Удург

Двумя месяцами позже

— Горицкий, Сергей Викторович. Сорок два года. Женат, двое детей. Двадцать лет стажа работы в министерстве сельского хозяйства. Взяток не берет. После летнего скандала с гнилым мясом настроен к нам лояльно не будет. Задача: пережить инспекцию, сохранить Проект Быков функционирующим, отвлечь от нас внимание. Затруднения: по нормативам мы проходим впритык. Захочет прикопаться — прикопается. Еще затруднения: многие нюансы нашего быта столичным инспекторам показывать необязательно. В этот список я включаю всю повседневную жизнь Уклада. Вопросы? Боос Ольгимский в своем глубоком плюшевом кресле натуральным образом тонет. Он и в обычное время-то не поражает физической мощью, а сейчас, с запавшими глазами и сутулыми плечами, вообще боосом не кажется. Первый год как он стал единовластным владельцем Проекта Быков — часть финансовых вкладов Сабуровых и Каиных не то чтобы в счет — и тут началось такое. Традиционный метод «Симон Каин едет в Столицу и всех успокаивает» не сработал и не срабатывал уже несколько недель, даже после того, как Симона заменили на Виктора. Столичному проверяющему приспичило, и теперь весь Проект стоял вверх тормашками, пытаясь понять, как угодить неведомой столичной силе. — На время инспекции загнали всех червей в Бойни, а кого не смогли — вывели из города, — Исидор пытается сидеть прямо, но коварное кресло безжалостно его зажевывает, и приходится наклоняться вперед. — Городских червей и мясников тоже. Ими Оюны и Крюки занимались, с ними же по большей части и ушли. — Пусть хоть что-то полезное сделают, — Эйро кивает. — Гудеть потом все равно будут, ну да черт бы с ними. Уйму я Уклад и в Бойнях продержу. Там не то, что в Термитнике, там тепло. — В Термитнике будет еще холоднее, — Настоятель на Эйро не смотрит. — Тех, кто в нем остался, мы собрали в одной половине корпуса и будем отапливать только её. В центральных залах, где хранится мясо, и во всем остальном здании будет холодно. Объясним, что у нас сезонное производство. Что это летняя ночлежка. — Спросят, откуда вы для этой ночлежки рабочих берете. Могут горожан поспрашивать. На соседних станциях навести справки. — Так степняки… Хотя я понял вашу мысль. Скажем, что остальные помещения — рабочие. Не соврем. Просто не будем объяснять, что летом это совмещается. — Запоминай, что врешь. Каждого касается, — боос хмурится. — Летом они вполне могут повторить. — Тогда я пас. Сижу в Бойнях, всех успокаиваю, наружу не выхожу. Мне ложь запрещена. Исидор чувствует, как Эйро смотрит на него, ожидая таких же слов по тем же причинам. Молчит и головы не поворачивает. Слушает, как боос говорит с главным кладовщиком. Витька-горло прошлой зимой упал неудачно и приложился шеей об рельсы. Теперь хрипит, а часто и вовсе молчит, но авторитета среди подчиненных не потерял. Исидор его знает, хотя на склады не захаживает, повода нет. А вот на Заводах, в первом корпусе, у него даже лекарства хранятся, чтобы домой лишний раз не бегать: постоянно там что-то случается, а врача дежурного нет. Да и народ местный не каждому в себе копаться даст. Вот и просит Игнат, местный начальник всего производства, чтобы «уважаемый менху» заглянул хоть раз в неделю, да чтобы к нему самому рабочие ходить не стеснялись. В последний месяц пришлось вот кабинет приемный для видимости обустраивать, смех один. С каждым из них боос уже не раз говорил, в надвигающейся инспекции каждый из них знает свою роль и готов её исполнить. Сегодня уже не будет ссор, криков до хрипа, взаимных упреков и переваливания ответственности. Договорились, роли распределили, осталось в последний раз проговорить все — и ждать завтрашнего утра. — Бурах, ты-то все успел? — Приемный кабинет устроен, оборудование освоено, списки документации выучены. Буду старательно изображать из себя местного хирурга. Вроде как даже не совру. — Славно. Инспектор приезжает завтра на семичасовом поезде. И да поможет нам кто-нибудь. Идите. Ольгимскому