Удург

Шесть лет спустя

Вопреки всем надеждам молодежи, с самого утра зарядил мелкий, противный дождь — из тех, что однажды начавшись, тянутся по несколько дней. Весна в этом году случилась поздняя, промозглая и холодная, и город тонул в дождях, грязи и остатках нерастаявшего снега. Люди простужались, подворачивали ноги на лужах, получали обморожения — словом, жизнь шла своим чередом, дел было по горло, а вместо веселой и радостной подготовки к весеннему празднику Выпаса горожане прятались по домам, а укладские — в Термитнике. Исидор старательно не забывал, что носиться и пациентов навещать — дело, подобающее юнцам, и отряжал на это занятие Ильяса, а с ним и недавно прибившегося в ученики молодого Мангыза из дальней родни Эйро. На простые случаи вроде вывихов и обморожений они вполне годились — а заодно приносили Укладу пользу, чтобы и лицами посветить, и именами запомниться. Хорошее растет новое поколение, уверенное. Следующее тоже не отстает, впрочем: вечерами собираются дома мальчишки возраста Темки, истории слушать и смотреть большими напуганными глазами на дом менху из Долгого Таглура. Истории Вайше хорошо рассказывает, и пироги у нее вкусные — был бы мальчишкой, тоже ходил бы. Сам Исидор присматривается, пытаясь угадать, кто останется в доме однажды, чтобы в руки взять травы и бинт. Там, где Мангызы и Крюки размножались вовсю, каждого сына к делу пристраивая, он оставался со своим обещанием и единственным наследником — и теперь понимает, что обещанием этим ослабил не только себя, но и его. Вырастет Тёмка, и не будет у него надежного плеча, на которое он сможет опереться, разделяя знание и делясь сокровенным. Конечно, оставается Алехан — но судьба Мангызов в определенности все теряет и теряет, и то, о чем раньше Исидору Степь шептала, теперь каждый червь обсуждает, если не боится. Десятый год тянется неразрешенная клятва Эйро и его вражда с Каменным двором. Не помешала эта вражда ни рождению у Нины дочери, ни возведению её архитекторами каких-то закорючек, что под землёй той же высоты, что и над землей. Сейчас, правда, утихомирились — после того как на месте бывшего яблоневого сада вырос огромный каменный Собор. Ну и шут бы с ними. Шут, да. Шутом Эйро выставлял себя потихоньку уже давно и не мог вырваться из круга, в который сам себя загнал, — впрямую напасть не хватало сил, а на обходы и уколы противник отвечал своими, и ничья тянулась, тянулась, а Уклад смотрел, смотрел… И даже те, кто раньше был недоволен решением Эйро выйти против Нины, теперь ворчали, что женщину — и ту не победил старый Мангыз. Бурахи хранили нейтралитет, врачевали раны, находили мудрые слова и принимали у себя детей Уклада — да и взрослому, приди ему в голову заглянуть на ужин, никто в месте у огня не отказывал, будь он мясник, лавочник или богач из Каменного двора. И ведь шли — и в костюмах по последней столичной моде, и в пропахшей маслом и потом одежде с Заводов… Зима вышла холодной, и многие приходили в этот дом за помощью, а там пригревались и приходили снова. Исидор толком и не делал ничего: просто по хорошей традиции открывал двери, просто делал так, что Вайше не думала о том, как сэкономить еду, и могла всех гостей накормить, просто старался каждому найти место, доброе слово и добрый жест. Врачу, через руки которого половина города прошла, несложно было подметить и ранние признаки болезней, и усталость в глазах, и тревогу. А подметив — вовремя дать добрый совет. Дни, полные забот и хлопот, уютные вечера перед очагом, добрые гости, которые приносят мир и покой, а при возможности — побеги в Каменный двор, в которых