Удург

Неделей позже

Он не был лично знаком с господином директором Театра, но в лицо его знал — и был немало удивлен внезапной встрече на пороге своего дома с утра пораньше. Говоря формально, час можно было еще считать ночным, утренняя заря, холодная и тусклая на фоне низких облаков, окрашивала дома в грязно-серый. Исидор возвращался от пациента — бедолага из Застроек умудрился опрокинуть на себя станок во время работы, рука и обе ноги со множественными переломами, но для жизни опасности уже нет — и в самом деле не ожидал никаких гостей. — Мастер Бурах, — гость, как его там… Артур? Эрнест? Точно было «р», и имя какое-то совсем странное. — Простите, я стучал, но… — Но вам, как вижу, не открыли, — Исидор открыл дверь своим ключом. Олиша и сын сегодня гостят у Крюков, вчера просили отпустить на вечер. — Проходите. Вы совсем продрогли. — Я пришел еще совсем по темноте, — он не заставил просить себя дважды. Уже в доме, присмотревшись при свете, Исидор отметил, что гость очень легко одет. Тонкая рубашка, брючки из какого-то непонятного материала… Столичная мода, видимо. А, вот, уже и чихать начал. — Вы весьма легкомысленно оставались на улице в такую погоду. Проходите, я сделаю чай… — Меня проводил сюда мальчик. И убежал, а я совсем не знаю эту часть города. Боялся заблудиться или встретить кого-нибудь злонамеренного, — он снова чихнул, извинился, вытер лицо уже порядком измятым платком. — Позвольте представиться, Эдуард Апхельм, директор и режиссер театра, если вы… — Я был на премьере, мастер. Позвольте вас поздравить с весьма удачным началом. Закипает вода в чайнике, на столе ждут стаканы, гудит огонь, мастер Апхельм присел за стол и старательно шмыгает носом. Совершенно обледенелое существо. — В Театре кто-то пострадал? — Исидор спрашивает наудачу. Можно предположить, что от холода и страха о чужих неприятностях этот человек забыл, но почему-то в это не верится. Никому немедленная помощь не требуется. Тогда что? — Нет-нет, спасибо, — он вежливо улыбается. Обаятельный человек, хотя синий нос и бледная кожа сейчас существенно портят впечатление. — Не в Театре. Но я боюсь, что ситуация окажется весьма неприятной, поэтому и хотел увидеть вас в неурочный час, пока нас никто не видит. Мастер Каин посоветовал мне вас как наиболее квалифицированного специалиста по взаимодействиям с Укладом. Бутылка ударилась о край стакана. Да, фраза прекрасна и обещает много, много хороших новостей. «Весьма неприятная» ситуация, директора Театра интересуют «взаимодействия с Укладом», а еще его послал сюда «мастер Каин». Несложно догадаться, который из трех. Хотя всякое бывает — если Театр и в самом деле подчиняется Нине, вполне возможно, что глава семьи лично с ними не общается, и… И, в целом, что? — Это весьма корректное описание, — он поставил рядом с маэстро кружку. Крепкий чай, травяной настой, немного алкоголя. От простуды в самый раз. — Прошу вас, давайте сразу к делу. Плохие новости лучше не хранить в себе. — Благодарю вас. Сейчас. Я соберусь с мыслями. Сборы затянулись. Ну, ничего странного: ему было нужно сделать первые глотки, закашляться, поежиться, осознать, насколько все замерзло. Исидор пока выкладывал из заплечного мешка использованные бутылки, испачканные тряпки и прочие вещи, на сегодня уже не пригодные. Это надо будет отстирать, вымыть, заменить, причем заменить — перед выходом из дома. Обычная рутина, ничего нового. — Так вот. Меня беспокоит один из наших ассистентов. Его имя Марк, и он крайне интересуется местными обычаями. — А, помню. Местные обычаи тоже им крайне горячо интересовались. Впрочем, как я помню, обошлось выбитым коленом? — И то уже зажило. Спасибо вам, как я понимаю, — мастер Апхельм кивает. Ну, да, но это «да» было так мимоходом, что Исидор едва ли вспомнил бы лицо юноши по имени Марк. А нет, вспомнил. Шапка кудрей и задорно вздернутый нос, а еще гримаса боли и ни кровинки в лице. «Однажды три слона решили узнать, что такое человек». Симон частенько повторял эту шутку, когда Исидор начинал вспоминать людей как «Николай, который прошлой весной подвернул ногу на мосту в ребре» или «Ирина, у которой старший, что ни осень, лежит с бронхитом». Как выглядит Марк? Бледный, лицо перекошенное… Да, он бы посмеялся. А потом объявил, что мастеру Бураху необходимо чаще общаться со здоровыми людьми, которым от него ничего не надо. Так, отставить посторонние мысли. Симона здесь нет. И хорошо. У них и так впереди разговор, который легким не будет и старательно откладывается по взаимному молчаливому согласию уже несколько дней. — Так вот, — Исидор возвращается в реальность и кивает своему собеседнику. — Марк? — Марк. Он ушел. В степь. Твою же… — Когда? Он не совсем узнает свой голос, горло внезапно сдавлено, висков касается тяжесть. …шепот на границе сознания, нечеловечески длинные черные пальцы тянутся из земли… — Позавчера. Ночью. Он свел знакомство с кем-то из местных и уходил уже несколько раз. Понимаете, из-за ноги он не мог участвовать в репетициях, и мы не слишком обращали внимание на его отсутствие. Он уже уходил пару раз, но всегда возвращался на следующий день. А теперь не вернулся. — Всякое бывает. Может, свел знакомство с девицей посговорчивее и обучает её сейчас столичной поэзии, — он, конечно, сам не верил в свои слова, но так хотелось уцепиться за простую, понятную, легкую версию. Марк найдется в кровати какой-нибудь сговорчивой девицы, получит по уху, уедет… — Вечером к нам пришла женщина. Степнячка. Имени своего не сказала, но сказала, что этой ночью человек из Театра ушел в степь вместе с её братьями, и