Удург

Неделей позже

Словно пробуждаясь от долгого дурманного сна, он нащупывал заново жизнь, учился ей, как учатся дети, и удивлялся тому, сколь многое требовало его внимания. На что уходили силы все это время? На что он тратил себя, занимая каждый день и каждый час какими-то важными делами — но так и не двигаясь с места? Вайше — Невеста, что заменила собой Олишу — словно вытряхнула из дома пыль и траур. Она не помнила у этих стен другой хозяйки, она не тяготилась виной за то, что заняла чужое место, не творила чародейства. Просто напевала по утрам, и всего пару раз проснувшись под запах хлеба и негромкий степной напев, Исидор не мог понять, а что — и главное, зачем — было раньше. Вроде еда тоже была, и пыль комьями по углам не клубилась, что еще нужно? Сын было расстроился, но память детей коротка, а Вайше на столе держала сладкие пироги, а к утренней их рыбалке оставила с вечера на столе завтрак да амулет плетеный на удачу. Амулеты она плела сильные, Исидор не мог не отметить, и язык трав понимала отменно. Удача в самом деле сопутствовала им тем утром — даже при том, что по весне рыба шла на нерест так, что её голой рукой брать можно было. Как вернулись, выкатили во двор старую бочку и устроили коптильню, и Артемий старательно помогал, пока совсем из сил не выбился. Так и уснул, сидя на ступенях, с прутиком в руке, глядя в затухающие угли. Не жаловался, не просился уйти, просто моргнул неудачно — и все, сразу. Вырастет в мужчину и так же будет — без жалоб, до последнего, пока силы остаются. Если сейчас не сбить с курса, не начать рассказывать ему, что он слаб, что себя беречь надо, что на самом деле ребенку в постель было пора уже давно… Такие вещи женщины еще расскажут. А мужчина старшего из своих сыновей должен воспитывать сильным и не позволять ему прятаться от его же собственной силы. Ну, и относить в постель, когда сон все-таки побеждает. Глядя в безмятежное лицо спящего мальчика, Исидор чувствовал течение времени — остро, почти болезненно. Ему три, три года, которые прошли быстрее трех биений сердца. Впереди еще больше десятка этих самых лет до того, как Артемий будет назван мужчиной, а потом и главой рода. Так много. И так пугающе, так невероятно мало. Где он потерял эти три года, что не знает, какие слова сын произнес первыми, не помнит его первых шагов, не помнит своей гордости и страха, которые сейчас разрывают изнутри? Моё. Мой сын. Неразрывная нить из любви и тревоги, нить из прошлого куда-то вперед, и от этого «вперед» страшно. Здесь и сейчас он еще не стар, но в глазах сына так явно читается будущее… Уклад не боится, потому что жизнь каждого подчинена жизни всего организма, но как можно на самом деле не бояться, не желать вырваться из этой бесконечной обреченности, когда чувствуешь так много потраченного зря времени, когда пронзительно-чистое «сейчас» хочется схватить и больше не отпускать? Ох, это слова и мысли колдуна из Каменного двора, а не старшего из семьи менху, кажется. Тот же Эйро — пять жен, детей без счета, о сыновьях не тревожится, да и дочери ему — в первый черед товар, который можно с выгодой отдать. Исидор так не умеет. Ему слишком живо, слишком ярко, слишком в сердце эта любовь. К единственной женщине. К единственному сыну. К единственному чудовищному колдуну, который и научил этому страху. Этому ожиданию потери, этой борьбе против смерти. Ему бы, конечно, хоть раз сходить в Каменный двор и продолжить объяснение по тем вопросам, которые еще не высказаны, но страшно. Он человек простой, смертный, и ему такие вещи в новинку — а каковы они для Симона, подумать страшно. Не первое поколение таких простых, смертных