Удург

Тремя годами позже

— Ваша поддержка оказалась бесценной. Я более чем признателен. Симон, когда вернется, наверняка будет доволен. — Поддержать правителей и успокоить напуганных людей — долг каждого из горожан. Я сделал все, что мог. Виктор вежливо кивает и отворачивается, провожает взглядом скрипящую телегу с камнем и кирпичами. Не хочет говорить, но вежливость требует какой-то реакции. Исидор говорить тоже не хочет, да и не о чем, но на Виктора интересно посмотреть вблизи. Не так уж часто получается. Этого человека покинула магическая сила. Он был зеленоватым туманом, мрачной дымкой над ночным болотом, и шептались женщины Уклада, что младший из темной семьи колдунов — вурдалак, покидает ночами город и шастает по степи бледной тенью. Байки, конечно — но была в нем мрачная сила, подобная силе Симона, хотя и вполне самобытная. А теперь пустота. Это само по себе новость: что человек может просто не быть связан со своей силой на всю жизнь. Исидор чувствует себя немного виноватым, потому что легкий отголосок той болотно-вязкой силы теперь слышится в шагах пани Нины, и укладская страшная сказка тоже теперь принадлежит ей. Царица болотная и царица пылающая, не иначе как саму Суок себе в жены взял колдун Каин, силу её себе забрать хотел, да не сдюжил — сам в ней растворился, сгинул и тенью стал. И не ошибаются ведь. Что именно сотворил Виктор, понять сложно, но из Столицы он вернулся уже таким, а Симон в тот же день, едва брата встретил, вскочил на поезд и почти месяц о себе знать не давал. Сейчас сидит в своем столичном доме, пытается разобраться в произошедшем, а Виктор для своей супруги решил затеять стройку. Пани Нина лишилась всей столичной роскоши, и вполне понятно желание молодого мужа порадовать красавицу хотя бы бледным подобием. Решили строить театр. В Сердечнике раньше был привычный для горожан парк — Большой, в противовес Малому в Жерле — и, понятное дело, понравилась идея далеко не каждому. Сам Исидор к посещениям парков, скверов, театров и прочим прогулкам отношения не имел, но не быть в курсе не мог: он и менху, он и единственный городской хирург, и кто только не заглянет посоветоваться из Земли, а то и из Узлов. Пришлось способствовать. Театр — значит, театр. Разницы, в целом, никакой, а если подумать — будут рабочие места. Сначала на стройке, потом потребуется персонал: шить, мастерить, работать там, тяжести таскать. Книжки будут привозить, пьесы всякие. Про рабочие места — это он сам сказал, а дальше уже слушал: и как будут девушки шить платья и читать книги, а парни подтянутся потому, что там можно будет с девушками поговорить, и как на деньги Каиных устроятся рабочие места, и появится в городе такое средоточие культуры, и так далее, и так далее. С другой стороны, правда, слышал ровно обратное: что лицедейство — дело темное, что духи обозлятся, а особенно обозлятся те, чьи истории будут подняты, раскрыты и показаны во всей неприглядной сути. Уклад — особенно старшие — бурчал и считал затею еретической. Но, так и быть, безвредной, пока она оставалась по ту сторону Жилки: люди, живущие в каменных домах, и так были в глазах консервативных степняков мертвы духом и сутью, так зачем огорчать несчастных, пытаясь последние радости им запретить? Мертвы. Эту линию гнул Эйро, с полного поощрения других семей: люди городские отошли от Линий, отошли от предков, живут без прошлого и без будущего, и что с них взять? Даже кровь — и та, не будучи связана с кровью предков, теряет силу и ценность. Подобная тактика работала, и еще как! Уклад стремительно изменял свое отношение к «этим» на сочувственную неприязнь, от души приправленную презрением и чувством превосходства. А тех, кого снисходительно жалеешь, куда сложнее ненавидеть. Задумали мертвецы плясать в каменных стенах? Прекрасно. Пусть нам оставят нашу степь и наше небо, а сами идут куда душе угодно. Исидор относился к этому двояко. Конечно, он