. Этот пытается смотреть гордо, но здесь и сейчас все гордые взгляды ничего не значат. Исидор идет вперед, сила идет за ним, духи сопровождают его, здесь и сейчас он знает, что может совершить все, что угодно. — Ты хотел говорить, — начинает Оюн, но осекается. Сила. Сила. Сила. Исидор никогда не был сильнее, чем сейчас. — Ты примешь то, что тебе укажут, — он и голоса своего не узнает. Его голоса сейчас нет, есть многоголосье торжествующих духов, ленивая улыбка Саран, есть взгляд его еще не рожденного сына и кровь, которая прольется через годы. — Власть, от которой ты отречешься сегодня, сполна получит твой младший. Забудь о мести. Прими то, что даст тебе судьба, и кровь твоя восторжествует над павшими. Откажись — и сила ваша не увидит весны. Это не заговор. Это не тихая, осознанная договоренность, как он планировал. Оюн отшатывается, духи окружают его, ходят вокруг него, тянутся к нему, и внезапно Исидор понимает, что здесь и сейчас между этим человеком и смертью стоит только он. Духи не любят Оюна. Он слабый. — Я понял, — плечи его дрожат, голос его дрожит, он мерзкий и склизкий, а если чуть сжать, он будет еще и мертвый, но в его крови есть сила, есть одна искра силы среди серой пустоты, и эту искру следует беречь. — Тогда идем. Исидор касается его руки, духи заливаются смехом, где-то далеко дрожит белое-белое пламя, и стены Термитника восстают вокруг них. Малый корпус — слева, большой корпус — справа. Солнце заходит, но на темных дорогах такое случается, и случается часто. — Как раз вовремя. Эйро стоит у распахнутых ворот. Его взгляд, черный, масляный, опасный, встречает взгляд Исидора — и выдерживает. «Этот сильный» — говорят духи. — Знаю, — отвечает Исидор и делает шаг под темные стены, в запах холода, гари и мертвого мяса. *** Бешеч, отравленная и ядовитая тварь, явился лично. Лежит на полу, смотрит снизу вверх и скалится, на гадюку похож больше, чем на любое из человеческих существ. Смотреть на него тошно, но в то же время попросту грустно. Он стар. Пережил свой срок, пережил свой яд, пережил даже свою боль — все, кроме твиринового дурмана и злости, оставил в прошлом. — Все в сборе, — говорит Исидор, оглядывая комнату. — Начнем. Шего лежит у опорной колонны, Эйро — стоит, привалившись к стене, Оюн нашел себе табурет и уселся на него верхом, неловкий и слишком большой, Крюк сел на полу, поближе к креслу госпожи Орше. Шел сюда, ожидая увидеть врагов. Противников хотя бы. Ожидая ссоры, спора, аргументов, ожидая вершины конфликта, начатого невесть когда. А нашел двух слабаков, одного старика и одного союзника. — Ну что, внук Раги, зачем звал? — каркает Бешеч, голос у него надорванный и треснувший. — Правду ли говорят, что меня ты судить собрался? — Правду, дедушка Шего, — Исидор кивает спокойно. — Пришла уж пора. — Пора… ну говори, внук Раги. За что, для чего, как положено. — Скажу. Исидор глубоко вздыхает и вдруг понимает: сейчас между правдой и ложью лежит его путь к власти. Сейчас все их взгляды — на него, сейчас главное все не испортить. — Вы помните, — говорит он негромко. — Уж скоро два десятка лет, как мой дед, Рага Бурах, поднял восстание против перемен, которые принес в наш город колдун Каин. Вы помните, что Рага ждал вашей помощи, ждал объединения Уклада перед лицом общего врага. Вы помните, как он уходил в землю — каждый из вас стоял тогда в круге. Он говорил вам: «Объединитесь, хватит грызться за власть», но ваши семьи ждали лишь шанса урвать себе кусок послаще. Из тех, кто решал что-то тогда, в