Удург

Тремя годами позже

-…и тогда этот, шабнак столичный, как рявкнул, как кулаком по столу стукнул: не желаю, мол, и слышать про всякие там «нельзя». И Эйро молчать не стал, как размахнулся, а тот как кулак занес… уй, больно! — Конечно, больно. Не вертись — и легче будет. — Ага. Ну, я и говорю: а потом боос как сказал им, чтобы они успокоились! И они такие стоят, и смотрят друг на друга, и этот, как его, говорит, мол, окно откроет, душно. Ну вот тут я с бочки и навернулся, когда он ставни распахнул. Тёмка смешок не сдерживает, получает от приятеля обиженный взгляд и тут же делает серьезное лицо. Вот ведь молодчики: полезли подслушивать переговоры Эйро со свежим приобретением Каиных — и вполне успешно справились! Распухшее ухо Темки и вывихнутое плечо Алехана, в целом, можно считать допустимыми потерями. Достойная смена растет, достойная… Ишь, переглядываются: вроде и мелкие еще совсем, а уже абсолютно самостоятельные личности, которым вечно что-то надо и которых регулярно можно найти в самой глубокой, грязной и страшной луже в окрестностях Города — то в попытках пообщаться с какими-нибудь неразговорчивыми духами, то за составлением карты Узлов или изучением крыши Термитника. Сын как-то умудрился с самого раннего возраста начать обрастать — ну, не друзьями, но, кажется, ровесниками, с которыми хотя бы не противно. Исидор ничего не понимает в таких делах, так что на всякий случай одобряет со стороны и время от времени расспрашивает. Жизнь Артемия так и остается для него немного непонятна: как это, быть старшим, да еще и единственным сыном? С детства знать свое право и долг, свои — во имя Матери Бодхо! — обязанности, да еще и не иметь старшего брата, к которому можно прийти за советом и помощью? Нет, он знал, что люди как-то с таким затруднением справляются обычно, но наблюдать это на практике все еще странно. И чудесно. Объект наблюдений между тем вскакивает, делает пару шагов — да так и прилипает к окну. Проходит не меньше пары секунд, прежде чем Исидор и сам слышит в натяжении Линий характерное эхо. Эйро идет сюда. — Ну, мы пошли? — сын уже было поворачивается к двери, но спохватывается. Смотрит невероятно честными глазами и спрашивает, словно впервые задумавшись: — Отец, мы можем идти? Или мне нужно остаться и ответить перед Старшиной за наш проступок? Алехан аж пригибается, готовый сорваться с места. Ну да, ему за этот «проступок» всыплют так, что вывихнутое плечо меньшей из проблем будет, а чужого сына Мангыз разве что отругать сможет, да и то едва ли громко. — Идите, — Исидор отмахивается. — Через дверь уже не успеете, но окно в кухне должно быть открыто. Я с Эйро поговорю пока. Договаривает, уже обращаясь к пустой комнате. Мальчишки… Где-то там раздается недовольный возглас Вайше, звон какой-то упавшей железки, и Исидор спешит на шум: успокоить, а заодно принять на себя некоторое количество осуждающих взглядов. Взрослый, серьезный человек, а сыну такое баловство разрешает, нет, ну подумать стыдно! Вайше умеет сердиться не по-настоящему, Артемий вполне справляется с жизнью старшего сына, и сам Исидор уже не первый год, но все еще без привычки осознает, что как бы много на нем ни держалось, в их жизнях он — не средоточие смысла. Просто одна из частей семьи. — Ну что, удрал уже мальчишка мой? Обычно Мангыз все же и в дверь стучал, и здоровался, но тут его допекли, видно дело, допекли. И сорваться не на ком. Противостояние, что он желал начать и завершить одним уверенным ударом, тянется уже четвертый год с переменным успехом и к раздражению обеих сторон. Сложно сказать, что происходит в Каменном Дворе, но вместо честного и быстрого