Удург

Парой месяцев позже

В кухне шептались и о чем-то негромко хихикали. Что-то постукивало. Поскрипывало. В неплотно прикрытое окно просачивался неуверенный, тусклый свет. До рассвета еще не меньше часа, и Саран определенно засиделась со своими гостями. Или наоборот, встала слишком рано. Ей под крышей плохо спалось, привычки уже не было после нескольких лет в степи. Исидор не торопился вставать. Это наедине с собой хочешь или нет, а приходится вскакивать и что-то делать, а когда в доме есть уже кто-то свой, так и тянет остаться в кровати подольше. Странно это — снова жить не одному, лениться и оценивать по достоинству то, как приятно урвать пару минут лени утром. Привыкать не стоило бы, слишком скоро придется возвращаться к прежней одинокой жизни: через полгода Саран переберется в Термитник, жить под защитой госпожи Орше. Внутренняя политика женщин Уклада, в которую Исидор лезть не собирался, даже краем глаза смотреть не желал, ничего понятного там нет и быть не может. А полезешь — станешь как Шего Бешеч, только еще хуже, потому что Шего свою Невесту так в жены и не взял. То ли с искушением совладал, то ли против Уклада идти побоялся. Зря вспомнил. Теперь никакого уюта, да и неподвижность не в радость. Вставать придется. Одеться, распахнуть окно и вдохнуть холодный предутренний воздух, впустить в комнату сонный туман, оседающий каплями на руках и лице. Город кажется серым — серая трава, серые камни, влажные стены и крыши соседних домов тоже серые, хотя сложены из красного кирпича. Туман стелется по земле, расступается перед шагами сонных прохожих — в этот час на улице или подгулявшая молодежь, или рабочие первой смены, в обоих случаях — люди, лишенные бодрости духа и тела, сонно несущие себя привычной дорогой, рассчитывая скорее дойти и оказаться в тепле. Серое хмурое небо, низкие облака, неподвижный и потому не слишком холодный воздух… осень покидает город, уступая место предзимней хмури. Уже начались первые заморозки — растет число переломов и растяжений на схваченных льдом лужах — но до настоящих обморожений еще порядка месяца. Эйро сказал бы, что в разгаре переборка стад, перегон их на зимние пастбища, подготовка в Бойнях и в Термитнике. Симон сказал бы… черт его знает, что бы он сказал, непредсказуемое существо. Закрыв окно, Исидор решительно направился в кухню, стараясь идти не слишком тихо. Ну да, он здесь хозяин дома, но все равно неправильно вываливаться на гостей внезапно, пугать, настрой портить. Хотя все равно получится именно так — хихикают все еще, увлеченно и с чувством, и посуда звенит. Саран сидит на подоконнике, ноги скрещены, волосы собраны в узел, домашняя и теплая — и ужасно красивая. В её руках стебли бурой твири — как рукоделие для обычной женщины, как пряжа, только вот нить получается злая и с характером. Если зашить такой рану, не будет заражения, а если обвязать кусок мяса — он не испортится месяцами. Гость сидит на полу, перебирает стебли твири — сам и принес наверняка, да из таких далей, куда обычному человеку не дойти. Руки у гостя длинные, пальцы тонкие, черные, ломкие. — Не пугайтесь, я мешать не буду, — с такой женой, конечно, в дом степные духи приходят сами, а твирь словно из пола растет, но дождаться от Невесты завтрака смешно даже надеяться. Готовит он сам, как и раньше, только на двоих. — Мы не боимся, — Саран улыбается ему, не отрываясь от своего рукоделия. — В Бойнях ночью дрались. Многих ранили, много крови ушло Матери Бодхо. Это хорошо. Кровь сделает стены плотнее, сбережет тепло в грядущей зиме. А теперь они позовут тебя, чтобы ты лечил тех, кого ночью не приняла Мать. — И время сейчас такое, что надо мне будет поторапливаться, потому что каждые рабочие руки сейчас важны. Что ж тут непонятного. Что еще сказали твои сны, будут ли сегодня плохие новости? — Будут. В моих снах серебряные нити оплетали наш дом, а ледяной туман касался порога. Опять придет твой друг из города колдунов. — Да не друг он мне, — Исидор передернул плечами. Как