живых остался только он, — быстрый кивок на Шего. — И что же они решили? Подождать. Они ждали, а колдун Каин запирал Уклад в каменные стены. Они ждали, а город накатывался на нас волной, забирал наши обычаи, забирал наши законы. А теперь ждем мы. Исидор не задыхается, не хмурится, не путает слова. Сила ведет его, судьба указывает ему дорогу. — Колдун готовит новые перемены. Где раньше он менял тело города, теперь он меняет его душу. Если позволим себе раскол, Уклада больше не будет. Всей вашей силы, всей вашей магии, всей вашей чести не будет — будут пустые бойни, будут обычные быки, будут обычные же пастухи. Духи уйдут. Уклад уйдет, если не образумимся сейчас, не выступим вместе, не перестанем убивать друг друга. — Род Крюков требует виру за своих убитых, — говорят со стороны кресла госпожи. — И без нее продолжать сей разговор не будет. — Пусть так. Эйро выходит на середину, высокий и огромный, и сильный, и страшный. — Я убил Алехана. Это не был честный бой, и за смерть его я готов заплатить. Хочешь — встречу твоего бойца в Круге Суок, а хочешь — брата своего младшего отдам в твой дом, от своей крови к твоей. Или, если предательства боишься, бери лучших моих быков, их кровью и плотью укрепи свои стада. Смотрит Крюк. Медлит. Оценивает. — Мой брат убил Ирко Крюка. — говорит Оюн, кивая головой медленно и основательно. — И был убит в Круге Суок Эйро Мангызом. Какой виры хочешь ты с моей семьи? — Эйро забрал мою месть, — Крюк кивает. — За Алехана я заберу его брата. За Ирко я заберу его быков. Тогда будет мое сердце спокойно. — Да ты… — начинает Эйро, но встречает взгляд Исидора и осекается. Братом он был готов пожертвовать. Быки еще придут. Не время. — Хорошо. Чтобы вовсе нам с тобой замириться, бери мою младшую сестру в свой дом? Где две жены есть, там и третья не помеха. — Чтобы с тобой как со Старшиной замириться? — Крюк ухмыляется. — Пусть так. — А раз так, то прими, Оюн, для своего племянника обещанием дочь мою старшую, — о, Эйро вразнос пошел. Тактика верная, но сейчас будет непредвиденное. Пока Оюн посмеивается да слова Исидора о сильном наследнике вспоминает, все взвешивает, прикидывает, соглашается, а Бешеч смеется, хриплым смехом, скрежещущим, нарастающим. — А что до тебя, друг мой Бурах… — То взял я жену по воле Степи, и духи были тому свидетелями. — отвечает Исидор мрачно. — После такой жены сестре твоей второй в дом входить позорно будет. Духам, друг Эйро, не отказывают, а женщине давно драгоценной — тем больше. Не обессудь. — Перед ведьмой склонился Бурах, — Шего Бешеч хрипло смеется, кашляет. — Что дед, что внук, оба в одну яму, да там и сгинут… Погубит она тебя, а через тебя всех их. Исидор отводит глаза. Сейчас тот миг, когда надо решающее слово сказать, а он… — Пора кончать, — на себя Эйро берет эту ношу. — Ты пытался убить нас вчера, старый Бешеч. — Не вас. Только его. Ты-то мне без надобности, ручной волчонок… — Я обвиняю тебя, Шего Бешеч, в убийстве, не свершенном, но задуманном. Будешь ли спорить? Выставишь ли… — Оставь, мальчик. Спокойный у него голос, дрожащий и хриплый, но спокойный. Белое лицо, запавшие глаза, кожа как пергамент. — Отнесите меня на курган старого Раги. И пусть Рага молодой раскроет меня по линиям. Пусть уйдет моя кровь, пусть уйдет память обо мне. А вы живите. Вы, молодые, лучше знаете, как теперь правильно решать… И он смеется. Дикий, свистящий, захлебывающийся смех бьет по ушам, но Исидор не сдвигается с места. Вот она, его победа. Пахнет кровью, гнилью и безумием.