людей рождается и живет перед его глазами, не первое и умрет. Однажды. Скоро. Страшно идти к нему, потому что, а вдруг — не кажется? И что делать с этим, что делать с собственной смертностью, слабостью, со страхом не успеть? Легче, спокойнее сидеть дома, ходить по родным местам, врачевать раны, парнишку себе в ученики еще подобрать — смешной, рыжий такой, длинный. Конечно, слишком стар, чтобы быть посвященным в тайны менху, но хоть шины накладывать навострится — уже легче будет. Городу все еще нужен врач с дипломом, и все еще кажется, что это будет Исидор. Рано или поздно. Лучше рано. Он, правда, понятия не имеет, как это все провернуть, ну да не боги горшки обжигают. Мангызы ушли в Степь, приносили там жертвы, творили ритуалы — Исидор слышал отголоски, лезть ближе не хотелось, сами справятся, не маленькие. Целая семья таких не маленьких, силой не обделенных, очень мудрых и опытных… Уф, до сих пор злость бурлила. Злость и тревога. Справится? Вот этот трижды проклятый Эйро Мангыз — он справится с тем, что его люди совершили святотатство? Справится с собственной ложью? Ожидание тревожило, пугало, потому что оно было не только о других — оно было еще и о себе. О чем-то таком, что было немного странно говорить о себе словами. «Будешь ли ты лучше, чем я?» Как тяжело говорить себе правду о себе же. Как же тяжело её знать. Естественно, только услышал в ночи, что возвращается к городу главный источник силы, да такой яркий, что его, и зажмурившись, ни с кем не перепутаешь — встал и пошел навстречу. *** Мало осталось тех, кто помнил, как уходил в землю старый Рага. Имя его кургана стало теперь отдельным от него, таким же общим, как Горхон, как Бойни. Должно быть, это правильный исход: не должно таким местам даже на словах принадлежать одной семье, одному имени. Это места нейтральные, места ничьи. Места, где можно просто лежать пластом на склоне и ждать. — Даже спрашивать не буду. И так было слышно, что все сделано, — Исидор садится рядом с раскинувшимся на земле Эйро. — Сделано. Много крови мы пролили, и Суок смеялась над костьми моего брата. Я раскрыл его своими руками. — Достойная жертва. А что он может сказать? Просто смотрит сверху вниз и пытается понять, это самое «брата» — оно было для Эйро таким же, как одна из жен или сыновей? Или… — Я сказал ему правду. Когда он возлег на жертвенный камень, когда моя кровь замкнула круг, я сказал ему, что наши люди совершили предательство. Что он уйдет к Суок, искупая их вину и мою вину, потому что я слаб и я не удержал власть. Он понял и даже простил. А я себя простить не могу. Тишина. В кутающей город предрассветной дымке тишина кажется наблюдателем, холодным и безучастным. Эйро больно, и пройти мимо чужой боли, оставив её неважной, оставив человека страдать… Что ж, так и должен поступить настоящий лицемер, да? — Ты защитил его от бесчестья. От чужой подлости и лжи. Жертвенная смерть лучше жизни вопреки избранному пути, ты знаешь это не хуже меня. Он садится ближе и кладет руку Эйро на плечо. Чувствует сначала глубокий вздох, потом прикосновение пальцев — жестких, с изрезанной многочисленными стеблями твири кожей. Много крови Эйро отдал Суок в эти дни… — Но он мог жить, если бы я был сильнее. — Мог. Но прошлое не в нашей власти, Эйро. Ты можешь сколь угодно долго желать быть мудрее неделю назад, но подобные мысли — побег от того, кто ты и где ты сейчас. — Если я не обернусь, не буду знать, где споткнулся. — Пока башкой вертишь, еще три раза навернешься. — А начинал с высокого слога. — Так адресат не тот. — Катись ты, — Эйро усмехается. Да, нервно, и с ноткой, которая у человека обычного указывала бы на близящуюся