и следовало ожидать, Саран невзлюбила Симона всей душой. От степнячки чего-то другого ждать сложно было. Спасибо хоть не шипела, защитных заговоров не читала, так — удалялась в дальнюю комнату, стоило Симону переступить порог, и сидела там, пока он не уходил. А он, вопреки обычаю, и заходить стал чаще, и засиживался дольше. Приносил книги, столичные журналы, сидел и рассказывал разное — словом, то ли напрашивался быть в этом доме, то ли не желал Исидора видеть у себя, то ли и то, и другое. Кто ж их разберет, чародеев. — Если не друг, почему ему можно входить в твой дом? Это злой человек, он… — Мы уже говорили об этом. Этот злой человек делает для города больше, чем все добрые менху вместе взятые, и если ему угодно решать со мной дела в моем доме — он будет решать со мной дела в моем доме. Не огорчай меня спорами, жена, это решение я не переменю. Хмык, неопределенное движение плечами и снова тишина. Сидит. Тянет свою нить, всматривается в нее, словно на величайшее сокровище в мире смотрит. Выделывается. — И не молчи на меня. — Не молчу я. Вольно тебе таскать в свои стены страшных людей, которые воруют чужие души, — дело твое. — Симон тебя не обидит. Я обещаю. И ребенка тоже. Он знает, что есть вещи, которых даже я не прощу. — Угу. Сомневалась бы — давно бы ушла. Не ворчи, муж мой, и дай мне не любить тех, кто мне не по нраву. Ты водишь дружбу со страшными, темными людьми. Исидор возводит страдальческий взгляд к потолку. Гость хихикает, оказывается рядом, на столе, и вкладывает прямо в чайник стебель печальницы. Ну и ладно. *** Провидец в доме — хорошая примета, все успеть легко. Пока завтракал, Саран как раз закончила свою пряжу, попрощалась с гостем и даже — почти как примерная жена — собрала остатки завтрака мужу с собой, в тяжелый день. Вести из Боен встречал уже на пороге, одетый, собранный и проснувшийся окончательно. Впечатлил. Их важно впечатлять. Им важно показывать уверенное лицо, неторопливую походку, спокойный голос. Чтобы встречные прохожие знали — вот идет менху Исидор Бурах, и никакие неприятности не помешают его пути. Чтобы видел Уклад, просыпающийся в Термитнике, — идет менху, менху присмотрит за их братьями, позаботится, вылечит. Чтобы под мрачной махиной Боен, куда ему раньше и ходу-то не было, теперь спешили навстречу, за руки хватали, вперед вели. Чтобы сошел со своего подземного трона Старшина, приветствовал лично, о помощи просил. Ну ладно, Эйро бы и так пришел. Хотя его удивить, пожалуй, важнее, чем прочих. С тех пор, как породниться не получилось, он затаил досаду, и если доведется вдруг Исидору потерять его уважение, ссора будет нелегкой. Лучше бы обойтись. Но впечатлить их несложно. Вправлять, шить, накладывать шины и успокаивать боль. Шептать наговоры, брать за руки здешних духов и силу их направлять в исцеление. Те годы, когда от таких упражнений он бывал слаб и утомлен, уже давно миновали, теперь даже немножко скучно. Рутина — она и есть рутина. Исидору не нравится в Бойнях. Здесь всюду пахнет смертью, она никогда не уходит навсегда, она никогда не останавливается, здесь каждый шаг, каждое движение каждого человека направлены лишь на одну цель — рано или поздно причинить смерть. Исидор бы с радостью оказался отсюда подальше, не возвращался больше никогда… Но кто его спросит. Приходится являться к Эйро, в самые недра, к подземному трону. Стоять перед ним, рассказывать о положении дел, слушать его вопросы и рассказывать снова. Бойни стонут, кричат, за спиной раскрывается зев самой Суок, а Эйро сидит на своем каменном троне, ухмыляется во все зубы и задает, задает, задает вопросы. Он не злой. Он просто любит чувствовать свою силу. И конечно же, нельзя пройти мимо Термитника и не узнать, что на пятом, будь он проклят, этаже, подвернул ногу какой-то исключительно невезучий червь. И раз уж добрый менху все равно здесь… Домой он возвращается, когда солнце уже начинает клониться к закату. В голове четко зафиксировано понимание: пора брать учеников. Пора