позарез надо спать. Делать этого он, естественно, не будет, и завтра будет бледен как смерть и мрачен примерно так же. Еще вызверится на кого, нрав у бооса тяжелый, рука тоже. Не на проверяющего бы… ладно, этого Исидору уже не исправить. — Пройдемся? Теперь уж до конца всего этого бардака не увидимся. Исидор немного завидует. У Эйро теперь будут проблемы, которые можно решить привычными методами. Теплые Бойни. Уклад под боком. Всей подготовки ему было — объявить волю бооса, а потом от себя добавить крепким словцом и крепким кулаком. Он не читал, прости Матерь Бодхо, технические регламенты и не учил ночами технику безопасности работы крупных предприятий, свинья такая. И вот теперь запрется себе, чтобы просто все неприятности перетерпеть в тепле и уюте. — Ты смотришь так, что мне кажется, хочешь о чем-то попросить. И я даже догадываюсь… — Мне нельзя. Я здесь единственный врач. И пока ты будешь сидеть в свое удовольствие в углу, я буду носиться как ужаленный и ни в коем случае не врать приезжей инспекции. Ты можешь себе представить, как бесконечно я этому сейчас счастлив. — Тяжела твоя доля, мастер Бурах, — ухмыляется. — Знать, судьба твоя такая. Был другой человек, который предложил бы ему сейчас бросить все, закопаться в Бойни и пребывать в блаженной лени. Он бы не принял, но возможность выбора, разделенная на двоих шутка и уже точно своей волей принятое решение остаться вместе стали бы немалой поддержкой. Мангыз так не шутит — долг священен, и от него «да плюнь на все» могло быть только и исключительно оскорблением. С ним просто и надежно. То странное, что вышло с Симоном, пока не имеет себе никаких названий. В наставники Исидор так и не был призван, сияние Горнов его дома не касается, жена не нервничает, а при случайных встречах он с правителем города расходится без сцен. Что бы там ни было, а защитить город от инспекции — цель очень даже общая, ну и потом, как-то нелепо было бы двум взрослым людям прожигать друг друга недовольными взглядами, шарахаться, ругаться, ну и вообще. Говорят по делу, не задерживаются друг на друге ни взглядом, ни мыслью, словно не было ничего. Словно больше десятка лет — с той, первой встречи у больного аврокса — распутались, оторвались и потерялись где-то в прошлом. Боль так и не пришла. Вообще ничего не пришло, это как с выбитым зубом — затянулось быстро, кровь не хлещет, а что дырка, так и с дыркой жить можно. Некрасиво, неудобно, но ничего смертельного нет. Да и думать, честно говоря, некогда. Исидор расстался с Эйро у поворота к Термитнику, проводил его завистливым взглядом и повернуться к дому не успел — был сбит с ног куда-то ужасно торопившимся Ильясом. Хотя почему «куда-то»? Назначено ему было прийти в четыре, а сейчас, судя по положению солнца, уже пятый час. Торопится ученик. Опаздывать не хочет. — Ну что, наперегонки побежим? Или оба опоздали и пойдем спокойно? — вот как его угораздило встать ровно на накатанной ледовой дорожке? Откуда вообще взялась здесь накатанная ледовая дорожка, только вчера же чистили, и мороз не был слишком сильным, и… А, какая разница. Даже забавно получается, уж больно ошарашенная у Ильяса физиономия. — Учитель, простите, я… — аж бледнеет, руками разводит, а руки длинные, и сам он весь длинный и неловкий, и как же это получилось-то, в самом деле? — Физика — штука беспощадная, — Исидор даже не пытается вскакивать сразу, подкатывает себя к утоптанному снегу и поднимается уже на нем. — Мне надо было смотреть, где я стою, тебе — куда ты бежишь. Не правы мы оба. Согласен? — Конечно. Ничего не сломали? О эта наивная детская надежда в голосе… — Нет, мальчик. Даже не ушибся. Пойдем в тепло. Вечер проходит за очередным инструктажем, потому как Ильяс в грядущей проверке официально назначен ассистентом Исидора. Будет помогать вправлять кости и бинты накладывать.