не считал горожан несчастными обреченными мертвецами без души лишь потому, что они не слышали песен духов и не знали Линий. Но позиция была удобная и, чего греха таить, приятная. Симон бы долго смеялся, если бы им довелось об этом поговорить, но где он, тот Симон… — Кого я вижу. Пан Исидор, как непривычно видеть вас в этой части города. Виктор, мое почтение. Как супруга? Боос Владислав умудряется ходить совершенно бесшумно, несмотря на внешнюю неуклюжесть и решительно возросшую в последние годы внешнюю массивность. Виктор вздрагивает. Исидор — нет. Что ему, разве не отражаются в натяжении нитей шаги того, кто держит в своих руках добрую половину Уклада? Разве не вздрагивает плоть земли, когда обрушиваются на нее всей своей мощью шаги хозяина Проекта Быков? Боос знает о его связях с Каиными — ко всеобщей удаче, по-настоящему Исидор сблизился с ним во времена своей ссоры с Симоном, и первое впечатление пока сохранялось. Хранить связи надо со всеми — даже с теми, кого не любишь — и это Ольгимский понимал хорошо. — Благодарю, пан Владислав, все в полном порядке. Когда же вы осчастливите нас прибытием госпожи Ольгимской? Это сейчас одна из самых обсуждаемых тем в каждом городском углу. Один из самых завидных женихов города оказался женат — и не просто женат, а на столичной красавице, которая уже успела подарить ему вполне законного сына! С точки зрения городских кумушек, это было просто нечестно. С точки зрения Исидора — молодец боос. Не разрешил Симону лезть в те сферы, в которых он, говоря по совести, ничегошеньки не смыслит. Непонятно, что там навертели колдуны, взяв в семью ведьму, но это они в своем кругу, ворон ворону глаз не выклюет. А эта столичная пани Виктория, которая вот-вот должна была прибыть — ей, не имея никаких причин для неприязни, Исидор участия в интригах Симона пожелать не мог. — На одном из ближайших поездов, насколько мне известно. Ваш брат был столь любезен, что посетил мою супругу в Столице и взял на себя все трудности по организации отъезда. Как вы понимаете, в начале сезона я бы никак не мог позволить себе длительный отъезд. — Вы получили новости от Симона? — Виктор, по всей видимости, был удивлен. — Да, с прошлым поездом. Вы разве нет? — теперь и Ольгимский недоуменно приподнял бровь. — Мне он прислал весьма милое письмо. Осыпал комплиментами мою супругу, заверял меня в намерении сделать все для её скорейшего и наиболее комфортного переезда. А вам, выходит, и весточки не подал? — Возможно, он написал Георгию. Мой средний брат частенько забывает о том, что не все в семье умеют читать мысли. — О, это было бы ужасно. Поверьте мне, друг мой Виктор, в семейной жизни иной раз главное — ни в коем случае мысли не читать. Пан Исидор, я думаю, может подтвердить. — Наша жизнь совсем иная, боос, — Исидор сдержанно кивает. — Мой брак не был долгим, да и из того срока большую часть я отдал служению Укладу. Не могу припомнить, чтобы была в моем сердце мысль, которую я желал бы скрыть от своей супруги. Возможно, это приходит с опытом. Вспоминать теперь не больно. Присутствие Саран осталось в памяти, в сердце, и вечно кажется, повернешься — и получится с ней заговорить, увидеть родную улыбку, и все вернется назад. Это чувство не было правильным, конечно же. Это был самообман. Но этот самообман в самом деле помогал. — Я вас оставлю, — Исидор кивнул. Остановить его не попытались: и Ольгимский, и Каин были счастливыми мужьями для достойных жен, и внезапное напоминание о чужом вдовстве было им тяжко. Люди счастливые не любят людей несчастных, тяготятся их обществом, тяготятся мыслями о том, что и сами могут разделить несчастье. Иные считают, что горе заразно. Правильно считают. На мосту в Дубильщики он увидел младшего Сабурова — и, повинуясь странному внутреннему импульсу, свернул в сторону, дальше в Ребро. Младший Александр, даром что, вроде как с острым горем в последнее время не сталкивался, все