заботы города оставались далеко позади, за гранью безвременья и любовного союза. Спокойствие и простая, плавная жизнь. Дни шли за днями, недели за неделями, сезоны сменяли друг друга, и к любым новшествам город со временем привыкал. Архитекторы, фундаменты, колдуны, столичные новички, театр — все сливалось, переплеталось, бурлило и все-таки не взрывалось. Давний страх, что ну вот сейчас, ну вот уже завтра случится что-то непоправимое, стал столь привычен, что почти исчез: день за днем «то самое» не случалось, и раз за разом солнце всходило на востоке, освещая бредущих на заводы рабочих, бредущих по домам поздних гуляк, выведенные на выпас стада и неподвижную громаду Боен. И если завтрашний рассвет встретит Бычий Зев распахнутым, а поле перед ним — полным молодых быков, будет очень, очень хорошо. А то затянули в этом году, и если хорошей погоды ждать — до лета промаяться можно. Знак, что указывает на день открытия Зева, должен узнать Старшина, и торопить его не стоит, но каждый день промедления не в пользу идет стадам. Незачем молодняку в Бойнях застаиваться… Но ты ж попробуй скажи Эйро, что он не прав! К своим правам Старшины он с каждым годом все более ревнив, все более непреклонен к возможным соперникам. Молодой Оюн уже в возраст вошел, у Крюков есть кто-то юный да талантливый, племянник покойному Ирко, и старый счет к Эйро у них отложен, но не забыт… У весенних костров все равны, и на бой шуточный, не смертельный, любого призвать можно. Говорят — шепчут вечерами, кивают с пониманием — что как будет шанс, на поединок Оюн и Крюк вызовут Эйро. Шуточный, конечно. Размяться. Удаль показать. Молчат — о том, что Эйро вызова этого ждет, и нет доброты в том ожидании. День, когда выводят стада, по новой, но уже солидной традиции Уклада определяет Старшина при совете Настоятеля. Право это исключительное, и важность его переоценить сложно: от судьбы стад зависит жизнь Уклада и Проекта Быков. Пустить молодняк в заморозки, на стылую землю и скудный корм — плохо, продержать в Бойнях без движения и солнца — тоже плохо. Говорят, Бодхо свою волю шепчет Мудрой и Старшине, чтобы было в их решениях единство. И уже третий год говорит госпожа Орше, что слабы являемые ей знаки, ждет воли Эйро и слушает его. Сам же Эйро, хоть и признает свой долг, все больше слушает не Мать Бодхо, а Суок в ее темной воле. Ей, по счастью, до выпасов дела нет, так что рано или поздно до кого-нибудь из этих двоих Мать Бодхо все-таки докричится… *** — Не заняты, мастер Бурах? Он даже вздрогнул, отвлекаясь от чтения: читал о методах стерилизации хирургического инвентаря в полевых условиях и, к своему удивлению, проводил немало параллелей с традиционными практиками Уклада. Игорь выписывал из Столицы огромные пачки медицинских журналов, прочитывал их от корки до корки, а потом делился с «местным коллегой», чтобы иметь возможность с ним же обсуждать прочитанное. Скучно ему здесь было: доверия от местных не прибавилось, работы мало, развлечений и того меньше. В Столицу он, правда, не спешил, и коллег своих бывших вспоминал исключительно недобрыми речами. Но тем не менее его в комнате нет, и говоря формально, кроме Исидора в комнате нет никого: гость всунул в окно только голову. Встрепанную, темноволосую, с ухмылкой от уха до уха. — Уже нет, — он откладывает журнал и смотрит на гостя озадаченно. — Ты проходи. — А я так, можно? — не дожидаясь ответа, Петр опирается на окно, легонько подтягивается, садится на подоконник и перекидывает ноги в комнату. — Можно же было, да? — Если бы было нельзя, ты бы уже упал. — Если бы был риск упасть, я бы не