если вдруг нужда возникнет. Мальчик он хороший, перспективный, и вот такой официальный статус сыграет только на пользу. Для Уклада — полноправный ученик менху, для горожан — почти что врач. Получится не осрамиться, так репутацию мальчик себе заработает. А не получится — уже и важно-то не будет. Ощущения — как стоять над бездной. Боос пошутил как-то, что это и есть бездна — темная, всепоглощающая, стоглазая махина столичного бюрократического аппарата. По описаниям она чем-то походила на Суок — Суок, рожденную от городского стремления к порядку, спокойствию и гарантиям. В Степи гарантий две: твои дети, что позаботятся о тебе в старости, и твои быки, что прокормят твоих детей. Без того и другого жить плохо. — Ты все еще несешь тревогу на своих плечах. Ильяс давно ушел, приготовления ко следующему дню были завершены, очаг дарил дому неспешное тепло, рядом в уютной кровати лежала любимая женщина и смотрела хмуро. Заслуженно. Он правда был не здесь: только отдышался, еще из объятий её не выпуская, как в голове снова понесся хоровод — Горицкий, согласно постановлению 018РБ от…дцатого марта … года, потомственная переходящая должность… — Не здесь. Вернусь после инспекции, кажется. — Ты сделал все, что боос велел. Не бери на себя его ношу. Ты не старший над Укладом и не старший над городом. Тебе ли бояться? — Как не бояться, родная? Если что-то пойдет не так, закроют Проект быков. Если закроют Проект быков, рабочим нечем будет платить, они будут искать другую работу, но другой работы здесь нет. Много-много людей будет голодать. Потом они разъедутся, и город умрет. — Ну и что? — Саран опустила голову ему на плечо, погладила по руке. — У тебя есть сила. Мы уйдем к своим. Если тебе никак без стен, будешь жить в другом городе… Или в этом же. Бойни — сильное место, и курган твоего деда тоже. Уклад далеко уходить не захочет. А что не будут вокруг шастать всяческие колдуны с белыми глазами — так разве это не к лучшему? А правда, он-то что? Ему, целителю Уклада, всегда будет чем протопить очаг. Он и в степи выживет, и в покинутом городе, и в новом. Разве не лучше будет служить матери Бодхо без всяческих помех? — Чертовы яблоки, — вздохнул он, обнимая жену покрепче. — И чертов город. Я хочу, чтобы он жил. — Какие яблоки? — Симон когда-то выращивал сад напротив Горнов. Яблоневый. Может, помнишь. — Угу. Госпожа тебя туда посылала, чтобы ты увидел, как противоестественны его деяния. — А вышло наоборот. Они были живые. Уже живые. Когда они горели, умирали живые духи, и кровь текла из земли, только засыхала сразу же, но горела. Я такое больше не хочу. — Тебя за это считают слабым, ты знаешь? — Угу. А я слабый. Не люблю обрывать жизнь. Жизнь животного, жизнь человека, жизнь города… если можно спасти, а я не спас, значит, плохо старался. — Ты не слабый, ты гордый, — усмехается. Не видно, но плечом чувствуется. — Как же так, можно было спасти, а ты не спас, со всей-то твоей силищей? Ты еще пойдешь против воли Степи, помяни мое слово, Исидор. — Пойду. Тишина повисает в воздухе. Она хочет сказать что-то вроде «не смей», он — что-то вроде «все равно сделаю», и это тема для отдельной, полноценной семейной ссоры. Потом. Все потом. Пока он опускает руку на талию жены — ребенок уже стал частью узла линий, ощутимой, но пока слишком маленькой, чтобы быть воспринятым отдельно от матери, — и обнимает её крепче. Все ссоры будут потом. Сначала он всех спасет. *** Рассвет он встретил на пути к Заводам вместе со стройными рядами рабочих. Первая смена приходила на службу в половину шестого, и люди всем своим видом показывали, как счастливы иметь работу, приносить пользу родному городу, работать на благосостояние Проекта Быков, а через него — всей государственной системы сельского хозяйства. Ну неужели когда ходишь на работу каждый день в одно и то же время, нельзя уже привыкнуть? Или они не каждый раз, а меняются по сменам? Вот помнить бы… Нет, нельзя помнить то, чего не знал. Надо навести справки: вот идет соседский парень из Кожевенного, а вон — Лимовский, из Жильников, со своей больной спиной. И плечи так