найти инициативный молодняк и учить, учить, как накладывать бинты, зашивать раны, фиксировать переломы. Несолидно уже самому, да и времени жалко. Надо найти не-менху, чтобы не было ругани, и учить. Саран в доме нет. Есть кто-то другой. В первое мгновение Исидор готовится бежать дальше, лечить, спасать — но серебряные линии касаются его рук, оплетают, звенят, забирают себе усталость. — Я думал, ты будешь к ужину, — он устало сгружает на стол порядком похудевшую за день сумку, протягивает Симону руку, встречает его крепкое рукопожатие. — Я тоже. Но придется ужинать с Ольгимским, у нас очередные новости из Столицы, от которых кусок в горло не полезет. — Проблемы? — Немалые. Похоже, придется ехать и разбираться лично. Ну да вас здесь не коснется, не тревожься. Где твоя супруга, да будут её дни свободны от огорчений? — Освобождает себя от огорчений тем, что избегает твоего общества. Тебя кормить, или все-таки поешь у бооса? — У него. Невежливо приходить на ужин и сидеть со стаканом воды. — Тогда терпи вид меня за едой. Эйро предлагал, но есть в Бойнях я не умею. Можешь рассказать, в чем тебе такая радость от общества моей супруги. — Вот уж и радость, — Симон поводит плечами. Исидор уже откусил, так что делает страшные глаза. Кажется, достаточно понятно. — Хорошо. У меня чисто исследовательский интерес. Как жестами объяснить человеку, что он вроде как какие-то слова сказал, но не сказал ничего? Исидор задумывается, не справляется и просто очень-очень выразительно смотрит. — Брак сделал тебя сильнее. Изменил структуру твоей силы. Я не мог ожидать такого, тем более, что вы вроде бы как не… планировали, скажем так. Я не могу понять, что произошло. — Так бы сразу и спросил, — Исидор дожевывает половину бутерброда, запивает глотком твирина, и жить становится легче. — Моей силы сейчас нет. Есть наша с ней. Я забрал её силу, она забрала мою, и потом мы обменялись обратно. Разве у вас это не так работает? — Чтоб я знал, как это работает… — Симон недоуменно качает головой. — Я не вступал в брак, знаешь ли. Примерно никогда. Или это специфика, хм, взаимоотношений с Невестами? — Не хмыкай про мою жену. — Извини. Но все-таки взаимоотношения полов имеют определенный сакральный и магический смысл в вашей культуре, если я не ошибаюсь. — А в вашей не имеют? И размножаетесь вы идеалами? Тишина даже какая-то неловкая. — Ты правда не знаешь? — Симон говорит осторожно, боится сказать лишнее — или боится, что уже сказал лишнее когда-то давно, когда думал, что его и так понимают? — Мне не нужно было облекать это в слова, ты же знаешь. И мне не нравятся твои братья, поэтому я не смотрю на них и не хочу говорить о том, что они такое. Твой вопрос был непристойным, мой тоже, давай на этом остановимся. — Твой гость будет против. Вернулась. Сапоги в глине по колено, волосы стянуты шнурком, и где найти умудрилась поздней осенью такую грязь, замерзло же все уже… — Твоему гостю нужно знать, как получить еще хотя бы глоток силы. Ему мало. Но ни про силу, ни про женщин он и не знает ничего, потому что идет вслепую. — Если так говорит госпожа, — Симон отвешивает чуть насмешливый поклон. — Значит, это должно быть правдой. Саран не улыбается. — Это ты знаешь. Хорошо. — Но я бы все-таки позволил себе отметить, что мой опыт, возможно, по меркам степняков весьма сдержанный… — Не глумись, — она смотрит недовольно. — Ты думаешь, твое человеческое лицо хоть кого-то обманет? Ты не можешь принимать в себя силу. Ты не можешь отдавать. Ты как камень на дне Горхона: кровь, вода и земля вокруг него, огибают его, формируют свой путь вокруг него, но камень остается тем же. Чуть сглаживается и обрастает илом, но не меняется. — Кажется, мы немного ушли от темы. — Неправда. Ты не умеешь быть тем, чья сила растет рядом с другими. У тебя не получится. — Что не получится? — А то ты не знаешь, — она усмехается. — А то я не вижу, как ты ощупываешь дом изнутри, пытаешься изменить свою суть так, чтобы вписаться, чтобы понять и использовать