равно словно распространял вокруг себя что-то темное, угловатое и мрачное. И то ли Исидор просто пока был непривычен, то ли в сердце своем не видел смысла говорить с сыном хозяев Стержня: кажется, Сабуровы имели какое-то отношение к созданию Города вообще и Проекта Быков в частности, вложившись пару поколений назад «консультативной помощью», но нынешняя их роль была весьма сомнительна. Словом, лучше было Саше пройти дальше, не заметив соседа. А то он юноша вежливый. Поздоровается, хорошего дня пожелает, о делах расспросит. И не скажешь: «Мальчик, у меня от тебя все зубы сразу болят». Исидор поднялся на возвышенность — говорят, здесь собираются строить еще дом, хотя место и весьма сомнительное — и сел, глядя на спокойный бег вод Горхона. Он всего происходящего категорически гудела голова. Симон был нужен ему позарез. Вот такая простая правда жизни. Этот растущий Город заставлял духов не понимать, Линии людей перекликались, касались и звенели, присутствие пани Нины ощущалось постоянно и везде — Эйро жаловался, что только на подземном троне его отпускает её тяжелый взгляд, а Исидору подземный трон, по счастью, был недоступен. Со дня на день приедет еще одна, а настроения людей меняются за день по десятку раз, и внезапно даже те, кто не имел мистического влияния раньше, — боос, младший Сабуров, к примеру — начинают задевать Линии окружающих. Мир, в котором все было просто, умирал. Исидор Бурах испытывал в связи с этим вполне понятный, совершенно человеческий и всецело обоснованный страх. То, что раньше было неподвижным, теперь звенело, дышало, чего-то хотело, и он — да кончится это когда-нибудь! — снова чувствовал себя щепкой в бурю. Симон вернется и найдет верные слова. Он умеет. Кажется, это вообще главное, что он умеет — находить слова и заставлять действовать других. Но вернется он еще когда-нибудь, а что-то делать с миром надо прямо сейчас. Например, лечь. Голова коснулась мокрой травы, духи засмеялись, зашептали, за руки потянули. Странное здесь место. Сторожевое — но не на границе. Вечно омываемое и вечно провожающее текущую воду, над которой возвышается немаленький почти-что-утес. Здесь слышно, как внизу, раскаленная, темная и густая, течет кровь тех, кто создал мир. Как сочится между слоями глины черная вода, вечные слезы Суок, как вливаются эти слезы в воды малых рек, а потом в Горхон, и как прохлада реки остужает их, растворяет соль. Должно быть, с этого берега в дурные ночи хорошо видно, как чернеет гладь реки, когда Суок забирает власть. Нехорошее место. Неправильное. Уклад, конечно, в дела горожан не сунется, но жить здесь — дурная затея. Да и лежать — не очень хорошая. Пока не застроились, надо прийти как-нибудь ночью. С хлебом и кровью, чтобы увидеть взгляд Суок с высоты. Странная идея и немножко чужая, но, говоря по совести — скоро это место будет принадлежать новому Городу. А терять его жалко. *** Его не было рядом, когда супруга бооса привезла в город наследника. Река и стены Термитника считались раньше достаточной преградой, но колдуньи столичные в самом деле сильнее местных колдунов: ни текущая вода, ни пропитанные кровью пополам со смолой стены этой помехой не стали. Там, на станции, двери вагона распахнулись, боос подал руку, а потом мир накалился, каждая нить натянулась, пылая, и белый огонь прокатился от станции и до дальних границ Города. Когда Исидор очнулся, понял, что стоит у перил, сжимая их до белеющих костяшек, а внизу все шесть этажей Термитника гудят, стонут, единым разумом колотятся. Кто-то бежит, кто-то бьется о стену, и надо спуститься и остановить, а у него бело-золотой огонь под веками катается, и кажется, что нужно просто остановиться. Что все будет хорошо. Никуда не надо спешить, все само разрешится. Шабначка столичная. Очень, очень аккуратно посмотреть в себя. Нина — тогда еще панна Нина — касалась сердец черной и жадной паутиной. Прикосновение пани