напряжены — ну точно скоро прибежит жаловаться на боли. — Доброе утро, пан Станислав, — если проблему можно предотвратить, её лучше предотвратить, так что Исидор догнал Лимовского и даже рукой помахал, чтобы обратить на себя его внимание. — Пан Бурах. Уважаемый доктор поднимается в такую рань? — Только на время инспекции. Пан Станислав, я настоятельно рекомендую вам возобновить использование прогревающих мазей. — Так доктор, я ж и… — осекся, посмотрел хитро. — Или у вас правда глаз чудодейный, да такой, что все наперед видит? А что тут видеть? Плечи напряжены, повернуты неестественно. Куртка на тонкой подкладке. Под такую бы носить теплый пояс, да кто ж будет в пояса заворачиваться, пока не болит ничего? — Служба моя такая, пан Станислав. Вы послушайте совета, не доводите до беды. Вашу спину беречь надо, на ней все семья держится. Дальше надо было просто помолчать, кивая в интересных местах: кто же откажется рассказать, как неуважительна молодежь, как сноха говорит без разрешения старших, зятек-то повадился заглядывать да деньги в долг стрелять, а сынок младший как бегал по осени смотреть танцы этих бестий, уж не осерчайте, степных, так на простых девок и не взглянет теперь даже. А где это видано, чтобы у честной девки подол только срам прикрывал? Такие натанцуются, а как потом парням простым на девок простых же смотреть? — Да вы не тревожьтесь, — Исидор только ухмыльнулся. — Он «бестиям степным» без надобности. — А говорят, что мужиков они заманивают! И разврат с ними творят, и через то род свой продолжают, а от кого род этот продолжился, тот душу теряет, и только о том думает, как бы, ну, это самое, повторить бы. Брешут? — Слышу надежду в вашем голосе, пан Станислав. Брешут, но не во всем. Душа вашего сына в полной безопасности, в этом могу поручиться. Что же до его, кхм, нравственности, то здесь ситуация менее однозначная, — Исидор подмигивает и ухмыляется. — У весенних костров Невеста может и снизойти до городского мужчины, если будет он ей по вкусу. В другое время женщины Уклада с горожанами не связываются, будь те хоть трижды хороши. — Угу, — кивает Лимовский, а потом переспрашивает с интонацией, в которой больше личной заинтересованности, чем тревоги. — Значит, в весенние костры? — И только. Неизвестно еще, что там с сыном младшим, но что кое-кому по грядущей весне седина в бороду, бес в ребро, а ноги в загул — это вполне ясно. Страшного нет ничего, ну посмеются Невесты над стариком — да и то вилами на воде писано. Может, наоборот, одобрят прыть… Ох, о каких только глупостях не подумаешь, лишь бы о деле не думать. Вот наконец-то импровизированный «кабинет». Еще темно. Зажечь лампу, затеплить примус, поставить греться воду. Умница Ильяс сообразил притащить сюда еще один чайник — не большой, для кипячения воды к операциям, а совсем маленький, для личного пользования. Делать пока было абсолютно нечего, а если повезет — будет нечего делать аж до трех часов, когда Ильяс придет подменять его вместе со второй сменой, и можно будет идти домой… Вернее, можно было бы идти домой, если бы Ильяса не нужно было подстраховывать. Но можно будет уйти в «операционную» и там вдоволь поспать. Сделав себе чайку с печеньем, Исидор уселся за стол, открыл выписанный из Столицы медицинский журнал — последний из тех, что пришли до размолвки с Симоном, — и углубился в чтение. Внезапно образовавшееся свободное время надо было провести с пользой. Время шло. Окна самым поэтическим образом осветил рассвет, потом в комнату пробился тусклый свет осеннего солнца, и лампу стало можно погасить. На Заводах вовсю кипела жизнь, Исидор листал журнал неспешно, прислушивался вполуха и ждал. Планировалось, что гость приедет на семичасовом поезде, позавтракает у бооса, ознакомится с документацией и где-нибудь к полудню вяло проследует к месту инспекции. Планировалось. Как же. В семь часов десять минут — по железной дороге он реку переходил, что ли? — главную дверь открыли с таким