они не вернулись. Сказала, что вернется за ними к рассвету, и придет не одна. Сказала, что раз ушли с кем-то из наших, значит, нам их и возвращать. Я заволновался, сразу же пошел к мастеру Симону, а он велел звать вас. — К рассвету… Идемте, мастер Апхельм. Если мы с вами успеем прийти туда до нее, все еще может закончиться хорошо. Исидор заглядывает в свою лабораторию, чтобы перевести дух, заново наполнить мешок бинтами и настоями, а подумав, взять с собой удэй. Разум говорит ему, что «она», которую им надо опередить — просто степная женщина, которая приведет к Театру Мангыза и недовольных из Уклада. Другая часть его, древнее и страшнее разума, говорит другое: к первому акту драмы спешит, разрывая черными костями землю, тьма из старых легенд. *** Что не успели — понял еще на подходе. Не просто не успели, а упустили важную часть. Часть, в которой пани Нина до разговора с Эйро Мангызом снизошла, да в словах осторожна не была. Ну и он ответил примерно тем же. Упустили тот миг, когда можно было вмешаться, иначе беседу повести и всем угодить. Теперь и не узнать, о чем меж ними речь шла. Она стоит перед дверями — высокая, статная, сияющая, и смерть пляшет в её глазах, и приговор застыл невысказанным на её алых губах, и сама ткань мироздания идет прорехами и рассыпается вокруг нее, не в силах выдержать этот гнев. Он стоит в воротах. Огромный, сильный, яростный, стоит молча, склонив голову, и смотрит — так смотрят не люди, быки. А потом бросаются вперед, сметают все на своем пути в бешеной ярости. Эта встреча не могла не случиться однажды, но было бы намного лучше, если бы она случилась хоть годом, месяцем, неделей, но позже. — Не суйтесь между ними, — говорит Исидор, отдавая Апхельму свой мешок. — Я попытаюсь хоть что-то исправить. Воздух ощущается плотным и неожиданно душным, ему нечем дышать. Мангыз поворачивает голову, и в его глазах не видно уже ничего от человека. Бык. Разъяренный, бешеный, огромный бык, готовый к рывку, не помнящий слов. Сердце бьется удар за ударом. «Я хочу жить для тебя», — проносится в голове глупая мысль не отсюда, а потом тает, потому что не «для тебя». Для каждого из людей города, для этого глупого Марка, для напуганного директора Театра, для бледного и сгорающего изнутри Эйро. Я хочу жить. Смерть ходит рядом, касается холодными костяными пальцами, касается Эйро, касается пани Нины, что-то темное и злое блуждает вокруг и направляет удары. — Уклад не забудет, — говорит Мангыз, и голос у него чужой, пустой и звенящий. — Если моих людей не вернут, я утоплю это место в крови, срою его с лица земли. — Если твоих людей не вернут, я сам тебе в этом помогу, — Исидор поднимает руку. Он потом придумает, как выкрутиться, как исполнить слово, не исполнив его. — Уклад стоит за своих. Взгляд пани Нины обжигает его холодным презрением, но какая разница? Она такого наворотила… они такого наворотили. Сошлись, чтоб их, идеальная пара! — Эта говорит, — Эйро мотнул головой в сторону, и тут Исидор хмурится. — О женщине, которая слышит духов, не говорят в таком тоне, будь она хоть сотню раз не права. Укороти язык, Эйро, или уже иди до конца! Рискованно, но пока может сработать. Мангыз выставил условие: вернуть его людей, и пока не сможет с уверенностью сказать, что оно выполнено не было, терпеть будет принужден. Да и потом, вместо того, чтобы обидеть женщину, должен будет сперва разобраться с главой её семьи, мужем её — а там уже, получится, со всеми хозяевами Каменного двора, что значит натуральный переворот. Если Эйро сейчас поспешит, ему и Исидор в помощи откажет, и госпожа помогать не станет, а уж про бооса вообще и речи быть не может… Да. Видно в глазах — не рискнет пока. Подождет. — Тогда сам и говори, — тяжело мотает головой, как бык на привязи, отходит в сторону и опускается на землю. Исидор поворачивается к пани Нине и понимает, что для нее у него слов нет. Это существо из чужого мира, женщина из чужой семьи, и женщина оскорбленная. Кроваво оскорбленная, подробности знать не хотелось бы, но придется… С какой же радостью он слышит это «какого черта». Вы невероятно вовремя, пан Виктор. А потом ему очень хочется на всякий случай закрыть Эйро собой. Пани Нина склоняет голову на плечо супругу и хотя бы временно перестает обжигать весь мир вокруг, становясь больше оскорбленной женщиной и меньше — яростной ведьмой. Хотя иногда это все-таки синонимы. Вспомнить хотя бы Саран. Вспоминая, Исидор на всякий случай действительно встает между супругами и Эйро. Сам бы убил. Не зная, что, почему, как Эйро наговорил, не думая о разнице в габаритах и о последствиях. Пан Виктор невелик, едва ли силен, не маг, но в том, как он поднимает голову, отыскивает взглядом оскорбителя, поворачивается, Исидору чудится что-то очень знакомое. И между ними возникает определенное взаимопонимание, это да. — Не надо, — говорит он как может спокойно. — Пожалуйста. — Этому человеку вернут его людей, — пан Виктор говорит совершенно спокойно, ровно. — Он принесет извинения моей жене. А потом я вырву его язык. «Как же вы мне все надоели» — хочет сказать он, но вместо этого устало кивает и отходит в сторону. Младшие Мангызы перешептываются между собой, но не подходят, Эйро сидит на земле и смотрит снизу вверх, словно оценивает реальность угрозы, господин директор Театра аккуратно пытается по стеночке пробраться мимо него в свои владения… Так. Здесь, по крайней мере, никто никого не убивает. Сейчас. Приди он раньше, никто бы убивать и не думал. Если бы даже домой не заходил, не устраивал фальшивого гостеприимства, от порога бежал — успел бы раньше. Разве