то, чем сам никогда владеть не будешь. — Это… Не самые добрые слова, которые можно найти для гостя. — Какого гостя? Того, который в хозяйскую спальню нос сует, а после оставляет всюду следы своей магии? Не надейся, выводила и дальше выводить буду. Постыдился бы… — Женщина, твои слова идут против законов гостеприимства, — Исидор смотрит на жену неодобрительно. Знал, на что идет, когда Невесту в дом брал, знал. И она старается, даже с Симоном раньше не ругалась, а других так и вовсе терпит почти что вежливо. — Я не в обиде, — Симон встает, чуть кланяется. — Упрек заслужен. Больше я вас не побеспокою. Исидор, я могу попросить твоего общества еще на какое-то время? Нам надо поговорить. Саран провожает их недовольным взглядом, тяжелым и вязким. Вздыхает. И начинает бренчать посудой. — Мда… — Извини. Она… Ей тяжело в городе. И чужая магия пугает, сам понимаешь. — Это я должен извиняться. Твоя жена сказала правду. На свежем воздухе присутствие Симона рядом воспринимается совсем иначе. Он как часть города, предчувствие зимы отзывается в нем серебром и звоном, и тонкими нитями, что касаются всего мира сразу. — И зачем? Они идут рядом. Вроде как надо бы на такие заявления обижаться и проходиться негодующе по оскорбленной чести дома, законам гостеприимства, да много по чему… — Ты же все слышал. Она права до последнего слова. Мне нужна сила. Больше силы. И я не знаю, где её взять. Изменения, которые я наблюдал в твоем случае, не были… Словом, это был не просто внезапно счастливый брак. Что-то еще. — Для начала ты мог бы просто спросить. — Разве это не непристойный вопрос? — Непристойный. Он касается тайного, не предназначенного для посторонних знания, но если уж тебе так приспичило, всяко легче было узнать от меня, чем изобретать колесо заново. После моста к Ребру Исидор кивает направо, Симон безразлично пожимает плечами, и они идут. Набережная по такой погоде пустынна: холодное утро продолжилось холодным же днем, с реки дует холодный ветер, часть луж уже заледенела. Ходить здесь не в радость, зато именно поэтому не будет развесистых ушей. — Невесты степи всегда имеют в своей крови силу чудотворства. Они говорят с духами, с травами, они напрямую касаются чудесных сил Матери Бодхо, отдавая свою кровь. Менху же таких сил не имеют, но владеют тайным знанием Линий и ритуалов, позволяющим нам через обычную, человеческую кровь обращаться к Земле. Свадебный ритуал объединяет кровь мужа и кровь жены, и потому браки менху с Невестами воспрещены: как я убедился на собственном опыте, когда полная силы кровь вливается в того, кто умеет ею управлять, сила от этого сочетания становится чудовищной. За такое им следовало бы меня изгнать, но слишком неудачный был момент. А теперь уже поздно. — И если я попрошу тебя мне объяснить этот ритуал? — Зачем? — Исидор чуть усмехается. — Открытая рана к открытой ране, а дальше все делают знание Линий, сила крови и власть Степи. Тебе не доступно ни то, ни другое, ни третье, насколько я знаю. — И в твоей власти это изменить. — Симон? — Я много лет знаю тебя и никогда не отказывал тебе в помощи. Ты владеешь знанием, которое мне не известно, и много лет я уважал твое решение не разделять это знание со мной. Но теперь, когда мои планы грозят пойти прахом потому, что мне не хватает силы, я вынужден просить. Хотя нет, буду прям: я вынужден настаивать. — Научить тебя таинствам менху? — Исидор отворачивается, ему неуютно. Плечи передергиваются, руки неосознанным жестом поднимаются к плечам, словно крестом закрываясь от поднятой темы. Перед его глазами — Горхон, огромный и почти неподвижный, какой-то намек на движение есть лишь справа, где в него входит Жилка. Начинается в болотах, проходит через весь город и кончает свое существование, сливаясь с большей рекой. А вода остается той же — что далеко в подземных ручьях, что в Жилке, что в Горхоне, что дальше, в тех реках, о которых здесь и не слышали… — Ты понимаешь, что просишь именно о том, что я давал клятву никогда не