грохотом, что столичный инспектор уже мог бы и не представляться. Прошел в кабинет Игната, — дверь снова грохнула об стену — и началось. Исидор слушал, лениво прикрыв глаза и заложив пальцем недочитанную статью, как все заводы единым организмом дрогнули, напряглись, как вокруг нового центра натянулись нити, и тут же ослабли. Инспектор или нет, простым рабочим надо возвращаться к фасовке, а не лясы точить. Инспектор или нет — а у Игната все готово, а чего не было, то подделано. И в Сгусток, и в Горны уже бегут люди с новостями, а инспектор, и получаса на бумаги не потратив, начинает обход. Его перемещения нелогичны и непредсказуемы: к моменту, когда запыхавшийся боос добирается до Заводов, столичный инспектор уже осмотрел два цеха, временное хранилище и санузел и — за неимением альтернатив, не так уж велик первый корпус Заводов — направлялся в сторону медблока. Исидор старательно сидел за столом и старательно читал журнал, надеясь, что Ольгимский перехватит гостя вовремя. Получилось, как обычно, почти. Дверь ударилась о стену так, что стекла задрожали. Исидор поднял на гостя взгляд и на мгновение испытал острое желание вжать голову в плечи и отодвинуться: глаза Сергея Горицкого просто горели яростью. Не гневом, не злостью — чем-то более иррациональным, чем-то очень похожим на ненависть. Он был как газ, заполнивший своим парализующим присутствием всю комнату. Каждый угол, каждую трещину. И за то время, что потребовалось ему на два шага от двери, желание проветрить комнату стало невыносимым. — Что случилось? — спросил Исидор, поднимаясь и откладывая журнал. — Где? Он успел сделать шаг из-за стола, а потом дверь громыхнула снова, и в комнату по-хозяйски властно вошел боос Владислав Ольгимский. — Сударь, кто вы и что вы делаете здесь? Мы не поощряем свободный проход на производство. Кто вас впустил? Инспектор аж подпрыгнул, поворачиваясь. Его лицо — вполне гармоничное лицо жителя куда более южных земель — искажала почти болезненная ярость. — Вы думаете, что смогли меня одурачить? Что ваши поддельные ведомости, полученные задним числом подписи и даже фальшивый врач смогли меня обмануть? Вы глупец! Того, что я увидел, достаточно для окончательного, бесповоротного закрытия вашей шарашки, но я увидел еще не все! Его ярость ослепляла. Без всяких иносказаний, это было болезненно, почти невыносимо: что-то внутри господина столичного инспектора пылало, сияло, разрывалось, захлебывалось, что-то было совершенно неправильно. Когда, почти оттолкнув бооса в сторону, он бросился в коридор, Исидор отметил для себя легкую нескоординированность движений. Пьян? Хотя вряд ли… — Что вы об этом думаете, Бурах? — боос уходить не спешил. Кому охота бросаться под раскаленный молот… — Этот человек не намерен вершить справедливый суд. Ему больно. У него что-то очень сильно болит. — И теперь что-то будет очень сильно болеть у всех нас… — Пошлите кого-нибудь за Бодэ. Ильяс Бодэ, мой ученик и официальный заместитель на время инспекции. Я должен буду пойти с вами, когда инспектор решит взглянуть на Бойни. Ольгимский только кивнул. Хотя мог бы и отсобачить в ответ, мол, не его дело бегать за всякими учениками врачей, когда других дел по горло. Не стал. То ли уважает, то ли в самом деле напуган и поведение уверенное ценит, потому что от него почти спокойно. Исидор на удивление не нервничает. Дожидается Ильяса: пан Горицкий носится по оставшимся двум корпусам, сеет хаос и отвлекает людей от работы, чуть не взрывает котельную, спешить пока некуда. Выходит как раз так, чтобы почти с ним столкнуться, встретить белый от ярости взгляд, кивнуть с уважением. — Я иду в эти Бойни! — выплевывает инспектор так, словно говорить нормально для него тяжело. — И клянусь вам, если хоть кто-нибудь попытается мне помешать, я по кирпичику разнесу этот городок! — Будьте осторожны по дороге, — Исидор кивает. — Заморозки в этих краях коварны. Я бы советовал идти через город, так удобнее. — Совет! — плюется, даже