не знал? Разве не слышал, как дрожит и шепчется город? Ха. Там, в видении под низкими облаками, опустившись на колено перед Мангызом, он видел его смерть — его и всей его семьи. Видел, как черное, золотое и яростное настигло их, иссушило, не оставило даже праха, не оставило духа. И теперь, увидев на своем пороге вестника беды, пришедшего из Театра, как настоящий лицемер поил его чаем и развлекал беседой. Спасать Эйро от его судьбы ну совершенно не хотелось. Гнев Нины. Гнев Виктора. Младшие смотрят ожидающе: Эйро по дурости притащил с собой старших племянников, а они как раз в том возрасте, когда молодняк начинает задумываться о том, как бы запрыгнуть повыше, обрести влияние, пересмотреть авторитет старших. И тут такая незадача, старшего сперва женщина заткнула, а потом чужак пригрозил. Младшие смотрят, и люди из Театра тоже смотрят, и ранние городские прохожие смотрят, и вокруг Эйро свиваются тонкие, но прочные, слишком прочные нити. Его путь меняется, теряет варианты, становится прямым и страшным. Как любой из Знающих, он не может не чувствовать этого. Сидит, и плечи его опускаются совсем, совсем немного. Исидор встает рядом, кладет руку ему на плечо и чуть сжимает. Теперь, когда путь назад отрезан, он искренне сочувствует старому другу. Осознает необходимость поддержать его хотя бы жестом. Ну и заодно показать всем заинтересованным, что нет разлада между старшими Уклада, сплошной союз и взаимодействие. — Тебе бы собрать людей. Когда пойдешь в Степь, нужны будут проводники. Не этих же брать, — он кивает на младших Мангызов. — Мало ли кто там сейчас гуляет, гостями столичными растревоженный. — Твоя правда. А ты, значит, тут останешься, — Эйро голову не поднимает, но и руку Исидора с плеча не сбрасывает. — Объяснишь им, как сможешь, что это во мне говорил гнев, и никто ничего такого в виду не имел? — Вовсю, — он негромко усмехается и задумчиво потирает усы. — И ведь объясню. — А потом? — Найдем этих путешественников, парня выгоним, своих отлупишь сам, с оскорбленным супругом тоже сам разберешься. — Легко говоришь, Бурах, — Эйро встает, единым быстрым движением, огромный и сильный, словно и не было мгновения бесконечной усталости, смешанной со страхом. Улыбается ярко и азартно, с размаху опускает руку Исидору на плечо — легкой болью отзывается совсем недавно сломанное ребро, но удается не скривиться. — Я встречу вас в полдень на кургане старого Раги. Если придут новости раньше, посылай за мной. Эй вы, что застыли, остолопы! Младшие опускают головы и следуют за ним шустро, стараясь даже по сторонам не зыркать. Эйро все еще старший, еще самый сильный, и власть его никто не подвергает сомнению, за ним идут покорно и с радостью. Исидор смотрит вслед. Держит лицо, не позволяет себе лишнего ни в выражении глаз, ни в движении рук. Ничего не изменилось, мир кажется тем же, и только на мгновение ему чудится, что вместо руки у одного из младших Мангызов голые кости, и кости эти поднимаются, чтобы коснуться руки Эйро, оставить кровавые следы, вскрыть плоть и иссушить кровь… — Мастер Бурах? Хозяин Театра стоит рядом, сжимает его мешок в руках, смотрит робко снизу вверх. Он вообще человек довольно высокий, но сейчас словно бы нарочно сгибается, пытаясь казаться ниже, безобиднее… — У нас шесть часов. Идемте, мастер Апхельм, попробуем хоть что-нибудь выяснить. Сударыня Нина смотрит своими черными, бездонно-черными глазами, в которых кипящий гнев отступает потихоньку, уступая место некоторому любопытству. Исидор чуть кланяется ей, проходя мимо, но не останавливается. *** Юноша Марк находится, как часть режиссерской группы, на отдельном положении и занимает целую комнату. В комнате, правда, помещается кровать, прибитая к стене полка и больше ничего, но статус все равно объявлен — и недвусмысленно. Разумеется, обыск ничего не дает. Исидор не сомневается, что где-то оный Марк прячет что-то крайне важное, что подскажет им, где в степи его искать, но что? И где? Возможно, знал кто-то из обслуживающего персонала, но говорить с ними уже отправился мастер Апхельм, а с ним и правящая чета. Исидор не пошел: во-первых, хотел повторить обыск, а во-вторых, чувствовал себя крайне смутно. Уже понимая, что в самом деле ничего не найдет, просто сел на край кровати, опустил голову на руки и тяжело, мрачно задумался. Он не хочет идти в Степь сейчас. В обычное время достаточно было бы выйти за границу сигнальных огней, коснуться кровью земли, и шепот духов указал бы ему дорогу прямо до цели. Никакие младшие Мангызы — или кого там Марк с собой зазвал? — не смогли бы скрыть от него его цель. А сейчас такая мысль скользнула и ушла, вызвав острое неприятие. Он не хочет выходить в степь. Словно бы в первый раз за всю его жизнь там, за границей города, его не ждут. Это цена предательства? Цена лжи — лжи не слова, но мысли? Или Степь взглянула в него, увидела его сердце и его сомнения и отвернулась, не гневная — разочарованная? Он сам наверняка бы был разочарован, если бы смотрел в свое сердце. — Я не помешаю? Столько сомнений бурлило в его душе, столько тревог и невысказанной вины перед духами, Укладом, сыном, столько гнева и презрения — и все они словно в одно движение были смыты. Пришел хозяин города. Сейчас он со всем разберется. — Здесь ничего нет. Напрасная трата сил. Симон входит и закрывает за собой дверь. Да уж, в комнате в самом деле тесновато и весьма неуютно. Двое — уже толпа, для которой и места толком нет. Исидор не поднимает на него взгляда. Ужасная усталость вдруг легла на плечи, придавила к земле, заставила задохнуться и на мгновение