столкновения с Виктором Эйро оказался замешан в противостоянии с женщиной. Положение выходит не только унизительным, но и попросту тяжелым: пани Нина не опускается до откровенных провокаций, наносит мелкие, но оскорбительные удары — никогда не достаточные, чтобы спровоцировать бунт Уклада, но болезненные для гордости и авторитета лично Эйро Мангыза. Чаще всего это мелкие неудобства, вроде выкупленного из-под носа Мангызов дома в Застройках, оскорбительных намеков из Театра или мелких магических уколов, заметных лишь посвященным. Иные случаи серьезней. К примеру, тот подкидыш — так и не появилось ни единого подтверждения, что это был в самом деле внук Эйро, от рождения отмеченный нездоровьем и уродством. Что странного в том, что женщина из семьи колдунов, уже прозванная в городе Хозяйкой, не прошла мимо умирающего подкидыша, вылечила и отдала в семью? Разве не этого стоило ожидать? А что избавиться от него хотели — так кто хотел? Есть тому свидетели? То-то. А теперь — архитекторы. Исидор слабо мог себе представить, как они могут изменить уже построенный город, но раз Симон решил, что они зачем-то нужны, спорить не было ни смысла, ни причин. И вот, архитекторы были представлены Эйро Мангызу. И если это, в свою очередь, не было очередным уколом от пани Нины — то зачем еще была нужна эта встреча? — Удрал, удрал, — он кивает, удовлетворенно отмечая, что за несколько секунд тишины Эйро успел немного успокоиться. — И правильно сделал. — Будет языком трепать — уши оборву. Вконец страх потерял… — Ну и чему ты удивляешься? Сын твой, запасы страха невелики, потерять легко, — он делает приглашающий жест. — Выпьешь, раз зашел? — Выпью. Буду рассказывать тебе, как уязвил меня враг в этот раз, а ты не будешь ухмыляться. Сначала они решили, что Эйро вот сейчас за месяц-другой свои ссоры с Каменным двором так или иначе разрешит — вот тогда и будем разбираться, друзья, враги или абы кто. А как оно все затянулось, так на первом же осеннем празднике вместе пили. А куда денешься, когда Уклад один, и ни к чему вносить в него раскол, показывая конфликт между Старшиной и главным целителем. Тем более у Оюнов подрастала достойная смена, и ждать в ближайшие годы конфликтов с их стороны приходилось почти наверняка. Между собой старым знакомым ссориться — одно дело, а вот какому-то новому, еще буйному молодняку уступать — совсем другое… — А враг уже уязвил? Я слышал, эти двое пока ведут себя прилично. — Ты слышал вообще, что они творить решили? Фундаменты им наши неглубоки, копать они хотят. Поглубже. Так и сказали. — Поглубже… Вайше появляется бесшумно, а с ней — хлеб, мясо, травяная настойка и что-то еще, чем точно можно накормить голодного, злого и раздраженного Старшину. Эйро только кивает и набрасывается на еду. — Нехорошо. Уклад разволнуется, что бы мы ни говорили, как бы ни объясняли. Они хоть сказали, зачем им эти фундаменты? — Менять, — Эйро, не прожевав толком, машет головой, — Лицо и суть города собрались. Мало этим твоим колдунам перемен, мало. Ты б унял их, Бурах, ну не меня ради, так ради общего спокойствия. — Унять — не уйму, но постараюсь. Ты ешь, ешь. Задерживаться уже не хочется, новости требуют срочного разговора с Симоном — срочного и жесткого — но и убегать пока рано. Эйро выдыхает, гнев его утихает, не отзывается больше алым и злым в переплетении нитей вокруг. С каждым годом этого нелепого противостояния ему все сложнее и сложнее успокаиваться, и все больше сил забирает у него ставшая уже привычной алая ярость. Его не убьют Каины — это Исидор уже знает наперед. Его убьют его собственная спешка, ярость, страх и гнев. От таких врагов в Бойнях не