слова выговорить не может. — Знаю я, что вы решили мне насоветовать. Внимание отвлекаете, хотите выиграть время! Не выйдет. Я узнаю все здесь и сейчас, ближайший вход в Бойни лежит как раз в конце этой дороги! — Смотрите под ноги, пан инспектор, — Исидор отходит чуть в сторону, опускает голову, чтобы даже иллюзии помех не создать. Ох не к добру происходящее, ох что-то не то… Серебро. Легкость. Звон. Хозяин города спешит, и надо бы сейчас просто отойти в сторонку и понаблюдать за противостоянием столичного сгорающего фанатика и местного всемогущего колдуна, но есть в этой идее что-то слишком неправильное, слишком угрожающее. «Не ходи сюда». Он прикосновением пальцев раскрывает кожу на ладони, позволяет нескольким каплям набухнуть и упасть в землю, собирает свою волю в единый узел, приказывает окутывающим их нитям подчиниться. «Нельзя пустить его в Бойни». «Не пущу. Не ходи сюда. Это важно». Не пустить — довольно легко. Исидор опускается на колено, касается раскрытой ладонью земли, чувствует подземное биение засыпающей перед зимой крови, чувствует каждую травинку, каждый корешок. Вот. Ему не надо видеть, как, едва миновав Сырые Застройки, пан Сергей Горицкий вдруг неловко подворачивает ногу, вскрикивает и падает. Да еще и виском на рельсы приземляется, незадача-то какая. Кровь ушла в Землю. Оборванный стебель печальницы, попавшийся под ноги инспектору, из Земли вышел. Все уравнялось снова. Исидор встает, отряхивает халат и идет просить у Игната двух мужиков с носилками. Сопровождающие у инспектора — смех один, соплей перешибить можно. *** Тащить бессознательное тело с окровавленным лицом хотя бы до Заводов не решились: во-первых, ни к чему разводить лишнюю панику, а во-вторых, велик был риск дотащить, что-нибудь сместив или доломав в процессе. К счастью, в Сырых Застройках не было ни единого дома, в котором бы хоть кто-нибудь не имел связей или с Укладом, или с Заводами. Со второго стука в дверь удалось найти и кровать свободную на первом этаже, и горячую воду, и чистые тряпки, и вообще все, что могло быть нужно. Хотя стоило бы лечить столичного гостя столичными же методами, Исидор жестоким человеком не был и послал хозяйского сына в Кожевенный: привести Саран и притащить инструменты. Теперь нужно было избавиться от сопровождающих. Впрочем, пока Исидор придумывал сотню поводов, причин и объяснений, добрался — добежал, в очередной раз за день — боос Ольгимский, и сразу попытался развернуть огромное количество ненужной суеты. Занимать собой пространство он умел недурно: за поднятым шумом проскользнувший в комнату Ильяс не вызвал ни у кого вопросов, а с рыком Исидора: «Да не мешайте же вы работать, расшумелись тут!» никто не стал спорить. Дверь захлопнулась, голоса бооса и мучительно пытавшихся вставить хоть слово сопровождающих начали движение на второй этаж, а инспектор даже не проснулся. — Сильно его… — Ильяс покачал головой, взглянул поближе на рассаженный висок инспектора, отвернулся. — Выживет? — Выживет. Главная проблема не здесь. Что возьмешь, ногу или голову? — Учитель, да что вы! — а глазенки-то какие напуганные! Как же, ему, новичку, да такую жертву на лечение. Страшно же. — Ничего, глаза боятся, а руки делают. Занимайся головой, там ушиб и кожа ссажена. Все внутреннее я потом вправлю, тебе такое пока по статусу не положено. А нога — ну что нога. Осколочный перелом большеберцовой кости, как говорят в умных учебниках. Os tibia, вот как. Специальная кость для собирания всех ударов нижней частью ноги, травма популярная, тяжелая, о возможных последствиях иногда и думать неприятно. Столичные хирурги начали бы резать, пилить, крюками выковыривать кость, чтобы поставить её на место, — так на то они и столичные. У них прогресс и новейшее оборудование. А мы по-старинке, пальцами. Мир застывает, кровь бьется в ушах, Линии мира тянутся перед глазами, степь шумит, тревожится, и беда лежащего человека не в голове: там нет темного сгустка