пожелать, чтобы этого — ничего — вокруг не было. Чтобы, в самом деле, проснуться утром, выйти из юрты, вдохнуть свежий степной воздух, чтобы жизнь была проста и понятна так, как не была никогда со дня смерти старого Раги. — К чертям этого мальчишку, вернется — вышвырну. Меня тревожит иное. — С Эйро разбирайтесь сами. Я помогу с переговорами, когда найдем его людей, но… Он даже договорить не успевает. Хозяин города опускается на одно колено рядом с ним, так, что лица оказываются на одном уровне, ловит его взгляд — и мрачная злость уходит. Все еще тяжело, муторно и от самого себя тошно, но впереди есть понятный план действий, а рядом — не какой-то абстрактный мрачный колдун, а просто Симон, и кажется, что если смотреть ему в глаза вечно, то тьма не вернется. Тьма не совмещается с этим человеком, она ему не просто чужда — она словно другой полюс мироздания. — Мангыза тоже к чертям. К тем же. Виктор займется. Он в происходящем не игрок, а послушная кукла. — Кукла, — Исидор кивает, обдумывая формулировку. — Возможно. А ты, мастер Каин? Игрок? — Чтоб я знал. Ты тоже это слышишь? Тоже чувствуешь, что вот прямо сейчас что-то меняется, что-то переплавляется, тоже чувствуешь удары молота? Прямо сейчас Исидор чувствует его пальцы на своей руке: горячие, сильные пальцы, прикосновение которых немного возвращает связь с этой частью реальности. В то время, как другая часть реальности творит непонятно что. — Я должен буду это услышать, — он качает головой и усмехается немного виновато. — Я должен сейчас идти к священному кургану, собирать старейших, выводить из Боен лучшего быка, читать в его линиях дрожь судьбы и пытаться умилостивить Бодхо, потому что каждый удар, что ты слышишь, — это шаг, шаг того существа, что пробудилось и идет сюда. Слишком рано, мастер Каин. Все случилось слишком рано. — О чем ты, черт подери! — Симон хватает его за плечи и чуть встряхивает. — Что случилось? — Дай мне немного времени. Может быть, это последние часы перед началом конца. Он чувствует странную апатию. Все, что они пытались сделать, все эти годы, ради чего?.. — Этот мир сошел с ума, — Симон чуть отстраняется, шарит взглядом по комнате, словно что-то ищет, ругается сквозь сжатые зубы… Исидор наблюдает за ним без особенных эмоций, в душе посмеиваясь над этой суетой. Очевидно же, что конец уже наступил, и надо просто расслабиться, просто позволить неизбежному произойти, а не хватать трость, не бить себя по ладони, не… Кровь к крови, рука к руке. Там, где в прошлый раз расцветало тавро, а теперь — просто ссаженная наспех кожа. Невыносимо яркий свет перед глазами заглушает все ощущения сразу. Исидор отчетливо слышит свой голос, изрыгающий отборнейшие ругательства. Серебро течет по его жилам, холодное расплавленное серебро чистого волшебства, и оно словно ножом срезает с него всю эту тяжесть. Перед тьмой Суок, растревоженной и неспящей, он стоит не один. И тьма отступает снова. -…драли, — договаривает он уже осознанно. Выдыхает. Кашляет. — Извини. — Накопилось? — Симон понимающе усмехается, а потом улыбается как-то очень вдруг и как-то очень уязвимо. — Ты здесь? Точно? — Я здесь. Его пальцы чуть сжимаются, рассаженная кожа на ладони отзывается болью, но слово было бы неправильным без жеста. Он, все то, что он о себе знал и чем когда-либо был, словно сосредоточено в этом жесте. Буря все еще бушует вокруг, но он словно приподнимается выше. Видит, как дрожит весь город, отзываясь гневу Нины, гневу Эйро, тревоге Степи. Понимает со странным внутренним трепетом, что угодил в водоворот чужих страстей и сдался, позволив ему поглотить себя, заворожить и увлечь в никуда. — Я… Думал, что я сильнее. — Ты сделал все правильно. Конфликт сглажен, никто никого убил. Лучшего я не мог и желать. — Ты не понимаешь, — Исидор не отводит взгляд от их сцепленных рук, чувствует ладонью, как кровь Симона медленно сочится из раны, становится его кровью, защищает и дает силы. — Я не различил, что происходит. Хотя должен был. — Раз ты говоришь, что должен, значит, так и есть. Я надеюсь, мастер Бурах, ты сделаешь выводы и станешь сильнее в кратчайшие сроки. Ты мне нужен позарез, знаешь ли. — Стану, — он кивает и усмехается, и во взгляде Симона тоже вспыхивает веселый огонек. Это были правильные слова. — Начну прямо сейчас. Сила. Сила — это правда. Сила — это свобода. Сила — это знание. И силы нет там, где утром смотришь в зеркало и отводишь глаза, чтобы не разглядеть в глазах своего отражения правду, которую не желаешь признавать. Правда, знание, свобода. Кто сказал, что эти вещи всегда приятны? Свободную руку он поднимает и после еще одной, будь она проклята, секунды сомнений, решительно проводит ею по плечу Симона, а потом по его волосам. Выдыхает. Решительно притягивает его ближе, наклоняясь, касаясь лбом его лба. — Нет никого в этом мире, кто был бы мне ближе тебя. Через все эти годы ты был светом, который указывал мне путь, и я верю тебе, хотя ты и чудовищный лицемер. Я хочу будущего, которое ты создаешь, и я хочу, чтобы город рос для нас и тех, кто будет после нас. Я был полезен, пока был готов интриговать в Укладе, сдерживать их и давать тебе время, но теперь все будет иначе. Уклад не встанет на твоем пути, мой колдун. Он покорится, а кто не опустит голову, тот умрет. Другая сила теперь будет идти против тебя, и ты видел её. Я обращусь к ней, я стану её союзником, я обману её как обманул Уклад, чтобы дать тебе время. Каждый день, каждый час, каждый вздох, на который я смогу удержать её вдали от города, ты отдашь тому, чтобы город стал сильным. Что бы ни говорил я дальше, что