укроешься и в Степь не сбежишь, и что тут сделать можно? Разве что вот так, улыбкой и мягким словом, успокаивать эту бочку пороховую и надеяться, что хватит ему этого успокоения хотя бы на пару дней. Хватит, чтобы в иную минуту гнева вспомнить, остановиться, сперва за советом к старому другу прийти, а уж потом все на свете крушить. — И теперь сынок еще мой. Ишь, завел моду… — Достойный сын достойного отца. Не знал тебя в те годы, но могу представить, что паинькой ты не был. — Я не давал себя поймать! Эх, мельчает поколение, Бурах, мельчает… Досада в голосе Эйро уже сменяется усмешкой — сперва горькой, а потом вполне себе искренней. — Дожил. Ворчу, что нынче молодежь уже не такова, а молодежь та едва головой до подоконника достает. Старею? — Такие, как ты, Эйро, не стареют. Становятся вечными, как Степь, и однажды в нее уходят, но не стареют. — Предсказание по старой дружбе? — А это как сам захочешь. В твою судьбу против воли твоей не полезу. И в ответной усмешке так явно читается «да уж, не лезь», что Исидор с трудом сдерживает в себе волну внезапной враждебности. Я знаю, как ты умрешь, держу в руках твои жизнь и смерть, а то отталкиваешь мои дружбу и добрый совет! Гнев Мангыза отзывается в нем эхом, дрожит, блестит черной стеной — и уходит. — Пора, Эйро. Пойду в Каменный Двор, говорить о наших с тобой интересах. Ругаться буду. *** Он успел перестать сердиться, пока ждал в приемной: Симон был занят столичными гостями, время в Горнах, как обычно, никуда не спешило, а чай был вкусным. С появлением пани Нины здесь стали подавать столичный чай, черный, пахнущий солнцем и жженым сахаром — удивительно подходящий этому дому. Вкусный, кстати. Даже ожидание успокаивало: приятно было сидеть в удобном кресле, пить хороший чай, чувствовать, как вокруг не-идет время, и в застывшем пространстве подрагивают тонкие нити, которых касается присутствие родного, знакомого, неизменного. Все будет хорошо. Сегодня — как и всегда — они найдут выход, который всех устроит, и снова повернут события себе на пользу. К тому моменту, как наверху хлопнула дверь кабинета и на лестнице раздались шаги, он уже был спокоен, уверен и готов к конструктивным переговорам. — Какая удача, что вы здесь, мастер Бурах! Я как раз собирался за вами посылать. — По привычке предвосхищаю события, мастер Каин, — Исидор окидывает изучающим взглядом человека, который идет за Симоном. Лет тридцать, бледное лицо, тонкие руки, запавшие глаза… — Это Игорь Львович. Дипломированный хирург, бакалавр медицинских наук. Он прибыл сюда, чтобы оказать всю возможную помощь Проекту Быков. Игорь, это мастер Исидор Бурах, ваш коллега. Я говорил, без его одобрения даже не начинайте. Местная специфика весьма своеобразна. — Я услышал вас и даю слово ни шагу ни делать без одобрения уважаемого коллеги, — Игорь Львович чуть кланяется, но в его взгляде Исидор видит что-то, от чего хочется отстраниться. Что-то, от чего он порядком отвык за все эти годы, полные уважения Уклада и признания от Правителей. Презрение. Снисходительность. — Уверен, мы найдем общий язык, — он растягивает губы в улыбке, но руки новому знакомцу не подает. — Мастер Каин, если вы уже свободны… — Да, вполне. Игорь, вам покажут дорогу. Я пришлю посыльного с инструкциями позже. — Симон отпускает его жестом и поворачивается, так же жестом указывая Исидору дорогу. Как будто он не поднимался в этот кабинет сотни раз. Близость, что сложилась между ними, словно всей сутью своей противилась чужим взглядам. Естественными, правильными были для него законы, что велят скрывать от посторонних глаз все обнажающее суть. Не только суть тела — по счастью, здесь