истерику, но усмехается же! — Бурах, ты же сейчас не врешь. — Событие сие настолько редкое, что ты хочешь его отдельно отметить? — сдерживается, руку не отдергивает, в голос не пускает яд, а в мысли злость… почти. Вот ведь хорош дружок. — Прости. Я когда там стоял, я думал, может, катись оно все? Сказать правду, сойти в землю, сохранить свою честь и оставить все это дерьмо тебе, Оюну, Крюкам… И знаешь, погоди, не говори, я сам скажу. Понял, что со мной все выйдет лучше. Я знаю, как сделать правильно, и никому это доверить не могу. Тебя винил, а сам, как с бедой столкнулся, в ту же яму и ухнул. — Дело тут такое, пока сам в этом не поплаваешь — не разберешься, — Исидор кивает, не уверенный, как среагировать. Как продолжать злиться и ненавидеть? Как жить, зная, что Эйро суждена смерть: или Эйро, или Городу? — Что мне с этим делать, Бурах? Я ведь не отступлюсь, я сделаю так, что не будет по эту сторону Жилки власти твоих колдунов и этой… женщины. — Цыц. При мне таких речей об их Мудрой не веди. Сказал уже, все что про женщину — все к мужу её, а не к чужим мужчинам. — Извини. Тепло ткани под рукой, чужая сила и формирующееся уверенное спокойствие. Эйро и советы-то особенно не нужны, так — выговориться, быть услышанным. — Твоя война — ты и сражайся. Я прикрою, чтобы Уклад не задело, но на помощь не приду. Женщину ты оскорбил незаслуженно, людей твоих она не уводила и в дела Уклада не лезла. — Так полезет… ладно, будь по-твоему. Но знай, никого из их семьи не пощажу. Избавлю город от колдунов, если только будет шанс! — Тогда о планах со мной не говори. Чтоб я не знал и даже догадаться не мог. Твой успех — крушение моих планов. — И ты можешь это говорить? Сидеть рядом, делиться силой и говорить, что… А, будь оно все проклято, Бурах, я ни черта не понимаю уже, ты можешь просто сказать словами? — Что сказать-то? Я вижу путь к лучшему для Уклада и следую ему верно. Ты видишь путь к лучшему для Уклада и от него не отрекаешься. И пути, которые мы видим, — разные. Нет в этом ни беды, ни злого умысла, ни лжи. Все правда. Все бывает. — И со мной ты не пойдешь? — Нет. Сына против тебя настраивать не стану, если победа на твоей стороне будет — возьми его под опеку, в нем вся сила нашей крови. — За своих просить не буду. Всей кровью мы встали на бунт, и не будет ни одного, слышишь, ни одного, кто отречется! От себя до трех нерожденных еще сыновей моей крови даю слово. — Я бы не оскорбил тебя подозрением в ином, Эйро. — Слышал бы нас старик, — Эйро садится, кивает в сторону алтаря. — Сколько уже крови Уклада забрал колдун Каин? Рага с твоими братьями, Шего и молодой Оюн, а теперь или я, или ты. И ты все еще веришь, что нам лучше с ним? Бледный, косматый, с волосами, мокрыми от росы, и глазами темными, как небо перед рассветом, Эйро Мангыз вообще не выглядит как человек. Такое бывает, когда говоришь с духами, много говоришь, и они говорят с тобой. Для других зрелище жутковатое, мистическое; но для них двоих — привычное, понятное, даже успокаивающее. Быть тем, через кого говорят тысячи голосов, быть тем, кто оберегает покой единого, огромного, столь сильного и столь беззащитного существа, подобного миру, — это долг, это бремя, и это бремя они только-только разделили в странном, столь кратком взаимопонимании. — Рага пытался освободить Уклад до того, как его загнали в ночлежку. Не преуспел. Шего пытался взять себе власть уже после, и я остановил его, тогда еще не зная, почему. Сейчас я знаю: взяв власть в одни руки, он не смог бы употребить её к пользе Уклада, потому что был тщеславен и в силе своей полагался не на самого себя, а на женщину. Ты идешь его путем, но