бы ни делал, всегда знай, что это единственная правда: ради чуда, которое можешь создать только ты, я живу. И если потребуется… В этот раз он не чувствует удивления или шока. Это в первый раз странно, а когда осознаешь… когда осознаешь — тоже странно, но иначе. Возможно, какие-то слова были бы уместнее, чем поцелуй, но в эффективности этого способа сменить тему он не сомневается. Разум не мутится, сознание не плывет, поцелуй продолжается, врать себе о неосознанности этого действия категорически не получается. И не хочется, будь оно все проклято, просто он не очень знает, что с этим делать и как реагировать. Хотя дурацкое дело, кажется, нехитрое. — Я все жду, что ты скажешь что-то вроде «законы Уклада запрещают», — Симон усмехается, отстранившись лишь совсем немного, чтобы смотреть в глаза. — И все это окажется историей с очень грустным концом. — Ну, если я вдруг брошусь кому-то рассказывать, меня не поймут. Сначала потому, что это ты, потом потому что это все-таки ты, а потом потому что я как взрослый мужчина с такими вещами мог бы и сам разобраться, а не оповещать окружающих. А что будет после… Кто ж сейчас скажет. — То есть, как и всегда? — Как и всегда. Так, не отвлекай меня, я пытаюсь разобраться в происходящем. Целовать самому немного привычнее, хотя Симон почти сразу перехватывает инициативу, или как это называется. В общем, дает понять, что он лучше знает. Исидор никогда не понимал, в чем идейный смысл долгих поцелуев. Это была неплохая часть начала любовной игры, конечно, но раньше он целовал женщин, и было понятно, что за поцелуем если и не последует, то подразумевается все остальное. Ну и не так уж часто ему было интересно, говоря по правде. Люди, которые говорят с духами, редко склонны к радостям мира плоти, и он не слишком страдал, понимая, что оказался лишен некоторых удовольствий в жизни. А сейчас это… странно. Потому что посторонние мысли и удивление ни на минуту не мешают ему в этих совершенно естественных, не требующих разума действиях. Потому что ему в самом деле неплохо, потому что за поцелуем следует странное чувство полного, безусловного «да». Каждое мгновение все больше увлекает его — улыбка под его поцелуем, дыхание сбивается, но кажется, что оно уже одно на двоих, и кажется, он улыбается в ответ, и чья-то, он не уверен, чья, ладонь сжимается сильнее, и их кровь сейчас тоже одна на двоих, и нет ни границы, ни тайн, ни недомолвок — только слова, которые всегда чуть-чуть нелепо произносить. Ты самый чудовищный, невыносимый лицемер, которого я могу представить — хочет сказать он. И тут же с пронзительной остротой понимает, что любые недостатки и грехи — да, и это самое лицемерие — сейчас не важны. Известны, осознаны, вплетены в полную картину и приняты безоговорочно, приняты навсегда, и он любит не вопреки им, не из-за них, а полностью, всего этого не-человека, который не был бы здесь и сейчас, если бы не был именно таким. Совпадения складываются в закономерность, закономерности открывают разнообразие вероятностей, воля позволяет сделать выбор и отстоять его, и воля — именно то, что нужно, чтобы прекратить поцелуй, встать и заняться делом. Сейчас. Еще немного. Минуту. — Верни меня в мир, чудовище, — он улыбается, не хочет отпускать, но надо. Что бы это ни было, оно не убежит, а вот время течет сквозь пальцы, и срок, назначенный Эйро, приближается. — Что ты будешь делать? Мы ни черта не нашли. — Пойду и буду вытряхивать совет из духов. А потом еще раз. Кто бы ни был этот Марк, здесь он не оставил ничего. Кто он, кстати? — Понятия не имею. Мышь серая, я его и помню-то едва. Так, ты говорил что-то про отпустить? — Надо, — Исидор кивает. — Вот прямо сейчас. Я пойду на курган, ты разберешься здесь. Если что-то найдете… — Пошлю к тебе сразу же. К кургану. Или лучше самому? — Самому не лучше, — так, нужно обрести силу воли и отпустить его руку. Прямо сейчас. Вот. Бури окружающего мира не утихли — но, увидев их однажды, теперь он может удержаться и не позволить сбить себя с толку. Колдуньи, колдуны, Суок, все бушует, сталкивается, кричит, тянет… — Ох, — он встряхивает головой, осознавая. — И теперь так будет надолго. Надо привыкать. — Если ты думаешь, что я понял, о чем именно ты говоришь… — Неважно, — не получается сдержаться, он перехватывает руку Симона и целует пальцы. — Справимся. Буря вокруг теперь будет всегда. Само слово — всегда — заставляет голову идти кругом, и хочется остановиться, хочется усомниться в том, что хватит сил, что в этом вообще возможно жить, но… это было бы как-то глупо. Он уже позволил чужой силе играть собой. Не понравилось. *** В Степь все еще отчаянно не хочется, но когда он прислушивается, враждебности или гнева от нее не исходит. Духи увлечены чем-то еще, им просто не до него. Они, среди которых всегда находился хоть кто-то, кто был готов к игре, теперь молчат — и именно это молчание он с непривычки принял за враждебность. И испугался, потому что без своих сил мистика не видел будущего. Привык к тому, что ценен по самому факту своего существования. Привык брать то, что давали, что в руки всовывали. Расположение Степи, спокойствие дома, семья, сын… Навоевался за расположение Уклада, добился для себя какой-то жалкой власти, что держится на репутации и умении лгать. Мало! В руке еще горит чужая кровь. Да уж, если бы Симон вот так ждал, пока ему кто-то что-то даст, этот Город все еще был бы мечтами и парой юрт степняков. И, можно подумать, ему нужен союзник, который просто кивает каждому слову! Союзник. На слове, к счастью, получается не споткнуться: несмотря на все остальное, уже