и вопросов не возникало — но и то открытое, уязвимое, что соединяет взгляды и сплетает воедино голоса, что заставляет хотеть смотреть, хотеть касаться, живет среди напряжения нитей вокруг и выдает себя даже случайным вздохом. Угрозы им не было. Но сама мысль о том, чтобы позволить третьему увидеть, узнать, догадаться, хоть краем мысли коснуться того, что по природе своей принадлежит только двоим… говоря по совести, даже остаток присутствия этого чужака в комнате, в разговоре и в мыслях мешает отчаянно. — И что я должен с ним делать? — он начинает говорить, как только захлопывается дверь кабинета, наконец-то отрезав их от мира. — Он смотрит на меня как на… Как на… — Просто еще не разобрался в здешних нравах. Считает себя единственным медиком на весь город, и не более того. Поверь мне, это временные неудобства. — Если он сунется за Жилку без меня, это в самом деле будут временные неудобства, мастер Каин, но не в том смысле, который тебя порадует! Он и сам не думал, что будет глубоко уязвлен оскорбительным взглядом со стороны человека, которого видит первый раз в жизни. Собственная злость кажется неуместной и немного неприличной. Как Мангыза за его вспышки гнева осуждать, так он первый — а как самого за живое задело, так это совсем другое дело да? — Он не сунется. Я запретил. «Я не хочу, чтобы на меня так смотрели» — не говорит он. И «особенно когда рядом ты» — тоже не говорит. Выдыхает, отряхивается, головой встряхивает устало. — Медик — это хорошо. Это значит, что мне не нужно никуда ехать и отвлекаться от дел Уклада. Не будет риска, что Уклад от меня отвернется. — Для этого я его и нанял. — Чтобы я не отвлекался от исправления деяний твоих архитекторов? Разговор возвращается в колею, привычную за все эти годы, удобную и обкатанную. «Я исправляю то, что ты натворил» — «это в твоих интересах» — «знаю, поэтому и исправляю». Это не о поступках, даже не о словах — о том, существует ли всё ещё связь, объединяющая их идеи, общая цель, общее понимание. И основная мысль выражается в жестах, взглядах и интонациях. — Никто кроме тебя не справится. Смирись. И не отвлекайся на глупости, с которыми могут справиться другие. — Вроде того, чтобы унимать Эйро после того, как его знакомят с твоими гостями, а те и рады рассказать о своих планах? — Вроде. Ты ведь справился? — Ну конечно, — он недовольно выдыхает. — Конечно, я справился и ещё справлюсь, но если бы ты предупреждал, жизнь была бы куда как лучше. — Прости. Вообще, это не очень правильно. Совсем не правильно. Обычно мастер Каин прекрасно умеет давить на слабые места и менять тему разговора, и каждый раз сперва хочется его осадить и закончить ту часть, которая по делу… А потом «по делу» как-то незаметно соскальзывает, меняется, потом остается тепло прикосновений и глубочайшее, невероятное спокойствие. Вот как сейчас. Все снова как обычно. — Ты меня отвлекаешь, — он только довольно щурится, позволяя обнять себя, поворачиваясь навстречу родному взгляду и улыбке, лукавой, но с ноткой тревоги. — Жизнь моя, давай сперва к делу? В твоих глазах я вижу, что нас ждёт долгий разговор. — Про фундаменты. И фундаментальные основы общества. — Которые этих фундаментов не позволяют? — И будут долго упрямиться перед тем, как всё-таки позволят? — Так, — он не отстраняется, но по крайней мере, делает суровое лицо. — Глубокие фундаменты суть нарушение целостности Бодхо, то бишь глубочайшее святотатство. Это не шутка, Симон, и не суеверие. Это опасно. — Поэтому мне и нужна твоя помощь. — Чем я тебе помогу? Запихну Суок обратно, когда ты ее разбудишь? Упоминание Суок срабатывает: когда Симон вспоминает о своём личном