возможной гематомы, и даже не в ноге: кость слушается пальцев, встает на место, сама тянется к разрушенному, немного направить её, обвязать нитью трав, и все заживет бесследно. Не так легко будет с сердцем — бьющимся, окровавленным сердцем, надломленным, опутанным словно бы горячей черной паутиной. Исидор не может убрать руки, он просто не имеет права отойти, оставив кого-то наедине с таким темным, злым, высасывающим… — Закончи с раной, — шепчут в ухо, в руки ему вкладывают нить печальницы, и нить эта ложится не на кожу — под нее, оплетает кость, скрепляет её, застывает. Этот человек невольно, но отдал свою кровь Степи, и травы помогут ему в ответ. — Ему больно. Беда здесь, — его пальцы движутся под кожей, касаются нитей, ведущих к сердцу, но не движутся дальше, накрытые чужими. Тонкая и горячая рука удерживает его руку так же легко, как он мог бы удержать руку ребенка. — Ты не поможешь здесь. Хватит. И он снова стоит в комнате с обоями в цветочек, его руки не касаются тела Горицкого, но чувствуют его тепло через ткань рубашки, больной так и не проснулся. Ильяс сидит у изголовья кровати и смотрит так, словно ему мешок подарков на день рождения вывалили вне очереди, а Саран стоит рядом, и её маленькие горячие ладони удерживают руки Исидора без малейших трудностей. — Ты тут не поможешь. Это не физические раны. — Да я заметил. На колдуна какого напоролся? — Ведьму. И сильную. У Шего могло быть такое сердце, если бы сил кому-то хватило взглянуть. — Понял, осознал, что делать? — Выйти, — глаза Саран темнеют, костяные браслеты на её руках стучат и внезапно темнеют, становятся красными-красными. — Сейчас выйти. — Понял. Исидор быстро чмокает жену в щеку, — ловит её гневный взгляд, но оно того стоило — кивает Ильясу и покидает комнату быстро. Очень-очень быстро. — Учитель… Вы там, ну, я все видел, но, а я, я так тоже? — Тоже. Может быть. Обещать не могу. Пойдем, найдем еды? — Мастер Бурах? Боос спускается по лестнице, уже снова выдохнувший и полный достоинства. Немного изменившийся. Тревожный, но тревожный иначе, более… осмысленно, что ли? — Как наш уважаемый гость? — Отдыхает. Его бы не беспокоить… пока. Исидор бросает взгляд наверх, Ольгимский делает успокаивающий жест. — Не побеспокоят. Я выяснил некоторые очень любопытные факты. Не нашли бы вы минуту… — Давайте найдем чашку чего-нибудь горячего и кусок хлеба? В их обществе искать минуту намного легче. Дурацкая шутка. Но работает, Ольгимский усмехается и делает приглашающий жест. Ну да, скорее всего, это дом его рабочих, и он здесь гость более чем почетный. Вот и хозяйка бежит, провожает к столу, собирает все самое лучшее, суетится… И вовремя исчезает, повинуясь одному командному взгляду. Исидор так смотреть не умеет — и хорошо, наверное. — Наш гость, как вы знаете, прибыл прямиком из Столицы, — боос отпивает пару глотков чего-то горячего, кривится и отставляет чашку. — И попал он сюда очень интересным образом. Вы когда-нибудь слышали фамилию Лилич? Исидор как раз пьет тоже — что ему не понравилось, вполне приличный травяной чай — и отрицательно мотает головой. Взгляд Ольгимского какой-то, пожалуй, даже слишком пристальный, но правда вот, больше сказать нечего. — Александр Лилич, не последнее лицо в нашем военном государственном аппарате. Влиятельный, авторитетный человек с очень приличным состоянием. Две дочери. Младшая пока мала, но старшая блистает в свете уже второй сезон. Очевидцы утверждают, что к связям и деньгам отца сударыня Нина добавляет редкую красоту, острый ум, прекрасное образование и природное обаяние. Как вы понимаете, девица таких качеств может позволить себе быть переборчивой, а уж при столичных нравах ей и вовсе спешить некуда. Исидор кивает. Боос может быть переборчивым сколько ему угодно, но холодная буженина и чай — это куда лучше, чем пустой желудок и бледное лицо. — Сударь Горицкий уделял сударыне Лилич самое пристальное внимание и, по словам, опять же, очевидцев, был допущен