тебя я останавливать не буду. Устоишь — бери Уклад, указывай ему путь, освобождай его, с тобой мое доброе слово. Не устоишь — я силу перехвачу и все сделаю, чтобы не во вражде, а в союзе мы жили с миром людей из каменных домов. Большего обещать не могу. — Справлюсь — поговорим снова, — Эйро отодвигается и встает, выпрямляясь во весь свой немалый рост. — Ты сказал, что на помощь мне не пойдешь. А им? Ждать мне от тебя удара, когда брошу свои силы на Каменный двор? Ждать шепота дурного в головах Уклада? Ждать ран незалеченных и… — А голова тебе, Мангыз, чтобы ты в нее ел, — Исидор выдыхает раздраженно, не пытаясь скрыть злость. Тоже встает. Как обычно, Эйро он по плечо, и злиться приходится снизу вверх. — Думай, что говоришь, хоть иногда. Сказал: Укладу вредить не буду. А ты что нести начал? — Ну тогда закончу — поговорим. А то ты тут такого наплел, что чуть ли не умирать вздумал. Вот про это и говорить не буду. Нет и точка. Осознал? Исидор только руками разводит, усмехаясь, и Эйро усмехается в ответ, и нет в этом надрыва, злости какой-то, недосказанности. Просто все. Просто. Просто, чтоб его! Потом он долго спускается по склону, а Исидор сидит на земле, прислонившись спиной к каменному алтарю и закрыв глаза. Нет, он ждал чего угодно, новых обвинений, нового вызова, удара — но не этого «потом поговорим». Какое может быть «потом», если сжечь Каменный двор, если кровь и огонь сотрут из Степи то, что сейчас держит вместе сотни горожан, и люди бросятся прочь — на поездах, пешком, напуганные, беспомощные, и Степь огласится криками страха и боли, и Суок будет пировать, и над страданиями тех, кто не сможет остаться, в новом сезоне взойдет добрый урожай твири, а через десяток лет и память изотрется, и может быть, останутся Бойни для зимних выпасов и тайных ритуалов. Да и Термитник теперь засмолен хорошо, тепло там, многие не пожелают уходить. Но разве сможет во всем этом продолжать жить он, который все еще слишком хорошо помнит образ того единого существа, в которое сложился Город, Бойни и что-то, еще не существующее, еще не явленное миру, но что-то, что должно быть там. Дальше на запад. Что-то там будет… если Эйро не справится. — Ох, дед Рага… — Исидор кисло усмехнулся и хлопнул ладонью по земле. Прекрасно знал, что там никого нет, но тем не менее жест показался уместным. — Почему-то я рад, что ты происходящее не видишь. Даже не знаю, почему. И внизу, под толщей земли, под кровью земли, под слезами земли хохот давно умершего старика разрезал вечную тишину. Хохот — а потом голос. Умершие мертвы, но Степь и все, что её населяет, говорят иногда их голосами, ходят с их лицами, помнят их памятью. Тот, кто говорил сейчас, не был старым Рагой, но слишком уж хорошо совпали речи его с тем, что Исидор ожидал бы услышать от своего давно покойного деда. — Иди и делай, — только и говорит он. И снова начинает смеяться. *** Делай — значит, делай. Даже если обещал делать ничего. Сын, ученики, дом, больные. Нужно разобраться с наличием в городе врача: боос вызывал на днях, поговорили, обсудили все за и против. По всему выходит, что из города Исидору уезжать надолго не выйдет — да в нынешней ситуации час года за два пойдет — а делать что-то надо. Что, пока непонятно, на пять лет город покинуть в нынешней ситуации разве кто из младших согласится… Сына надо будет отправить в Столицу за образованием. Если все правильно пойдет, кровь Бурахов будет в городе достаточно почитаемой, чтобы его приняли обратно. А пока — боос руками развел, пообещал поднять вопрос перед Симоном, чтобы тот поискал знакомства в университете и как-нибудь это все разрешил. И надо теперь пойти с ним все