Виктории — легкое, невесомое, как великое множество пузырьков, что облепят любое тело под водой. Ну, это будет несложно. Исидор протягивает руку, раскрывает свою плоть и прямо через воздух касается своей кровью идущих через Термитник Линий. Конечно, это делается не так и не здесь, но Уклад надо успокоить, а потом уже разбираться с тем, что же такое им из столицы привезли. Так что он просто встряхивает мир вокруг, заставляя чужой след, пока что закрепившийся неплотно, мириадом невесомых пузырьков улететь в крышу. Отдача, конечно, радости не вызывает — зато внизу прекращается беспорядочное мельтешение. А потом с третьего этажа кричат: «Позовите менху!» — и он идет вниз. Выгоняет из комнаты Настоятеля-как-его-там и опускается на колени перед госпожой Орше. На мгновение испытывает — словно издалека, приглушенно, не из этой жизни — почти что тревогу: если от появления в городе пани Ольгимской пострадает одна из Мудрых женщин, Уклад взбунтуется. Но настоящей тревоги не было. Было странное осознание на краю рассудка, что вот сейчас равновесие в городе снова под угрозой, но было оно так далеко, так не по-настоящему… — Не буду спрашивать, как вы перенесли это, — госпожа поднимает руку, касается его щеки, словно стирая что-то. Убирает руку. Странно: на ней словно блестит что-то алое, хотя откуда бы. Исидора хватает лишь на непонимающий взгляд. — Шана, принеси мастеру Бураху зеркало. Не следует женщине говорить о подобном словами. Шана была совсем молоденькой и очень-очень светловолосой, зеркало — размером не больше чем с женский кулак, а по лицу Исидора катились полосы кровавых слез — с одной стороны они уже были смазаны рукой госпожи Орше. Он провел рукой с другой, чуть раздраженный странной асимметричностью следов. Взглянул на свои пальцы. Кровь выглядела неуместной: не жертвенная, не ритуальная. Просто. Все внезапно стало очень просто. Он поднес пальцы к губам, не задумываясь, зачем. Соленый вкус собственной крови, тихий удивленный вздох Шаны, а потом — как вынырнуть из теплого омута зимним утром. — Шаб… — Исидор осекся, вспомнив, где находится. Выдохнул. Вдохнул снова, жадно хватая ртом воздух. — Ох. Уф… Выдохнул. Уже спокойнее. Сердце колотилось где-то в горле — как от падения в ледяную воду, как от резкого удара об землю, как от чужой руки, схватившей и встряхнувшей каждую линию его жизни. — Пани Виктория прибыла в город, — сказала госпожа грустно. — А мы только привыкли к пани Нине. — Я уверен, она не хотела так нас приветствовать. — Исидор принял у Шаны влажную тряпицу и стал вытирать лицо. — Не рассчитала силу. Неизвестно даже, понимает ли она её. Я могу вам помочь, госпожа? — Уже помог. Похоже, с себя это скинуть сложнее, чем с других. — Я уже видел такие чары. Пани Нина тоже умеет. Правда, с тем случаем разбиралась Саран. — Да, она рассказывала, — госпожа посмотрела в его лицо с тревогой, словно что-то искала. — Мастер Бурах, раз ты здесь и нас не слышат те, кому не подобает слышать подобные речи, я должна исполнить свой долг. Я хочу знать, собираешься ли ты брать новую жену. Бурахи — сильный род, и многих тревожит то, что твой наследник растет без матери. Все видят, сколько сил отдаешь ты своему долгу перед городом, и многие понимают, как мало сил остается у тебя на сына. — В моем доме живет женщина. Она обихаживает дом и обучает моего сына обычаям Уклада. Я наставляю его, сообразно возрасту и пониманию. Дети Мангызов и Крюков — его товарищи по играм. Что, скажи мне, может тревожить Уклад? — Исидор вдруг понимает, что говорит резко, почти со злостью. — Прости мой тон. Я забылся. Госпожа опускает голову. Словно бы ей нелегко говорить, словно бы она… Нет, не боится. Стыдится? Но при чем здесь стыд, когда она исполняет свой долг? — Долгие годы ты не брал жены, мастер Бурах. А потом женился на обреченной, нарушив традицию, отвергнув более достойных невест. Идет четвертый десяток твоих лет, и снова ты