делать? — Я не прошу. — Симон. — Это не просьба, это не вопрос. Ты передашь мне свои знания. За все эти годы ты мне порядком задолжал. Пришла пора возвращать долг. Он говорит холодно и спокойно, и мир вокруг него дрожит от напряжения. Исидор думает, что должен бы чувствовать страх, злость, досаду, но их нет. Ничего нет. Есть гудящая пустота. — Ты долго и ответственно вкладывал в меня силы. Это была мудрая инвестиция: свой человек среди глав Уклада, удобный путь в обход Ольгимского, наблюдатель среди степных чудесных сил. Если тебе угодно теперь растратить этот вклад на обучение хромого танцам — кто я такой, чтобы мешать? Ты назвал цену, я её принимаю. Начнем сейчас? — Нет. Это потребует времени, мой вечер уже занят. Приходи завтра. Исидор кивает, отвешивает краткий формальный поклон и поворачивается к Горхону спиной. Ему предстоит дорога домой, полный дел вечер и много раздумий. Он молчит. Симон молчит тоже. Надломленная дыра на месте дружбы еще даже не ноет. *** Как назло, нет больше дел. Хорошо было утром, можно было спрятаться за долгом и обязательствами, так ведь нет — постарался! Всех вылечил! Сиди теперь как дурак и думай, чем занять себя, чтобы не только руки, но и сердце вовлеклось. В голове звенит пустота. Это нужно просто переждать, он помнит. Как тогда, когда ушли дед и братья. И позже, с отцом. И когда понимал, что дедушка Шего натворил. Надо просто прожить, вдох-выдох, вдох-выдох. Держаться больше не за кого, но уже подобает самому быть тем, за кого держатся. Сжать зубы. Дышать. Вдох-выдох, в разум не допускать ничего лишнего. За лекарства бы взяться, но с пятном на сердце что ни сделаешь — все яд получится. Вдох… Да чтоб его шабнак утащил! — А я бы рассказал, — говорит он с каким-то горьким недоумением. На кургане Раги вся трава скована первыми морозами, и когда Исидор то ли ложится, то ли падает на спину, под ним хрустит, проминается и колет. — Вот просто рассказал бы. Без условий. Что я, дурак, от него такие вещи скрывать? Курган молчит. Весьма любезно с его стороны. — И не чтобы отдавать мифические долги, а просто потому, что он мне друг. Друг, ближе которого нет и не было. Без лжи, интриг и взаимного использования. Ну, я так думал. Курган все еще молчит. Хотя нет. Хихикают, перешептываются, идут, руки протягивают. — Смешно, да? Смешно. С хозяином города иметь бескорыстную, личную дружбу, основанную на родстве душ и взаимном понимании, — он горько усмехается. — Ну не дурак? Дурак. А почему дурак? Потому что слабак самонадеянный. Решил, что сильный, когда на самом деле… Сейчас сильный, но это заемное, чужое, и непонятно, останется ли после того, как через год он останется вдовцом. А свое? Что есть своего, кроме привычного уже, не вызывающего никаких чувств целительства? — Нельзя вечно вариться в себе самом. Было мне довольно дружбы старой, уважения от Уклада и перемирия с другими семьями. Я не в себе искал силу и находил её. Ты не слушай, я когда говорю, я глупостей не делаю. Там, на совсем другом конце города Горны сияют белым светом. Симон, должно быть, еще там: готовится к вечеру, определяется с планами. Скоро он уедет в Столицу, сам сказал… На время, но и это будет в помощь. Хотя чем тут поможешь-то? — Беседуешь с почтеннейшим предком? …какого черта? Мало того, что Эйро — шкаф с антресолью, так он еще и стоит выше по склону, а Исидор лежит и смотрит ну совсем снизу вверх на эту огромину. Огромина облачена в одеяния Старшины, на шее удэй болтается, морда зверская… По всему видно: у Эйро сейчас время тяжелое. — Ты что тут делаешь, владыка трона подземного? — Канатную дорогу осматривал с боосом. Приспичило ему… — Эйро садится рядом. — Их с чем-то в Столице дергают, министерство чего-то там недовольно, боос носится, как ужаленный, и всех дергает. — Санитарные нормы? — Угу, они. Я в целом даже понял, что это такое. — Это чтобы всякие говнюки столицу гнилым мясом не травили. Видимо, кто-то все-таки траванул, и теперь трясут всех остальных. Теперь сжать зубы и