обсудить, но… Но. Он даже может назвать это «но» словами и посмотреть ему в лицо. Вечность. Не-человек, который много, очень много лет назад говорил в этом доме, что сожалеет о смерти старого Раги — он ни на миг не постарел, ни на вздох не изменился. И еще столько же лет не изменится, и все это уже было подумано десяток, если не сотню раз, но легче не становится ни черта. И он все думает, что и как сказать, и слова хорошо идут, пока не начинают казаться лишь проявлением трусости. Мямлить не хочется, и он — первый раз в жизни, кажется — находит, что написать легче, чем сказать. Сначала получается план, потом здесь слово заменить, здесь фразу добавить, разговаривая с самим собой, и получается. Ну, и что-то получается. «В разлуке три четверти горя берет себе остающийся, уходящий же уносит всего одну — ты говорил, слова мудреца из далекой страны. Ты знаешь, он прав. Кому, как не тебе, знать. Как бы ни желал я иного, я уйду первым, а ты — останешься. Мой союзник, мой друг, моя звезда. Я оставляю выбор за тобой…». Нет, глупости. Очевидные вещи, которые и говорить-то не следует — и страшно, почему-то чем дальше мысли двигаются в ту сторону, тем страшнее. Потому что, говоря честно хотя бы с самим собой, он не понимает, куда и как со всем этим деваться. Он умеет лгать, лицемерить, предавать, и когда сердце так и тянет признать чужую правоту — кто поручится, что, поддавшись эмоциям, он не обманет, не предаст самого себя? Кто сможет удержать его, когда снова нахлынет бесконечное, ничем не обоснованное желание помочь, защитить, поддержать любой ценой? Теперь Исидор не может «любой ценой». Уклад нуждается в его знаниях, в его защите — теперь, когда Эйро вступил в битву, которую не сможет выиграть. А мог бы, если бы один проклятый лицемер встал с ним плечом к плечу, и от этого снова и снова как изнутри выворачивает. И лист бумаги перед глазами, а на нем слова, в которые и сотую долю правды не запихнешь. — Никакими оберегами не поможешь, когда в сердце дома смерч, — Вайше входит не стучась, и с ней входят звон браслетов и подвесок, запах травяного чая, тихий смех духов степи. — Недостойной нет места в делах мудрых мужей, и она не пытается. Но чай лучше пить горячим. — И в этом мудрость побольше, чем все дела этих самых мужей. Спасибо, Вайше. Прости, если потревожил. — Женщине не должно прощать или не прощать хозяина дома, — она не уходит. Садится на пол, ноги под себя поджав, стройная и крепкая, смотрит прямо, в глаза. — Ты обустроилась? Все хорошо? Я невнимателен к домашним делам, не принимай это как обиду. — «Твой господин несет великую ношу», сказала мне Орше. И «не тревожь его», и много чего еще. Я не ждала иного. Но иная ноша не так велика, если хоть рассказать о ней? — Не так, — Исидор кивает и отпивает чай. Он к таким разговорам не привычен, но кажется, единственное, что сейчас останавливает, — как раз вопросы привычки. — Сейчас идет немалое противостояние, Вайше. Мангызы поднимутся против Каменного Двора, и люди, которые мне дороги, пострадают. Вмешаюсь — жертв будет больше, останусь в стороне — до конца жизни с этой виной жить буду. Сердце требует помочь, а долг говорит молчать, ждать. Перед выбором таким врагу не пожелал бы оказаться. Воля сделает любой выбор правильным. Он это помнит, но какая же, какая же нужна воля, чтобы через это пройти. — Я не знаю мудрых слов, — Вайше опускает голову, и в голосе её звучит грусть. — Я бы сказала, без веры своему сердцу нет веры своим рукам, но что я знаю? Недостойная, слабая, я не имела власти в своих руках принять решение, которое меняло бы хоть одну жизнь. Прости меня, господин. — Ты в моем доме не чтобы беды