один, и женщина в твоем доме живет как могла бы жить сестра или дочь, — госпожа все-таки находит в себе силы посмотреть ему в глаза. Ей положено, в конце концов. Мудрая женщина — мать каждому из Уклада, и кто, как не мать, может заговорить о подобном? — Да, госпожа, я не Эйро, чтобы на три дома набирать наложниц, — Исидор усмехается и разводит руками. — Нет во мне столько силы. Ну что же теперь поделать. Она, кажется, хочет еще что-то сказать, но не решается. Он бы тоже мог — но не хочет. Потому что Уклад не переменишь, себя тоже, а начинать невесть что изображать на, как верно госпожа отметила, четвертом десятке, ему отчаянно лень. — Три сына было у твоего отца, а у тебя — только один. Что, если угаснет род, если случится беда? — Три сына было у моего отца. Два были сильны — и ушли в землю первыми. От меня никто ничего не ждал, а я здесь, госпожа. Кому суждено быть повешенным — тот не утонет, а кого решила забрать Суок — тот родней не отмашется. От меня рожден сильный сын, но если суждено судьбе забрать его — пусть будет так. Я сказал. — Долгих лет жизни ему. — Да будет так. Он даже испытывает сочувствие — сильнее, чем хотел бы. Госпоже тяжело и страшно: её муж слаб, её сестры по силе далеко, а в город явилась новая колдунья. Исидор знает, чего она боится: узнать, что он отринул Уклад и не тревожится о продлении своего рода лишь потому, что не хочет заботиться о них. Что он оставляет их на волю Суок, брезгует их женщинами и оставляет на произвол судьбы их детей. На кого ей тогда полагаться, когда только он может пойти к страшным городским колдунам и колдуньям, попытаться их усмирить и Уклад спасти? Бедная девочка. — Что еще ты хочешь сказать мне, госпожа? — Исидор опускает голову, ну ровно дитя, готовое внимать мудрым речам матери. И дитя, и мать понимают, что слушаться здесь никто не планирует, но видимость приличий соблюдена. — Ничего, мастер Бурах. Не стоило мне тревожить тебя этим. Прости. — Нечего прощать, — он поднялся, засунул окровавленную тряпицу в карман, поклонился. — Ты сможешь их здесь успокоить? Нужна ли моя помощь? — Дети Уклада уже спокойны, мастер Бурах. Ты можешь идти. Но мы всегда тебе рады. *** Олишу и сына он встречает у дверей. Артемий приветствует так, как должно совсем маленькому ребенку приветствовать старшего в семье, отважно не держась за руку женщины. Растет, как и следовало бы ожидать. Даже чуть опережает сверстников. — Мы идем к берегу Горхона, господин. Вода еще хороша, и младшая жена Крюка предложила… — Идите, — Исидор отмахивается. — Я скоро уйду. Возможно, не вернусь до ночи, оставь ужин теплым. — Да, господин, — она опускает голову, кланяясь. Эх, даже сердиться не получается. Шла в дом уважаемого человека, рассчитывала, что второй женой, чтобы скоро остаться единственной. Или старшей. А вышло вот что: не первый год ходит за чужим сыном, своего нет и взяться ему неоткуда, мужчины Уклада не посмотрят лишний раз на ту, что уже вроде как принадлежит менху. Вот и идут мимо годы, а дальше что — непонятно. Не со злости Олиша пошла к госпоже Орше за советом и помощью. Из отчаяния. — Только в доме гость. Пришел с четверть часа назад. На кухне ждет. — Я разберусь. Идите, теплые деньки коротки. Ну в самом деле, чем она ему не женщина? Живет рядом, сын к ней привязался, дом она обихаживает хорошо. Ну да, вот сейчас он провожает её взглядом и ничего в душе не поворачивается, так годы-то уже какие? Не мальчишка уже, чтобы от стройной фигурки голову терять — да и мальчишкой-то больше духами да травками интересовался, есть такое дело. Не на восстания души и тела нужно смотреть, а на пользу бытовую. Как-то так. Интересно, кто в гостях? Будь кто из укладских ранен, за ним бы и в Термитник послали, не впервой. Да вообще, если бы он был нужен, не ждали бы здесь — это же предсказать нельзя, вернется он через час или только к полуночи. Олиша хороша, оставила «погодить» гостя не пойми