названное по имени, но еще не осознанное всецело, первым всплывает в памяти все то же желание помочь, поддержать, разделить тяготы на пути к новому, живому Городу. Вещи, которые единой волной всплывают в той же памяти вторыми и третьими, к перспективам Города не относятся, а личные перспективы Исидора делают несколько туманными. Он никогда вот такое не умел. Не умел влезать в чужие потоки силы, не умел привязываться, даже на собственного сына смотрел с безразличием. Нет, это не было безразличие. Хуже. Выученная, привычная, тупая готовность к тому, что потеря все равно случится. Беспомощность, зовущая апатию. Зачем говорить с собой прямо, зачем называть по именам то, что касается сердца? Жена, которая все равно умрет. Сын, который будет сильнее и выберет другую дорогу. Друг, который предаст. Друг, который стоит у кургана Раги, смотрит на жертвенный камень, смотрит на стоящую на коленях Невесту, в окружении застывших в почтительном ожидании младших. Когда-то давно Исидор отказался отнимать одну жизнь, назвав заодно любую из жизней большей драгоценностью, чем его личная сила. Когда-то — совсем недавно — он взглянул бы на Эйро с осуждением, потому что ждал бы знамений, явленных духами. Ждать — глупо. Брать то, на что имеешь право, для Знающего не только возможность, но долг. Брать силу, чтобы отвести от своих людей беду, — отвага, не слабость. Он не хочет подниматься, но Эйро словно слышит его шаги. Оборачивается, кивает — и Исидор поднимается, встает рядом с ним, потому что друг, который предал его и был предан им, просит о помощи. Встает рядом, чуть позади — так стоял бы рядом с кем-то, которого давно признал сильным, но хотел поддержать. Несбывшееся. Друг. Ложь. Прости меня, Бодхо, если знаешь, что такое — простить. — Ты со мной? — голос его надорванный, темный, скорбный. — Или с ними? — Суди по делам. Несбывшееся. Несказанное. Рука в руке, уже рождена дочь Мангыза, которую в положенный срок на этом же Кургане отдадут в жены сыну Бураха, сделав дружбу родством, окончив даже причины для соперничества. Над городом, в котором не цветут яблони. Опускаясь на колено, надрывая левую — не отмеченную чужой кровью — руку и взывая к Степи, он не разрешает себе ни мгновения сомнений. Зовет, зовет через сонные туманы тех духов, кто отвернулся и не смотрел на город — пока Эйро отдает той же земле кровь жертвенную, силу целой жизни, и его зов звучит темным, горячим, яростным… Яви нам, Мать Бодхо. …Человек Марк шел по Степи. Те, кто шли с ним, переглядывались и хмурились, но шли, несли лопаты и заступы. Где-то рядом рычит Эйро, рычит от ярости и боли. …Человек Марк стоял молча, когда те двое надрывали плоть старого кургана, тревожили погребенную силу, размыкали погребенную кровь. Исидор чуть не теряет сосредоточение, цепляется за силу Эйро, пытаясь не задохнуться, когда открываются старые, давно закрытые тайники, хранящие в себе что-то, что он не видит, что скрыто от взгляда бешенством, яростью того темного, злого, пустого, что было погребено так много, много, много лет. Темная вода. Чёрная кровь, мертвая кровь. Суок, коснувшаяся своим темным дыханием осквернителей. …Человек Марк стоял на коленях, протягивая руки к чему-то, что не разглядеть, почему-то все еще живой, почему-то со спокойным лицом, словно бы погруженный в транс. Сошел с ума, стал вестником, принял Суок в себя? Исчез. Исидор видит надорванный курган, видит иссушенные тела, что сливаются с плотью Бодхо, видит смех Суок и дрожь трав, пляску духов… а, это уже здесь и сейчас. Руки накрывают его руку, обнимают его за плечи, в голосах звучат радость, удивление, восторг, смех. Да, да. Это было очень интересно. Конечно. Как дети, в самом деле. Даже не жестокие — просто не умеющие понять, что кому-то рядом в самом деле больно. Не очень знают, что такое эта самая боль… — Оскверни… — Эйро рычит, а потом осекается, словно удар под дых получил. Хотя, в целом, так и есть. Колдуны не уводили его людей: те шли сами и копали сами, и не было им ни угрозы, ни принуждения. Такое родство — позор на много, много поколений вперед, и если узнает Уклад, как Мангыз за своими младшими не уследил, не быть ему Старшиной и дня больше. — Осквернение, — кивает Исидор, а потом поднимается и смотрит вокруг, на полные почтительного страха лица молодняка. Если бы решил Эйро, что надо хранить тайну, тяжело бы им было убить одного Исидора, а потом сделать вид, что он во всем и виноват? Тяжело. Уклад плохо умеет лгать, а из Эйро и вовсе лжец никудышный. Ну так ему и не придется… — Избери жертву, Старшина, из числа сильных Невест. Крик оскверненной Степи еще стоит у меня в ушах, и жертва Уклада должна быть соразмерной. Не уследили мы с тобой. — Не уследили, — вот, кивает, аккуратно, но не лжет. Именно это и случилось. Не уследили. — Надлежит одному из нас отправиться в Степь, к месту осквернения. Принести там жертвы, молить Мать Бодхо о милости к неразумным детям её. Он не лжет, но каждым словом сплетает паутину недомолвок. «Твои люди совершили святотатство, Эйро». Мы видели это, мы оба знаем, и пусть то, что пообещал им человек по имени Марк, осталось неизвестным — судьба оного Марка пока тоже, до поры — но чужого колдовства на них не было. Все своей волей. Все своей силой. Признаешься, Мангыз? Как другого лицемером клеймить, так ты первый был. А что теперь — к советам этого лицемера прислушаешься, примеру его последуешь? — Я пойду, — Эйро голову поднимает чуть ли не с гордостью. — Мне отвечать. Несказанное повисает в воздухе, вторым надрывом в плотном кольце линий. Эйро роет себе могилу сам. И Исидор