тысячеглазом враге, азарт его частенько сменяется разумной осторожностью. Планы не меняются, разумеется, но появляется шанс, что он ещё раз их обдумает. — Покажешь, где и на какую глубину можно копать. Найдешь компромисс с тем, что нужно Стаматиным. Никто, кроме тебя, не справится. — Не дави на мою незаменимость, она и так с утра уже болит, — Исидор устало качает головой, уже зная итог разговора. Конечно, он все сделает. Разумеется. — Лучше расскажи, кто они такие, и зачем тебе потребовалось копать фундаменты и что-то строить. Когда я понимаю, мне легче. — Конечно. Только дай мне сперва хоть пару минут. Дела никуда не денутся. Какой можно дать ответ, когда на самом деле уже знаешь, что дальше будут долгие, тяжелые переговоры и долгие же попытки любыми уловками подать как радость нарушение табу и святотатство? Когда поцелуи не только радуют сердце — они ещё и помогают хоть на вздох, но отложить принятие тяжелого решения? Симон, как и всегда, заменяет собой мир, и с ним не остается места ни темноте Суок, ни гневу Эйро, ни тревоге Уклада. Улыбка, горячие руки, и всегда, всегда этот потаенный, скрытый привкус отчаяния. Страха. Это вечное, постоянное «ещё». Тела, разума, сердца — всего он желает со смесью страсти и спешки, словно утверждая снова и снова свои права. Свои — вопреки воле мира, судьбы, жизни, смерти, вопреки любым законам и правилам. Когда прошла первая робость, Исидор был порядком ошарашен тем, как без малейших сомнений или колебаний Симон принял его как «своё» и как настойчив оказался в утверждении этих прав собственности. Не то чтобы он всю жизнь мечтал оказаться в подобной ситуации. Быть с ним, разделять с ним заботу о судьбе города, помогать ему и узнавать его лучше — хотел, бесспорно, но чувствовать себя тем-кто-принадлежит, покорным исполнителем чужой воли… Нет, о подобных вещах и думать было несколько противно. И через немало резких слов, злости и досады, он — к счастью, все же помня, что ссориться совсем им не понравилось — осознал то, от чего и сердиться уже не получалось. То, что превращает любовь в жадность, создает для нее клетки и требует постоянной, неусыпной бдительности — страх. И в глубине своего сердца он знает, что этот страх не принесет добра. Создавать новое, направлять линии, принимать решения о судьбах сотен людей следует на трезвую голову, неспешно и спокойно. Как было раньше, когда Симон планировал свое творение с расчетом на сто, на двести лет вперед. Будь беда только в нем, они бы справились. Взрослым людям, знающим свой долг, по силам отказаться от слабости души ради цели и ради жизней других. Если бы не было пани Виктории, если бы не было ее сына, если бы не было Нины, если бы их сила не сталкивалась, вплетаясь в силу города, отзываясь в Степи и заставляя все это двигаться быстрее, быстрее, быстрее… Разрываясь между сотнями неизбежных сложностей, срочных дел и требующих немедленного решения вопросов, Симон спешил — и за спешкой приходил страх. Не успеть, ошибиться, дать ложное направление хотя бы одной из ветвей судьбы города. Не являя этого страха на людях, он давал себе волю за запертыми дверьми — как умел. И можно было, конечно, ворчать, отталкивать и жаловаться, но смысл? *** — Кстати, они будут здесь через час-другой. Поговоришь сам… Симон сидит на ковре, прислонившись спиной к коленям Исидора, расслабленный и спокойный. Здесь и сейчас, еще не растасканный снова на кусочки срочными вопросами, важными задачами и всякими людьми. Хочется дать ему эту паузу, просто молчать и гладить его по волосам — кстати, снова отросшим. Забавно, как это будет выглядеть через полгода-год?.. Но увы, волшебные