мои решать, — Исидор допивает чай, потом берет в руки исчерканное письмо, вертит в пальцах, комкает и бросает в печь. Подумав, чиркает спичкой и ждет, пока бумага займется, вспыхнет, прогорит в пепел. — Спасибо, что услышала мои слова, Вайше. Большего и не нужно. Без веры сердцу нет веры рукам. Как же. *** Он идет к Горнам на рассвете, когда город еще укутан утренним туманом, спокоен и похож на счастливо спящего человека. Это особенное счастье утреннего сна, когда еще можно никуда не спешить, когда день уже близок и неизбежен, но сейчас — еще немного — длится «между», в котором нет суеты, тревог, мыслей, а есть только уют и тепло. Где-то в этом тумане уже бредут на работу фабричные, а здесь, в Каменном дворе, еще продолжаются начатые в ночи разговоры: Исидор готов поклясться, что слышит отзвуки голосов, что видит прогоревшие до конца свечи и распахнутые, чтобы впустить наконец в комнату воздух, окна. Окна он, впрочем, правда видит. Вопрос перспективы. Там, за распахнутым окном и тяжелыми занавесками, он чувствует присутствие среднего из колдунов. Не враждебное, не тяжелое. Георгий не у себя, но прекрасно слышит, кто подходит к дому, и не упускает возможность напомнить ему о своем присутствии и силах. И показать заодно часть местной жизни? Люди, прокуренная комната, долгий разговор… кто скажет теперь, о чем — а между тем можно поклясться, что завязались в этом разговоре узлы судеб, которые долго не развяжутся… Он входит в такой знакомый дом, поднимается в кабинет: хозяина пока нет, но это не страшно, он подождет. Ему здесь такие вольности позволяются. Посидит на этом тонком, изящном — ничуть не изменившемся с прошлого раза — кресле. Подумает вещи, которых никогда не скажет. — Законы драмы требуют, чтобы ты начал разговор с фразы «я сожалею». — Поэтому ты на всякий случай решил их нарушить? — Это моя реплика в нашей долгой, тяжелой истории. Такой же, как всегда: кажется, неосознанная попытка застать его врасплох и рано утром провалилась. Костюм, шейный платок, все как положено и все как обычно. — Ты сбил меня с тяжелой и мрачной мысли. Не знаю, благодарить или ворчать. — Это твое обычное состояние, мастер Бурах, — Симон улыбается, а потом просто садится на подлокотник его кресла. Обнимает Исидора за плечи, притягивает к себе. — Ты не пошел против меня, когда он позвал. И теперь мне опять придется говорить «я сожалею», да? — У меня есть два друга, и один из них решил убить другого, — Исидор горько усмехается. — Чудесно быть мной. Ты своих не уймешь, я правильно понимаю? — Я не смог. Нина оскорблена страшно, и Виктор требует мести. Я не вправе его останавливать. И не в силах. — Великие мы с тобой интриганы, что сказать, — он прикрывает глаза, опирается на плечо Симона и замирает. Так не хочется никаких слов, они все лишние, все равно случится то, что должно, и они оба это переживут и как-то будут дальше. Не имеет смысла бежать в это будущее, в котором будет больно и плохо, когда есть настоящее. В нем все еще живы, в нем в окна бьется рассвет, небо залито яркими-яркими цветами, и в масштабах этого неба они так несерьезны… — Я дам этому месту силу подняться над смертью, — Симон говорит так просто, словно рассказывает планы на день, и только совсем чуть-чуть дрожит его голос. — И мир, в котором человек кончается, когда умирает его физическая оболочка, потеряет смысл. Я говорил уже, и ты тогда решил, что я манипулирую тобой через твою скорбь. Это было не так. — Я знаю. Во мне говорили боль и растерянность. — Ты простил мне слова, которые были хуже, чем предательство. Не потребовал объяснений, не потребовал ничего. — Я спросил, ты ушел от ответа. Смысл