кивает ему молча — да и с немалым удовольствием. А ему домой пора, ночь не спал. И день вышел тяжелый. *** Обед ждет на столе. Сын выходит из комнаты и приветствует как полагается — Исидор не очень понимает, что делают с детьми такого возраста, но странное осознание собственных ошибок еще где-то рядом. У него есть сын. Что бы ни было раньше, этот сын не виноват в смерти своей матери. Что ни случится позже, сейчас он здесь. Глазищи серые — как у матери, волосы светлые — видимо, наследство от того пастуха, что стал когда-то её отцом. С лицом сложнее, у детей всегда непросто понять, во что все это сформируется, когда вырастет. У него есть сын. Сына этого надо — ну, не обнять, это как-то слишком резко — но хоть по волосам потрепать и сказать пару слов. Для чужих он такое сделать может и делает по несколько раз за день, не задумываясь и не задерживаясь, а здесь в чем проблема? «Растешь, богатырь» — а потом как подхватить его, да как поднять так, чтобы в глаза смотреть. Мальчик смеется. Смех у него — тоже от матери, и нос он морщит так же, и это не вызывает скорби внезапно. Только радость. Она всегда будет жить здесь, всегда будет жить в нем, и для бессмертия ей не нужно ничего больше. Ну, внуков лет через двадцать. А пока он сажает сына рядом с собой, еще не зная, о чем, но твердо намеренный его расспросить. Взгляд привычно выхватывает то, что само собой бросается в глаза у чужих детей: ясен ли взгляд, верна ли речь, есть ли связанность в суждениях? Он бы и раньше знал, если бы что-то было не так, но от привычки так просто не избавишься. От многого надо будет избавляться: сейчас так пугающе непривычно было чувствовать рядом с собой не какого-то где-то там сына, а настоящего, определенно настоящего, хотя и маленького человека. Со своими мыслями, с какими-то идеями, с картиной мира, в которую вписываются друзья из других семей, теплая река, жертвенный бык, темные друзья с другой стороны, вкусный пирог с рыбой, обещание Алехана сходить на рыбалку, и Олиша, которая ворчит на эту идею. И глазищи такие тревожные: что, разрешит большой и суровый отец? — Беды не будет, — он кивает, совершенно не зная, какой ответ был бы правильным. — Но может статься, что Алехан будет занят другим. — Угу, — сын отвечает кивком, хмуря брови почти как взрослый. — Я слышал днем. У них боялись. — Никому об этом не говори. — Угу. Никому-никому, или никому живому? Ну чему ты удивляешься, мастер Бурах? Единственный наследник Долгого таглура, старший ребенок от Невесты трав. Чему ты его учить-то собирался? Не делай такое лицо, не замолкай надолго, тревожить сына ни к чему, он все правильно делает, и надо отметить — сам. — Никому живому. Мне можно. — Угу. Хмурится — ну один в один мать. Нос так же морщит. Хочется руку протянуть, волосы взъерошить и пообещать, если уж у Алехана не получится, самому его на рыбалку отвести… Хочется. И странным, непривычным кажется осознание: а ведь можно. Просто. Можно. -…и думаю, не позже, чем послезавтра. Если не случится со мной внезапных бед и огорчений из-за Мангызов. Он в самом деле не слишком хорошо понимает, почему так тяжело было это сказать. На него каждый день надеются десятки и сотни разных людей, в том числе и детей, почему это — не такое тяжелое — обещание ложится на сердце затянувшейся нитью? Но все же хорошо. Сын вот разулыбался сразу, глаза довольные-довольные, а там уж и, к слову, приходится отпустить его дальше заниматься какими-то его детскими делами, и Олиша в кухню заглядывает — не привыкла, бедная, к такому. Нахмурилась. Ну и не важно. Хочется схватиться за голову и ждать, пока — вот-вот, как обычно — случится что-нибудь, что заставит идти и решать чужие проблемы, поведет по привычной дороге, на которой уже каждый булыжник знаком и изучен со всех сторон. У Уклада всегда полно проблем, у Города еще больше, и если подождать, что-нибудь обязательно подвернется. Самое важное. Чтобы не выбирать. Идти и говорить с Виктором про то, как бы не воевать Каменному Двору с Мангызами? Вызвать к себе Ильяса — тот недавно уходил вместе с отцом к соседней станции, почти две недели не приходил, да новостей должен был принести посвежее… Вернулся как раз вчера, в ночи, и ничего еще не рассказал. Эйро… с ним пока не надо. Пусть подумает. Осознает. Поварится в собственном осознании. Ха, ну и кто теперь проклятый лицемер? Не те мысли. Те — они не о личных счетах, а о том, что сейчас нужно сделать на благо города… — Я пройдусь до Термитника, — Олиша кивает, как и обычно, молча. Сколько раз Исидор слышал, как она говорит, просто говорит, не о делах домашних и заботах сына? Не вспомнить сейчас. Не вспомнить даже, слышал ли. Неправильно это, наверное. *** У дверей Термитника слоняется Лыська — давний знакомый, улыбка до ушей, голос гулкий, как труба. — Хо, менху! Лет тебе долгих! — И тебе не болеть, Лыресниклук. Как стада? Как жена? Смеется, гулко и добродушно, и под обмотками своими плечами пожимает. Вот ведь существо: вроде и не делает ничего, а одним видом к себе расположение вызывает. Если бы была возможна дружба между менху и детьми Уклада, вот кого бы Исидор другом назвал. — Старший сынок сам уже бегает да на теленке катается. Не жаловаться мне. Вот ночью плохо дело было, ночью так Степь кричала, что думал, оглохну. Как проснулся, сюда побежал, тут меня Мудрая успокоила. Говорит, Мангызы шалят. — Ну, раз Мудрая говорит, значит, шалят, — Исидор улыбается и Лыську по плечу хлопает. — А когда Мангызы шалят, в их дела и смотреть не дело. — Понял, — Лыська кивает серьезно. — Знаешь, менху, весна ранняя да теплая, и пойду-ка я