слова уже сказаны. — Не нужно. Я не тот, кто будет принимать решения. И если узнают, что ты их со мной отдельно знакомил, начнутся шепотки… Лучше расскажи сам. Кто они? — Гении, сердце мое. Смертные воплощения древнего бога огня, крови и вдохновения. В их творениях я увидел будущее, своё будущее и города — потому что они умеют ухватывать чудеса. Побеждать время, пространство и законы мира. Мир, прямо говоря, ими при этом недоволен, но здесь… — Здесь им каждый первый будет счастлив? Симон смеется, негромко и легко, почти как мальчишка. — Да. Только не сразу. Когда город привыкнет, мы увидим настоящее чудо, которое укроет его, станет его щитом и сердцем, замкнет на себе и направит линии силы, избавив меня от мрачной обязанности ими управлять. И тогда, тогда пусть смотрит эта темная тварь: я рассмеюсь в ответ, потому что мой город она не получит. — Выходит, они — колдуны сильнее тебя? — Выходит, что так, — он все еще улыбается, и в голосе чувствуется искреннее, почти что уязвимое торжество. — И вместе мы сделаем город цельным, единым, питающим сам себя. Слышишь? — Слышу, слышу… Верить в доброе будущее легко вот так — пропуская сквозь пальцы его волосы, улыбаясь в ответ на его улыбку, не чувствуя ничего, кроме тепла и приятной расслабленности. Все сомнения остаются за дверью. Суок, неспешная и — пока — спокойная, ждет там же. …тысяча глаз повернулась к нему, тысяча пастей издала тягучий, долгий вздох, когда серебряное копье прошило девять сотен сердец, девяносто сердец и еще девять, и последнее сердце осталось посреди черной пустоты, и полнилось оно гневом и ядом… — Исидор! Очень далеко, за стенами Горнов, за кострами Города, за стоянками степняков, там, куда он уходил в темных видениях, Суок остается неподвижной, но не спит. Копье, что пробудит её, еще не выковано, и вечность все еще впереди. Сколько её — часов, дней, лет — той вечности? — Она тоже слышит. Не показывай мне этих своих чудотворцев, не говори со мной об их чудесах, просто сделай. Я помогу. — Как, если даже знать не будешь? Теперь Симон стоит перед ним на коленях — бледный, решительный, глаза как расплавленное серебро, губы сжаты, и в напряжении плеч читается решимость — вскочить, действовать, вмешаться… — Буду верить. Вслепую, если надо так, буду верить в твою правоту, колдун. Правая рука к правой руке — там, где давно зажили тавро. Лоб ко лбу. Дыхание к дыханию. — Чем ярче ты сияешь, тем лучше она видит. Те, кого ты привел в город, смогут свершить даже больше, чем ты надеешься. Сбереги нас Бодхо от цены этих деяний… — Что ты видел? — Сказку. Грустную сказку, мастер Каин, о том, как не было повержено чудовище. Но то, что я видел, — он улыбается, хотя улыбка дается с трудом, — еще не было концом истории. Больше слов нет. Он кивает как-то виновато, Симон отстраняется, и мгновение близости окончено. Остается поправить одежду и пойти дальше, к дневным делам, к голосу Степи и — шаг за шагом — к тому, чтобы сделать правдой самые смелые планы и самые темные видения. После прикосновений Суок время всегда становилось другим. Сжатым, изломанным, дурманным — словно бы он выпил настоев из бурой твири после долгого поста. Столичный врач: «вот кабинет, вот заводы, и просто не лезьте к ним, люди здесь недоверчивые». Боос: «устроили, все в порядке, никаких больше инспекций без своего врача, только пусть он ничего не трогает». Мангыз очередной, младший, с глазами, выцветшими от страха: «не трогай, с твоим старшим говорят силы, которых тебе не понять на счастье твое». Степь зовет. Будь он так же прям, так же верен, как Эйро, пошел бы в тот же час, как услышал Суок, не разбирая дороги и не сомневаясь