на сколько, и чем только думала… — Твой гнев входит в комнату перед тобой, мастер Бурах, — Симон улыбается, делает шаг навстречу, и этот самый гнев словно смывает. Теперь все будет хорошо. Исидор тоже делает шаг, отвечает на объятие — раньше такого в привычке не было, но оказывается, этот чудовищный не-человек провел в Столице почти полгода, и вот сейчас просто видеть его недостаточно. Нужно чувствовать под руками прохладную ткань и бьющуюся у него вместо сердца пойманную звезду. Необходимо. Линии дрожат, отражая его смех, и мир вокруг снова уходит куда-то далеко со всеми тревогами. Потом вернется, можно сейчас просто не думать. — У меня тут гостя оставили одного непонятно на сколько, — он даже находит в себе силы отодвинуться. Правда, руку с плеча Симона пока не убирает: кажется, если это сделать, ткань мироздания опять треснет куда-то не туда. — А у меня куча дел. Я и домой-то чудом зашел. — Куда-то собирался? — К тебе. Надеялся, что ты уже приехал. Потом к боосу, если тебя там нет. — А я есть. И даже не там, а здесь, — он как-то усмехается, то ли неловко, то ли сдержанно. — Как всегда, с вопросами. Когда закончим, ты меня убить захочешь. — Ничего. Не в первый раз. Так, Олиша предложила тебе еды? — Я не стал её беспокоить и поставил чайник сам, — Симон все-таки отодвигается, но хотя уходит тепло рук, прикосновение серебряных нитей остается. — Что заваривать, правда, не знаю. Рисковать не стал, а то убью ненароком какие-нибудь десятилетней выдержки травы. — Вот это ты молодец. А что это в ваших речах, сударь Каин, — Исидор копается в шкафу с травами, прикидывая, что сейчас будет поинтереснее, — уже второй раз за фразу я слышу упоминание убийства? — Боюсь твоего гнева, мастер Бурах, — Симон отвечает в тон, но немного нервно. — Да говори уже. — Я о Виктории. Она… — Потрясла нас всех, не сомневайся. — Всех? — Абсолютно. После тебя я намерен был идти к боосу и просить его явить жену Укладу. А то прослывет ведьмой похлеще вашей Нины. — Да она и есть похлеще. Ох, Влад, такое «назло» мне устроил, что никаких союзников не надо с такими врагами… Уклад её примет? — А куда он денется? — Исидор заваривает листья мяты с шалфеем и савьюром, он занят, ему плечами пожимать некуда. — Примет. Или подавится. — Есть основания полагать, что все-таки подавится? Деловой голос у мастера Каина. Дружеские беседы — это хорошо, но на проблемы делает стойку уже хозяин города. — Основания есть всегда. Думаю, сейчас я их удержу. Уйму. Успокою. Но пока притормози с переменами, еще что-то новое расшатает и без того неустойчивое равновесие. — Больше никаких перемен. Симон берет чашку в руки, обхватывает ладонями, словно замерз и пытается согреться. Исидор садится напротив. Не пьет. Смотрит. — Тяжело было? — Терпимо. Он хочет спросить. Хочет спросить невероятное количество вещей, узнать про Виктора, про Нину, про эту новую ведьму и её сына. Город — бурлящий котел силы, его надо успокоить, хоть руками за раскаленные стенки — но удержать. И это надо сделать немедленно, уже вчера. — Мы все успеем, — говорит Симон, и голос у него глухой, мрачный и невероятно утомленный. — Слово тебе даю, мы все успеем. Но сейчас мне, оказывается, очень надо помолчать. Немного. — Тебе что-нибудь рассказать? — Нет, мастер Бурах, — колдун отрицательно качает головой. — Я просто очень сильно устал. А у тебя такой уж дом, здесь заемной силе не место. Сейчас посижу и пойду куда-нибудь, и меня коснется сила моих… моего брата, и я приду домой и все ему расскажу. — Ты же приехал с Викторией? Буквально час назад? — Услышал, как она аукнулась, объяснил все Виктору, объяснил ей самой, пошел к тебе. — Оставайся и спи. Хотя бы пару часов. Я дойду до Ольгимских, потом заскочу в Термитник, вернусь — и мы нормально поговорим. Дом надежно закрыт от твоих родичей. — Потому что его запирали от меня самого. Помню. Ценю твое гостеприимство, но лучше откажусь. А то, глядишь, придет