от города пораньше в этот раз. — Но-но, ты мне панику не разводи, — Исидор притворно хмурится. — От Линий своих, Лыська, на быке не уедешь. Нечего тут «побыстрее», «пораньше» и особенно «подальше». — Как жена моя говорит, по Линиям или нет, а идти все равно надо. Вот я и пойду. — Жене от меня добрые пожелания, — Исидор машет рукой, поворачиваясь к Термитнику снова. Вертится на языке «и ехать бы вам еще и в северные степи, да подальше», и смутная тревога, но вот не надо на пороге Термитника говорить такие вещи. Скажешь одному, услышит десяток, а дальше покатятся круги по воде, так что пожалеешь, что вообще рот открыл. Тут выбирать приходится, стоит ли рисковать многими ради спасения одного. В молодости Исидор Бурах скосил поле савьюра за жизнь одной Невесты и свое право не убивать даже ради жертвы. Правом этим пользовался, отчаянно злоупотреблял, надо признать, но вот сейчас — как рукой рот закрыт. Не чужой. Своей. Если равно драгоценна каждая жизнь, значит, жизни тех, кто сейчас спокоен и бежать не намерен, — они не менее ценны, чем жизни тех, кто может под горячую руку Мангызам подвернуться? Полно, надо честно — не «может». Подвернется. А Исидор Бурах ничего не говорит, идет наверх, не оборачивается и не пытается спасти всех. И ему до странности не тошно от себя. Ну разумеется, сразу же дойти до госпожи Орше не получается. Пока ей сообщат, пока она будет готова принимать гостей, пока «мастер Бурах, ну пожалуйста!» — на пару вывихов придется посмотреть. И когда они успевают, в самом деле, ну это же попросту талант… Пора Ильяса сюда пригонять на постоянной основе раз в день, пусть мальчик руку набивает. И брать еще кого-нибудь. Давно пора. Вот насчет «еще кого-нибудь» он к госпоже и пришел, говоря совсем по совести. Но сперва приходится ей рассказать о том, что случилось — как все же поругались вокруг Театра Мангызы и Каины, как было в Степи что-то, о чем говорить пока не следует, потому что беда эта принадлежит Эйро, и красть её не должно. С этими бедами Эйро сам придет, а у Исидора все проще, даже обыденно как-то. — Пока Мангызы большие дела ворочают, у меня, госпожа, просьба проще. В доме моем, как ты знаешь, живет девица, взятая еще моей покойной супругой. И ждет она, что я, как велит обычай и здравый смысл, со временем назову её женой. Кому, как не тебе, знать. — А ты, мастер Бурах, таких планов не имеешь. Госпожа сидит на коврах, поджав под себя ноги, хрупкая и изящная, и сила в ней не бурлит, не выплескивается, не обжигает. Спокойствие в ней, и спокойствие рядом с ней, и улыбка — довольная улыбка. Понимающая. Она ждала этого разговора, надеялась на него даже. — Я дал Саран слово, что другой жены не возьму и других сыновей у меня не будет. Но когда в доме двое мужчин, без женской руки тяжело будет. — Так оставил бы ту, что есть. — Она ждет, госпожа, — Исидор кивает, голову опускает, скрывая вину в глазах. Сам не уверен, в самом деле чувствует себя неловко за эту ситуацию или просто пытается сделать подобающее лицо. Да нет, уверен, просто опять по привычке не высказал. — Нет за мной перед ней вины. С первого дня говорил, женой не возьму, но вот упрямая женщина, вбила себе в голову и ждет. Ей бы мужа, госпожа, который и полюбит, и позаботится, и не как я. — И сам ей это говорить ты не хочешь, — вот она, понимающая улыбка матери, чуть насмешливая, чуть снисходительная. Да-да, слабый мужчина не находит в себе сил сказать женщине, что на ней не женится. Пришел за помощью. Есть на что улыбнуться. — Не хочу. Я с телесными ранами справляться умею, а в таких вещах и сам не очень хорош. Сейчас скажу что не так, а ей потом с этим жить. Да и куда ей идти-то, после такой жизни? Тут, к слову, вопрос вполне честный: для Невесты трав Олиша слишком много времени провела в городе, а для чужой жены — слишком мало имеет знакомств. Для мужчины Уклада женщина, что живет в его доме, всегда под защитой как часть семьи, и на Олишу едва ли кто-то засматривался: ну, а что можно предложить ей, когда она живет единственной женщиной в доме у менху? — Я заберу её у тебя. И пришлю другую, Невесту, которая не даст детей и не попросит о браке. Если будет на то воля Бодхо, выдам еще Олишу замуж, раз уж тебе она не хороша. Легкий упрек в голосе. Так мать могла бы говорить с сыном, который девицу обещаниями поманил, кругами поводил да бросил. Только госпожа молода, и странной кажется идея принимать от нее этот укор. Она сильна тем, что Уклад уважает её, но из всех Мудрых только она, самая юная, согласилась приехать сюда. Долг поддерживать городскую часть Уклада стал для нее лишь поводом жить здесь, принимать уважение и почтение, быть женой одного мужчины, почитающего её как почитают сильных колдуний. И беды вроде как нет, и долг исполнен — но исполнен в сторону личной сиюминутной выгоды. И что теперь, поймет это юное существо, как тошно смотреть на серое лицо Олиши и знать, что она ждет, ждет, имеет основания рассчитывать, и ведь не скажешь, что просто от взгляда на её лицо зубы сводит, а память подсовывает исключительно воспоминания о том, как Саран просила за нее. Ну, не получилось. Он же не прогоняет. В смысле, не выставляет одну без защиты и помощи, он сдает с рук на руки, в безопасное общество, где об Олише в самом деле позаботятся, а не как он. Это и есть ответственность: вовремя признать, что ты сам не можешь сделать ничего, и пойти за помощью к тому, кто может. А госпожа в своем праве и в своей силе, так что пусть улыбается этой понимающей материнской улыбкой. На свой личный счет Исидор её принимать не собирается, а для дела — одна польза.