настаивать? «Это все равно был не-ты» — знает он, но формулировка слишком странная. Словно бы в одно мгновение старый друг стал странным чужаком, который говорил глупости. Не получается ту ссору принимать всерьез — и это странно рядом с тем, как тяжело оказалось простить Эйро. В этом и ответ, должно быть: Эйро был в каждом слове правдив, а вот Симон — нет. Ну совсем нет. — И сейчас не спросишь? — Я не буду облегчать твою жизнь. То есть в этом не буду. Надумаешь — расскажешь, нет — значит, судьба моя такая, не знать, когда еще тебя вдруг прорвет на «вы» и взгляд столичного инспектора. — Какого инсп… проклятье, Бурах! Ты можешь быть серьезным, когда я тебе душу открываю? — А ты еще не открываешь. — Чудовище. Хорошо, будь ты проклят, я хотел возводить этот город еще самое меньшее лет сто. Одно поколение, другое, и потом город сам, естественно сложится в узел, который мне нужен. Сотня лет, понимаешь? — Разумно, разумно. Так даже Уклад успеет забыть, что когда-то было иначе, и корни нового города будут крепки. — Не будут. Я знал, что женщины изменят ситуацию, но не мог себе представить, насколько. Я был напуган чудовищно: Нина с её магией должна была полностью дестабилизировать ситуацию, а там еще новости про то, что у Влада своя колдунья, и все это уже близко, как ураган, что подхватил мой город. Мне нужна была новая сила, способ их удержать… — И что, способ был только один? — И я слышал в тебе — в твоих словах, жестах, голосе, в твоей судьбе — я слышал близость чудовищной боли. Твой брак принес тебе слишком, слишком много страданий. — Об этом не тебе судить. — Мне. Я смотрел, и не мог не смотреть, не мог не понимать, что за боль тебя ждет. Я бессмертный, а не бесчувственный, и мне невыносимо было говорить с тобой, когда я знал, что ждет тебя, и ждет так скоро. Я думал, что не пожелаю видеть тебя еще много лет, но… — Но? — Что но? Да, я примчался почти сразу, и да, в твоих белых от боли глазах я увидел отражение того, что десятки раз проживал сам, и понял, что скоро, слишком скоро проживу это снова. Я говорил о городе, в котором память о мертвых будет жива так же, как живы люди, и ты думал о своей жене, а я — о том, что не учусь на своих ошибках. Что не хочу отдавать тебя смерти. Да. Я не хочу, чтобы эта стоглазая дрянь забрала тебя. Я ей не позволю. И это немного страшно, немного чудовищно и немного прекрасно. Он хочет сказать что-нибудь про долг, про естественный ход вещей, про то, что Суок не нужно ненавидеть, она естественна, и без смерти нет рождения. Он вообще хочет поспорить с концепцией смерти как врага: ему она видится таким же врагом, как ветер или течение Горхона. Он хочет многое сказать… но сделает это когда-нибудь потом, потому что сейчас руки Симона немного дрожат, и он снова — внутри себя, в своей памяти — наедине со смертью. Исидор поворачивается, отодвигается, чтобы смотреть в глаза, светлые до чистой белизны, в которых отражается старая, огромная боль, что больше силы одного человека. Ты, Бурах, в своем Укладе руку протяни — и коснешься того, кто поймет. Ты каждый день слышишь, как земля говорит голосами мертвых, как вечность для них тянется не больше мгновения. Ты знаешь, что в положенный срок сойдешь к ним же, что для тебя мир кончится, а голос твой навеки останется среди других голосов Суок, и ты никогда не будешь один, и нет разлуки навсегда, а есть только та, что до конца твоих дней. Можешь ли ты представить себе, глупый человек, что эти самые дни — навсегда? И не шепчут тебе в уши духи-хранители, а смерть оставляет лишь пустую оболочку и то, что успел ты сохранить в своей памяти? Одиночество, от которого не скроешься, из которого