в самый ближний круг этой юной дамы. Он бывал у Лиличей и считался одним из потенциальных женихов. И до этого лета все было неплохо… — А потом он свой статус утратил. — А потом в дом Лиличей был приглашен известный вам Виктор Каин. Думаю, вы можете достроить картину. — Сердце красавицы склонилось к измене, и тут отвергнутый жених получил возможность разорить соперника. — Именно. И нас заодно. Однако делал он это крайне неудачно: за день я могу насчитать не меньше пятнадцати свидетелей того, как наш инспектор бегал по заводам с криками «уничтожу» и «раздавлю», что не слишком соответствует его обязанностям. Какое бы решение он ни принял, сейчас мои люди составляют и заверяют свидетельские показания, и к вечеру у нас будет достаточно материала, чтобы оспорить любое его решение… — Не спешите, боос. Это может и не понадобиться. — О чем вы? — Моя жена почти закончила. Наш гость проспит до вечера. Потом вы с ним поговорите, спокойно, без криков. Не пускайте к нему Каиных. Не начинайте сразу давить. У меня есть основания полагать, что, проснувшись, он будет куда более расположен к сотрудничеству. — Не говорите загадками, Бурах, у меня и без вас тяжелый день. — Без меня тяжелый, со мной полегче, — Исидор усмехается. — Если я хоть что-нибудь понимаю, разорять вас он не будет. Я загляну ближе к вечеру. Когда отосплюсь. Он коротко кивает — боос мудрый, боос молчит — и идет ловить жену. У нее браслеты стали черными, в глазах все сосуды полопались, а ладони в крови измазаны, но взгляд такой довольный, что и сомнений не остается: справилась. Что бы там ни было, справилась. Выйдя из дома, они тоскливо смотрят на дорогу через все Сырые, через половину Кожевенного… Не переглядываясь, не сговариваясь, разворачиваются и выходят из города. До кургана Раги в самом деле быстрее, а выспаться там можно и получше. *** Он возвращается вечером: проверяет перевязки, выслушивает извинения, принимает извинения. Потом возвращается следующим вечером — проверяет перевязки, рассказывает о состоянии дел на Заводах, о своей роли во всем этом. Не врет. Он полгорода лечит. Семейная традиция. Учился у отца, деда, потом по книгам. Да, грамотный. Даже латынь немного. Да, выписывает прессу. Нет, диплома нет. Скорее всего, и не будет: он здесь единственный нормальный врач. Ему уезжать нельзя. Ученики есть, но пока плохонькие. Дорастут — поедет, обязательно. За дипломом, ага. Вечер идет за вечером, вечер идет за вечером, господин Горицкий звереет от тоски, но уезжает только через месяц — когда Исидор разрешает ему встать. А до того целый месяц господина столичного инспектора не выпускают из дома, потому что легче продержать за запертыми дверями одного человека, чем весь Уклад. Конечно, он пытается пройти еще один круг инспекции, и ему даже пытаются устроить тот же цирк, но уже был первый снегопад, забой скота не производят, половина Заводов стоит, и что он собрался осматривать — непонятно. Пишет какой-то отчет, который всех устраивает, загружается в поезд и отправляется. Даже ощущения праздника нет. Ну уехал и уехал. Противостояние растянулось так, что победа весьма сомнительная. Исидор обычно любит зиму, но не сейчас. Не когда декабрь начинается мрачной опустошенностью, не когда боос, язвительно улыбаясь, делится с ним одной из центральных рекомендаций из отчета по инспекции — «обеспечить Проект быков присутствием дипломированного врача», не когда Уклад ворчит после вражеских набегов. Не когда Саран все-таки стала ему другом, союзником, частью души так же, как частью крови, а фигура её округлилась, пока немного, пока незаметно под мешковатыми рубахами, но он-то знает. Ребенок, сын его крови, сын его женщины, что будет рожден в преддверии лета. Неизбежно, неизбежно будет рожден и неизбежно после этого совсем скоро, через жалкие три месяца, Саран умрет. Зима приходит. Зима накрывает город свинцовыми тучами, и Исидор отдал бы всю свою кровь и всю свою силу, чтобы весна не пришла никогда.