ни на миг. Не шлялся бы по городским улицам, не тратил слова на вопросы людей города. Не сговаривался бы, понятное дело, с Симоном. Степь зовет. С первым шагом за незримую границу города духи касаются его, зовут его, обнимают и заговаривают с ним на все свои бесчисленные голоса. Хотят утешения, хотят спокойствия, хотят выплакаться, рассказать, а потом броситься прочь, забыв о своих горестях и страхах. Степь зовет. В ней звучит голос старого Раги, в ней вздыхает отец и хохочут братья, и, вторя им, смеется Олиша. Голос Эйро разрывает туманную тишину, а Шего Бешеч спорит с ним, и в его голос вплетается другой, женский. Но они далеко, очень далеко, а здесь… — Хорошо, что ты пришел. Ирмик стоит в тумане, все такой же мальчишка, и тавро на его лице и плечах все те же. Он ушел в землю, когда раны еще не зажили… — Почему это лицо? — Исидор останавливается напротив, глядя в его беззащитные, широко распахнутые глаза. Ирмик был совсем мальчишкой, когда они сошлись в круге. Да он и сам не сильно старше… так недавно и так давно, так чудовищно давно. — Чтобы ты помнил о том, как проливать кровь, — Ирмик машет рукой, указывая путь. — Иди. Докажи, что выжил не зря, Бурах, и… — Катись откуда вылез, — Исидор отмахивается. — Я знаю свой долг. Тоже мне, искуситель. — Знаешь. Ирмик смеется, и Степь вторит ему, и духи смеются его голосом, а жертвенный камень стоит среди поля савьюра, но под ногами, стоит сделать шаг, мягко проминается болото. Запах крови — железо и соль — обнимает со всех сторон. — Знаешь, — повторяет Степь голосом Саран. А потом смеется, протягивает руки, опускается на колени, и говорит «иди сюда». — Вот какая… — отвечает голос Артемия. Живой, звонкий голос, странным эхом отражающийся в тумане. Исидор чуть не подскакивает, впервые за, кажется, всю жизнь испытав настолько сильный, непобедимый страх. Тому, кто в силах защитить и уберечь себя, со стороны поддержка не нужна, но Тёмка же еще совсем мелкий, куда его… — Все хорошо, — говорит он негромко. Не по годам серьезен. В городе мальчик с таким серьезно-торжественным лицом выглядел бы смешно, но здесь, во владениях степных духов, при взгляде на него становится жутко. Рано, еще слишком рано, не по годам ему, не по силам такое знание. — Все хорошо, — кивает Саран ему в ответ. — Не бойся, менху. Твой сын наделен великой силой и слышит то, что для тебя так и останется неведомым. Мы примем его, а со временем он примет нас, и среди верных наших будет первым. Не останавливай его сейчас: дай ему право увидеть, в чем долг его крови, долг его рук. Годы назад он решился, взял с собой косу, и савьюр — этот самый, поклясться можно, савьюр — упал скошенным, отдавшим силу. Годы назад он отвечал лишь за себя, слишком слабый, чтобы решать судьбы других. То время миновало. — Кровь, сынок, — Тёмка крепко держит его за руку, но пальцы его не дрожат, и рука теплая, живая. Словно не чувствует он, как вокруг говорит Степь и дрожит мир. — Кровь это лишь часть великой жертвы, которую мы отдаем Бодхо. Тела наши — подобие тела Боса Туорха, великого Быка, что заключает в себе мир, и в линиях тела ты можешь прочесть прошлое, будущее и настоящее. Когда-то Рага учил Игната и Эренея, по-настоящему учил, без снисхождения. Исидор лишь слушал, и от него не требовали понимания, в него не вколачивали сотнями повторений единственно правильный ход вещей. Он мог оставаться чуть в стороне, мог не принимать необходимость крови и смерти — пока отвечал за себя. Уменьшить силу своего единственного сына, держа его в неведении? Сложно придумать большую глупость. — Каждый из нас хранит в теле своем знание, потому что само тело в сплетении