терпеть. — Терплю… Так ты что тут лежишь-то? Правда почтенного своего родича слушаешь? — Нет, Эйро. Рага давно ушел, и если и заговорит Степь его голосом, то только чтобы для меня, дурака, понятнее было. А уж на этом месте сейчас другого вероятнее услышать. Они вместе стояли на этом кургане, когда заканчивали с Бешечем. Старик не пытался сопротивляться, только закрыл глаза и дышал хрипло, с какой-то страшной усталостью. Пережил свою боль, свой яд, свою любовь… Исидор ждал от себя ненависти, но вместо нее была только скорбь — и старая благодарность. Кем бы ни был Бешеч теперь, помнить о нем хотелось те давние дни, когда он бывал в доме Бурахов как друг деда, когда он был мудрым и полным жизни наставником, и за его одобрительную улыбку можно было наизнанку вывернуться. Раскрывая его тело по Линиям, отдавая земле его кровь и жизнь, он сумел не впустить в себя гнев, за что теперь был себе благодарен. — Многовато стало вокруг всяческой дряни, ты заметил? Куда ни глянешь, будет кровь, смерть и предательство, — Эйро буркнул хмуро, явно накипевшее. — Так это у тебя, дружище, с глазами что-то. Заржал. В голос, головой встряхивая, скидывая с себя усталость и хмурь. — Умеешь вовремя сказать. Уважаю. Огромная ладонь опустилась Исидору на плечо, припечатывая его к земле. Друг. Как же так, без кого-то, кого можно другом звать, от кого поддержки и помощи ждать, на кого рассчитывать? Эгоистично. Но это Эйро, он сильный, ему такими вещами не навредить. — Ты не в обиде на меня, Мангыз? Что не породнились мы? — Да какое там. Говорил я с твоей ведьмой, — Эйро недовольно головой качает. — Эх, такую я бы и сам… — Эй! — А что? Ладная, сильная, нравом — любому мужику нос утрет. Жалко, тебя выбрала, от моей крови не хуже бы дети пошли. — От твоей крови детей и так уже в достатке. Сколько сыновей у тебя, четверо? — Трое. Шенька дочь принесла, шабначье семя… ну да ничего. Зря я ворчу. Эта старовата будет, а как родится еще одна, так её с твоим сынком сговорить можно будет. Скажешь, нет? — Ничего не скажу. Нам с тобой мечтать не грех, но жену мой сын выбирать будет сам. — И просидит, как ты, бобылем, пока девица сама за воротник не схватит. — Зато какая! — теперь и сам Исидор смеется. — Всех твоих стоит. Сколько у тебя их сейчас, трое? — К весне четверо будет. Присмотрел я одну красавицу, когда стада обходил. С отцом её уже сговорился, по весне вернутся к городу — и свадебку сыграем, а там уж соображу невесту сынку твоему. И да услышат меня в этом духи! — Если хоть немного осталось в духах этого места от старых Бешеча и Бураха, то с этого дня будут тебе жены твои приносить исключительно сильных, крепких, здоровых сыновей. Что тоже, если подумать, недурно. — Это верно… уф, да прям от сердца отлегло, как с тобой поговорил. А то иду сам чуть ли не убитый, смотрю, а ты тут еще хуже лежишь. Белый аж до зелени, я уж думал, все, дотянулся недруг какой. — Да кому я нужен, Эйро? Тут ведь без меня лучше никому не станет. — Мало ли уродов. Ладно, Бурах, бывай. Пора к долгу возвращаться. — И ты бывай, — он садится, разминает плечи и спину, одежду поправляет. На душе полегчало, теперь себя можно и домой нести. *** — Ешь, — с гордостью говорит жена. И кивает на стол так, с улыбкой, немножко робкой и очень взволнованной. И смотрит с ожиданием. И руки, испачканные до локтей, за спину прячет. Даже как-то жутковато. — Скажи сразу, кто из них тебе помогал? — Никто. Я спросила совета у Орше. Правда. Это пирог, — Саран опускает голову, смотрит в пол. — Я слышала, как тебе было плохо. Я хотела помочь, но не знала как. Степь не учит, как помогать, когда болит на сердце. Я танцевала у восточного брода, но она молчит, дремлет, и тревожить её бедами городских домов я не… — Не надо. Пирог вполне подойдет. Конечно, он пригорел с одной стороны, а с другой не пропекся. Такая уж здесь печка, чтобы получилось иначе, нужно знать секреты, а их рассказать прежде повода не было. Сам виноват. — Плохо, да? — Хорошо. — Я же вижу. — Сыро, пересолено, сгорело