полез. Но окно у вас хорошее, основательное. И кладка у стен крепкая. В этой части города строят чуть иначе — раствор, что ли, другой берут. Из-за реки, да? Глотка и Жилка начинаются в разных частях болота и немного разнятся по составу, и глина тоже чуть разная… Болтаю, да? Он улыбается, и Исидор может только улыбнуться в ответ. Петр не обладает напористостью своего брата, его упрямой уверенностью и азартом, но глаза его горят ненасытным любопытством и чем-то очень светлым. Из этих двоих именно он бывает указующим перстом, источником идей и планов, и стоит хоть раз увидеть близнецов вместе, как пропадают любые сомнения о том, кто на самом деле принимает решения. — Если и болтаешь, то складно. Ты просто так шел мимо? — Ага. Почти. Осматривал берег: проверяю свои наблюдения за уровнем воды. Пока все сходится. Интересы архитекторов были в самом деле везде. Они замеряли количество снега, уровень воды, розу ветров, бродили — с сопровождением! — по болотам и копали — с дозволения! — в попытках изучить структуру почвы. Словом, к делу подходили старательно, ответственно и с уважением, и город изучали до мелочей. — Что ж, я могу тебя поздравить с точным прогнозом. Нам это грозит какими-то новыми чудесами? — Грозит, мастер Бурах, грозит, — Петр улыбается широкой, мечтательной улыбкой, и его худое лицо обретает тот особенный оттенок вдохновения, на который сложно не засмотреться. — Вам понравился мой Собор? — Не знаю. Прости, не дошел, — ему даже как-то неловко в этом признаваться. Вроде из окон видел, и не раз, но внутрь сходить все не находилось времени. Вот как-то не до того было. — И не ходите. Провал, — Петр легко отмахивается, словно не было на эту каменную махину потрачено множество денег, времени, сил. — Но полезный. Я осознал, насколько лишней и неуместной будет здесь любая традиционная школа. Нужно делать совсем новое, мастер Бурах, совсем новое, и для этого нужно понимать совсем старое, поэтому я хочу спросить, не сочтет ли Уклад оскорблением, если мы с братом явимся на завтрашний праздник. — К весенним кострам пускают каждого, будь он хоть самый незваный чужак. Говорят, что сама Степь приходит к ним, и прогонять её, в любом обличьи, нельзя. Не обижай отказом тех, кто предложит тебе хлеб, и тех, кто предложит тебе поединок, и ты будешь желанным гостем. — Ох, хорошо, — Петр улыбается снова. Щедрый на радость, щедрый на идеи и на рассказы, он привлекает к себе людей и заражает их своей верой. Исидор не очень-то любит все эти строительные новшества, но при личных встречах с их творцом может только развести руками и предложить помощь. — О, у вас там в дверь стучат. Можно я уж вот так… В дверь в самом деле стучат, а Петр уже уходит тем же путем, каким пришел, оставляя в комнате мокрые следы под окном, легкий холод от настежь распахнутого окна и смутное, но приятное послевкусие весеннего ветерка. — Зато не скучно, — Исидор пожимает плечами, встряхивается, давая себе мгновение, чтобы собраться с мыслями, и идет встречать гостя. Ждать можно кого угодно, и он не удивляется, увидев на пороге соседского мальчишку. — Ты к Темке? Он ушел уже. Как же зовут этого паренька? Высокий, уже с Исидором ростом вровень, глазищи серьезные-серьезные не по годам. Соседский же, и на год, кажется, Артемия младше… ах да, Стах. Станислав, чтобы полностью. — Я знаю. Не к нему пришел. К вам, — голову опускает, рукав куртки теребит так, что кажется, вот-вот порвет, и смущенным выглядит до крайности. Смущенным и решительным. — Ну проходи, раз ко мне. Вывихнул что или простуду подхватил? — Нет, не об этом я, — едва переступив порог, Стах