сюда брать штурмом эти стены мой средний брат, и несчастный утомленный Уклад опять будет трясти. — Угу. Это шутка, конечно же. Наверное. Проверять не хочется — по эту сторону Жилки колдуны вообще чужие и немного противоестественны, и если к Симону еще как-то притерпелись, то вот без братьев его всяко бы лучше обойтись. Нет, глупости, никуда бы Георгий не пошел. — У тебя лицо такое, словно ты гадаешь, это я шутил, или правда светили бы твоему дому громы и молнии. — Твой брат — разумный человек. Естественно, он не сделает такой глупости. — И это «но» так и висит в воздухе! — Симон посмеивается. И это хорошо, из его глаз уходит усталость, савьюр в чае тоже идет на пользу, и вот, почти живой человек. Почти живой, да. — Все вы, колдуны столичные, не от мира сего, — Исидор отворачивается, внезапно раздраженный своей собственной мыслью. Все верно, Симон — «почти живой», и нечего это забывать. — Но пока ты здесь, расскажу-ка последние новости о нашем театре…

***

На следующий день

Пани Виктория Ольгимская вполне похожа на человека. Если не приглядываться. Она идет по Термитнику, держит мужа под руку, а сына — на руках, смотрит вокруг — и любая неприязнь, которую только возможно испытать к ней, тает и перестает быть важной. Как и подобает жене главного, она одаряет каждого встречного добрым словом и мелкой вещицей — недорогой, но полезной и понятной. Одеяла, посуда, рабочий инструмент и еда, все то, в чем не усмотришь подвоха и что принесет пользу. Госпожа Орше приветствует её как сестру, чем сразу возвышает в глазах Уклада — а заодно и дает оправдание всяческим волшебным штукам. Мудрые женщины на такое право имеют. Исидор вынужден признать, что ему эта девочка даже нравится. Поняла, куда приехала. Не пугается, не шарахается, силы своей не стесняется: вчера, когда он вечером за чашкой городского чаю объяснял, каким было её воздействие на Уклад, даже вид делать не пыталась, что удивлена. Пожалуй, честно понимать, кто ты такой и что ты такое, — это умение, которого остро не хватает многим людям. От городской — бери выше, столичной! — ведьмы его и ждать не следовало; по полной убежденности Уклада, которую Исидор разделяет всецело и безоговорочно, люди Столицы слишком часто лгут, чтобы сохранять внутри себя способность к правде. Пани Викторию можно счесть приятным и очень редким исключением. — Город обрастает чужой магией. Мысль так естественна, что кажется Исидору просто частью его собственного разума, хоть и озвученной голосом Мангыза. Две колдуньи сдвигают баланс сил, и центром их плясок будут Узлы вместе со строящимся Театром. Это даже хорошо: Уклад будет жить как жил, на другой стороне Жилки все равно уже город других людей, да и не был тот район никогда особенно ценным. Тут разве что за холм тревожиться — но сколько Исидор себя помнит, не было там ни ритуала, ни тайны. Так почему в голосе Эйро звучит такая темная, бурлящая ярость? — Их магия нашей не повредит. Не будь жесток. Людям нельзя без веры. — То, во что они верят, оскорбляет мать Бодхо. Эйро похож на каменную статую, лицо у него белое-белое и очень неподвижное. Он похож на Бойни, внезапно понимает Исидор. Огромный, каменный и полный бурлящего гнева. Бойни меняют его, и подземный трон — не только каменная плита, но и что-то еще. — Мать Бодхо властвует над каждым дыханием земным, касается каждой жизни и дарует каждый луч света. И ты говоришь мне, что оскорбляют её люди, что даже понять все величие её не способны? Опомнись, Мангыз. Кажется на миг, что сейчас вся эта махина каменного гнева обрушится на него, и вроде здраво было бы отстраниться или хоть отвернуться, но тут как с быком: отведешь глаза — затопчет. — Ты прав, — кивает Эйро, и его лицо быстрее чем за пару вздохов перестает напоминать каменную стену. — Хотя и нехорошо, что в таких делах ты прав, а я нет. — Возьми себя в руки и будь прав сам. А она не виновата, что даже до тебя