и пресное сразу. Но ты же не умеешь. На вкус так себе, а душу… душу греет. Спасибо тебе. — Я хотела помочь, — она садится напротив. Взгляд встревоженный, губу покусывает, нос морщит, вовсе-то у нее привычки не изменились за все эти годы. Такая же знакомая, такая же родная, такой же близкий человек. — Это вы из-за меня поссорились. — Мы не поссорились. Нельзя поссориться со звездой, с камнепадом, с вихрем. Я забылся. Думал, что он живой человек, что мы друзья и на равных, но это были глупые, нелепые мысли. Теперь все снова на своих местах. Боль дергает изнутри снова: потеря друга, которого никогда не было, пустота от предательства, которое никто не совершал. — Ты хочешь, чтобы он снова был здесь. Чтобы вы не были в ссоре. А его нет. — Его нет. И я это не исправлю. Так что давай-ка, душа моя, мы с тобой доведем до ума этот пирог. — А что, это можно? — Смотри сюда. Я покажу. Пироги спасать — не сложнее, чем людей. Гарь срезать, верх снять, начинку промешать и досолить, обратно накрыть, да полотенце мокрое сверху, миску с водой вниз… — Зачем так сложно? — Саран глаза округляет. — Орше говорила, поставила, да вынула потом. — У нее печь каменная, ровно сложенная, а не это безобразие. Если захочешь, я нам тоже нормальную поставлю, мне самому-то без надобности было… — Это сам решай. Ты же знаешь, я скоро уйду. Исидор поворачивает пирог бледной стороной к жару. На душе муторно. — Но сейчас не ушла. Завтра мы с тобой рядом проснемся. Холода вместе встретим. Будешь ждать меня вечерами, а то и гостей принимать, что сами дойдут за лечением и за наукой. Неужто не пригодятся хорошая печь и вкусный ужин? — В Термитник… — Нет. Здесь. Я сказал. Вот так получается просто. И она не хмурится, а наоборот, улыбается шире, обнимает, словно даже ждала такого. — Другие будут ругаться. — К черту. Если это наш первый и последний год, я не хочу, чтобы ты была тенью где-то в Термитнике. Ты моя жена и будешь со мной. В этом и дело, внезапно понимает он. Нет никакой тайной политики — только желание её уйти, чтобы не успела возникнуть привязанность, а через нее любовь, а через нее боль потери. Она умрет всего через год. Боль будет жуткой, потеря будет страшной, и легче бы просто не начинать… — А если надо очень срочно уменьшить жар, открываешь вот эту задвижку и льешь прямо на камни… *** В темный час перед рассветом Саран вздрогнула в его руках и открыла глаза. Совершенно не сонные. Встревоженные. — Тянется. Шарит. Чувствуешь? Он чувствовал. Уже бесконечно давно лежал с открытыми глазами, чувствуя через полгорода мягкое сияние Горнов, слушал и сам себя не понимал. Где-то там Симон был жив, цел и вполне успешно творил свою ворожбу. Его прикосновения серебряными нитями касались дома, но Исидор не мог найти в себе сил просто так их скинуть. Должно же быть объяснение, должен же быть здравый смысл, не может же быть, что все это время он был дураком? — Да, родная, — он поцеловал жену в макушку, погладил по волосам, успокаивая. Вдохнул. Выдохнул. — Убирайся к черту, колдун. Под этой крышей для тебя нет ничего. Изготовился уже руку резать и кровью ворожить, но не пришлось. Чужое присутствие медленно, прокатываясь по стенам, потолку и полу, ушло. Навсегда ли? — Утром будет большая уборка. И печь начну класть. А сейчас спи. Он уже знал, что будет утром. Знал, как позовет соседских парнишек, чтобы помогли привести в порядок дом. Сдвинет, переставит, повернет все, чего мог касаться хотя бы взгляд любого посетителя. Сломает печь, добудет у Иржека камней на новую, присмотрится к сыну Иржека — учеников надо, надо подбирать. После стены кровью очистить и травами закрыть, и не проберется извне никакое зло. В планы не вписывался Симон. Предчувствия молчали — и до, и во время, и после того, как на рассвете Исидор получил из Горнов записку. «Сегодня ваши услуги не требуются, о дате сообщу отдельно». Так нелепо, что даже не тревожно. Симон, который мог причинить ему боль, написал бы «ты». А это… недоразумение какое-то.