не вырвешься? Пойманная звезда, которая, может, и рада бы что-то изменить, но все еще хочет жить. Человек, который принял на себя непомерную ношу скорби. Милосердие Уклада — милосердие, что оказал бы ему Эйро Мангыз — раскрыть по линиям, освободить чуждую, не принадлежащую плоти силу, и позволить измученной душе наконец уйти. — Я не умру, — Исидор кивает, а потом гладит Симона по щеке, успокаивающе, желая защитить. — Я не умру, пока ты сам меня не отпустишь. И не опущу руки: город, который мы создадим, будет тем, что уже живет в твоих мечтах. Он как во сне видит, как Симон накрывает его руку своей, как целует ладонь — на месте, где многие и многие ритуальные раны раскрывали кожу, но это неважно. Мир дрожит и стонет не от мистических сил, а от памяти, от одиночества просто слишком многое пережившего человека. Правильных слов нет, но он смотрит, смотрит в глаза Симона, и чужая боль начинает становиться непереносимой, но надо просто помнить, что она — она была в прошлом.А здесь и сейчас они оба еще живы. — Отпусти их. Только сейчас, ненадолго. Я хочу, чтобы ты был только здесь, — слова приходят по наитию, но ему в самом деле невесело под взглядами мертвых из чужой памяти. Тот, кто ему нужен, — он здесь, он сейчас, и хочется как капризных духов отогнать прочь тех мертвецов, что следуют за ним, цепляются за него, кричат и плачут. В этом доме не стоит чертить линии кровью и взывать к Бодхо. Дело не в ритуалах, не в силе магии и даже не в планах по возведению города. Только в здесь-и-сейчас, глаза в глаза, и в вещах, максимально далеких от всяких мистических сил. *** Сквозь плотные занавеси на окнах не пробивается ни единого луча света. Утро — оно где-то там, далеко, словно в другом мире, а здесь — почти полная темнота, тяжелый запах благовоний, воздух впитывает в себя любые звуки, даже дыхание. Никакого желания вставать не возникает, тишина давит и навевает усталость, хотя день только начался. — Я открою окно, — он садится, одним резким движением поднимая себя из подушек. К счастью, хотя бы не холодно, иначе он точно бы не заставил себя шевелиться. — Оно не открывается. Ненавижу сквозняки. Вот хочется наворчать, потому что это несерьезно — но тут сзади доносится вздох, потом шорох ткани, а потом его ухватывают за плечи, обнимают, сзади прижимается горячее, еще расслабленное тело. Прикосновение губ к плечу, к шее, потом недовольный вздох, шорох одеяла… — Тогда надо вставать, а то я совсем расслаблюсь. Что будет плохо, потому что я здесь по делу вообще-то был. — Угу… — Сугубо бытовые проблемы. Дипломированный врач как средство обеспечения выживания города, главным образом. Вещи, с которыми можно начать разбираться прямо сейчас. Не передать, насколько смешным кажется это «прямо сейчас». Тепло, широкая кровать, уют и тишина, осторожные руки мягко разминают плечи — то ли массаж, то ли невинная ласка, и кажется, что мир ужасно далеко, и время не идет никуда. Симон может себе позволить такое, у него есть вечность. Буквально. А вот кое-кто более смертный, вообще-то, должен был бы уже… — Разве ты в самом деле спешишь? Все в комнате на мгновение словно застывает. И можно бы сказать «да», одеться и уйти, вернуться к повседневным заботам, договориться о бытовых мелочах, можно бы — не услышать невысказанную просьбу, в интонации, в движениях, в манере прикосновения. Можно, но какая, на самом деле, разница, вернется он домой сейчас или ближе к вечеру? Эта спешка в самом деле важна — или продиктована привычкой, а еще смущением, неуверенностью, растерянностью? — Можно хоть шторы открыть? Темно же… В немного неразборчивом ответе угадывается очень довольное «позже».