дотянулась. Научится. Лезть не будет. Виктория чуть напрягается, и Исидор понимает — почувствовала. Как бы ни было это сложно, услышала, почувствовала, что о ней идет речь и что не добры слова. — Пойдем-ка мы с тобой, друг мой Мангыз, — Исидор кивает Эйро на двери. — Сядем у священного кургана, обратимся к мудрости Матери Бодхо, и поделишься ты со мной своими тревогами. Сердце мое говорит мне, что нынче они велики. — Велики. Но ответ лежит не на поверхности, тебе привычной. Иди со мной. Боос и его супруга идут дальше, и, кажется, не очень хорошо сейчас уходить: двое старших менху здесь как раз, чтобы навести порядок и присмотреть за безопасностью. Уйдут — и что сделает этот Настоятель перед разъяренным Укладом? — Иди, — повторяет Эйро, и голос его кажется странно просящим. — Сейчас, пока все здесь, пока под сводами Боен пусто и тихо. Прошу. Здесь не будет вреда, ты же сам видишь. Невысказанное, обжигающее, страшное в его словах — мольба. Гнев, что полнит Мангыза изнутри, топится страхом. Что-то или кто-то в Бойнях? Нелепо. Как нелепа мысль, что огромный Эйро может в принципе быть напуган. — Веди, — он сжимает пальцы, сдерживается, не хватает Мангыза за руки и не расспрашивает. За ним идет, тихо и послушно, усмирив в сердце своем и тревоги, и вопросы. Бойни встречают их тишиной. Никогда их не покидают навсегда, и быки в загонах не бывают бесшумны, и даже падение камешка в этих стенах бьется эхом долго, пока не затухнет. Бойни всегда гудят, стонут, дышат единым ритмом всего Уклада, всегда — но не сейчас. И Исидор понимает, почему. Черная ярость, наполняющая Эйро Мангыза, — всего лишь жалкая тень воплощенной черноты под сводами Боен. Его раздраженный рык — жалкий отзвук рева, крика, стона, бьющегося под сводами этих залов затухающим эхом. Того, кто кричал, здесь нет, но Исидор не хочет даже единственный звук издать, даже по случайности: вдруг услышит? Вдруг обернется? Через путаные коридоры они идут к самому сердцу — трону и вратам за ним. Быки жмутся к стенам, Черви склоняют головы и отступают в сторону, и молчат, все молчат, и даже огромный Эйро молчит. А потом останавливается, жестом велит не идти дальше, указывает рукой в сторону — и Исидор понимает, что за знание решил с ним разделить старый приятель. Вот сколько без него жил — и еще столько же прожил бы, честное слово. Еще можно же отойти на шажок, потом еще, и аккуратненько, по стеночке… Не забудут. Поймут, наверное, но не забудут ему такого позора. Кто бежал от голоса Суок — разве может Укладу пути указывать? Эйро молчит. Вот пойми по нему — это он опять в дележку власти полез, или в самом деле в помощи нуждается, о беде своей поведать хочет? Стоит, огромный и хмурый, выход собой перегораживает. Нарочно ли? Или просто так о стену оперся? — Может, ты поймешь, — он смотрит в землю, несокрушимый Мангыз, которого боится Уклад. — А поняв, сможешь мне объяснить, как же жить нам в мире, когда оно… так. Так. Так — это как-то неправильно, как-то настолько неправильно, что… А, катись оно все, Исидор делает шаг к каменному колодцу и смотрит в серую пустоту Кайюра. …он лежит под землей, очень-очень глубоко под землей, и горячая густая кровь течет мимо него, вокруг него и в нем. Он спит. Он устал и хочет спать еще, и откуда-то знает, что спать — правильно. Наверху далеко-далеко идут стада, пляшут Невесты, отдают свою кровь жрецы, но он слишком, слишком далеко от них, чтобы прислушиваться всерьез. Он хочет спать и он знает, что просыпаться — плохо, что если он откроет глаза, будет боль, что если он поднимет руку, соломенные плечи не выдержат нагрузки, что если он сделает шаг, костяные ноги вопьются в землю. Духи танцуют вокруг него, равно приветствуя сон и пробуждение, а где-то наверху, в стороне, ворочается что-то яркое, что-то дрожащее, как случайная искра от неловко разложенного костра. Искра, что от легчайшего дуновения ветра может раздуть степной пожар.