линий своих повторяет мир. Каждый из нас меняет мир своими словами, своими деяниями, своими мыслями, а меняясь, этот мир меняет нас. Любого человека взяв, раскрыв его по линиям и взглянув в самую суть, ты увидишь прошлое и ты увидишь будущее в том, как изогнутся линии, какие отпечатки будут они нести на себе. Люди города, живущие в каменных домах, слышат только друг друга, и потому их тела смогут тебе рассказать лишь об их мелких, суетных судьбах. Мясники и одонги, что работают в городе и пасут скот, ближе к истине, но и они несовершенны. Лучшая жертва, сынок, это бык или Невеста. Они видят мир иначе, и там где бык по природе своей защищен от искажений и мелкой суеты, там Невеста долгим обучением и природным даром своим умеет сохранять чистоту, и линии ее остаются подобны линиям Боса Туроха. — И травы. — И травы, — он кивает, довольный осведомленностью сына. — Твирь — дар Степи, и в твири как нельзя яснее видно напутствие, проклятие или благословение. Но трава формой своей не схожа с телом, и линии ее откроют тебе истину, только изменив тебя самого. Это не путь, но подспорье в пути. Подспорье, как же. Сам с него начинал, им продолжал, позволял себя мотылять направо и налево волей Степи и волей трав… как же, как же. — Мы принесем жертву здесь, сын мой. Раскроем по линиям ту, что дала нам Степь, напоим её кровью землю, увидим в сочетании линий грядущее. Желал бы я отложить начало твоего обучения еще немного, но тут меня и не спрашивают, кажется. Саран смеется. Интересно, что она — дух, сплетенный из трав? Наваждение, одно на двоих? Безымянная Невеста, захваченная чужой, чрезмерной силой? — Я — это я, — улыбается она в ответ на невысказанные мысли. — И мой сын будет сильным. Самым сильным. — Будет, — он кивает. Тёмка отпускает его руку, идет к алтарю, смотрит снизу вверх в глаза Саран, и лицо у него серьезное-серьезное, а Исидор и что сказать-то не знает. Не жестоко растить мальчика вовсе не помнящим матери. Жестоко вот так: уже вошедшему в возраст, уже способному понять и запомнить, дать её и тут же отобрать. — Буду, — соглашается он, совсем еще мальчишка, которому до того алтаря еще дотянуться надо: велика каменная плита, и чтобы тело, на ней лежащее, сверху взглядом изучать, надо повыше быть. Существенно повыше. — Ну раз так, то давай начинать, — Саран подхватывает сына и ставит его на плиту рядом с собой. Глаза поднимает, темные, бесстрашные. — Годы быстро пройдут, менху. Медлить тебе нельзя. Пусть он вырастет сильным, пусть он останется жив и услышит волю Степи, единой в лицах Суок, Матери Бодхо и Боса Туроха. Начинай. Не давая себе задуматься — промедление суть слабость — Исидор делает шаг к алтарю. Давит на плечи Саран, прижимая к алтарю, хотя она и не вырывается. «Она», кто бы это ни… — Тебе не страшно? — спрашивает сын, сидя рядом с ее головой, держа ее за руку двумя руками. — Нет, маленький. И тебе не должно быть страшно. Служение Матери Бодхо благое, а Невесты живут, чтобы служить. Я вот судьбу обманула, второй раз ложусь на этот алтарь. Зато на тебя посмотрела… и на него. В глазах у нее — хитрые солнечные зайчики. Дух, тень, да хоть как — Саран вернулась, пусть и лишь для того, чтобы уйти снова! Не каждая может так со смертью играть. — Он будет сильным, — Исидор кивает сосредоточенно. И мог бы многое сказать о любви, о вине, о тоске, но это будет нечестно. Уходящих не надо держать, стенать о том, как без них будет плохо, сейчас он понимает это со всей остротой, и мир полнится лишь благодарностью: за последний взгляд, за последнюю улыбку, за разделенную мечту. — Смотри, сын. Линия Садат, основной поток жизни, идет вот здесь.