так и застывает. Выдыхает решительно, вдыхает, снова выдыхает. Собрался. — Мастер Бурах, возьмите меня в ученики. И смотрит, вроде и перепуганный, но храбрый. Ему, выходит, теперь тринадцать где-то должно быть. Мальчишки в городе сызмальства отцам помогают и к таким летам уже знают, чем и как дело семейное продолжать. Хотя Ильясу тоже тринадцать было, а толк из него еще как вышел… — Сам просишь. Отец в курсе? Согласие дал? — Отец тревожить вас с глупостями запретил. А только если возьмете, он дозволит. На заводах жизнь не сахар, он мне и сам другое дело искал да найти не мог. Мастер Бурах, дайте шанс! Я научусь. Всему-всему научусь. — Что ж не дать, — он кивает, поглаживая бородку. — О тебе ничего плохого я не слышал, и раз лежит сердце у тебя попытаться, будь по сему. Пойдем-ка, заглянем к матушке твоей да сговоримся. А потом пойдешь со мной в Термитник. Бодэ тебя отдам, пусть покажет, в каких трудах проходят дни моих учеников. *** В Термитнике гудит жизнь. Пора, пора, пора, пора, весна уже на пороге, весна идет и Уклад, единый в тысяче голосов, волнуется и мечется — как быки, что заперты в Бойнях и ждут, ждут. Когда застоявшиеся толпы остаются запертыми и чуют свежий воздух, они волнуются. Чем дальше — тем больше волнуются, тем больше сталкиваются, а где они сталкиваются — там травмы, там ссоры, там опасность. Потому Исидор уже вторую неделю своего старшего ученика в Термитник отправляет на целые дни, чтобы не оставить ни на минуту Уклад без внимания. Стах идет рядом, на полшага позади, вопросов не задает и, кажется, просто еще в происходящее не верит. Конечно, не отказалась его почтенная матушка отдать сына в ученики — в том и семье почет и выгода в дальнейшем. Мальчик и сказать ничего не успел, час назад был сам себе свободный парень, а теперь все, ученичество началось — а в чем оно будет заключаться, попробуй разбери. — Первое время будешь помогать Бодэ здесь, — Исидор идет по Термитнику, и многоголосье голосов, стука, криков вокруг его не отвлекает. Вон там уронили мешок, там — ругаются два червя, под лестницей какой-то мясник нож точит, и факелы чадят, и дым лезет в глаза… — Не падай, — он вовремя поворачивается, успевает мальчишку за плечо подхватить. Тот бледен, глазищи огромные, растерянные. — Иди за мной. Дыши ровно. Привыкнешь. Мог он, конечно же, оставить мальчишку что-нибудь читать или травы перебирать, и это, наверное, было бы правильно. Сберегло бы ему много сил, избавило бы от тревог — вдруг сейчас как испугается да как передумает? Отчего так не жалко? — Учитель! — Ильяс улыбается радостно и тут же отворачивается: у него больной, сидит и руку баюкает. Вывих. Обычное дело. — Помощника тебе привел. В ученики просится, сам пришел. Готов принимать? — А? — головой дергает, но от пациента не отрывается. — Ага. Так, мелкий, бери вот ту кучу тряпья и тащи сюда, — рукой машет, не оборачиваясь. Стах смотрит с удивлением, видно, что немного пришиблен этим всем. Исидор еще успевает задуматься, что стоило бы его сейчас поддержать, дать ему минуту перерыва, сказать что-нибудь ободряющее, но даже рот открыть не успевает: мальчишка отряхивается, встает и идет за той самой кучей тряпья. — Как закончите, проводи его отсюда? И завтра утром оба ко мне, до рассвета. Ясно? Ильяс кивает, даже не оборачиваясь. Стах смотрит ошалевшими глазами и кивает тоже. Значит, можно идти. И что он так бросился с места в карьер мальчика пугать? Ну надо было как положено, добрым словом и подготовкой, и сначала долго рассказывать и готовить, а потом привести с собой сюда так, чтобы ни на минуту из поля зрения не выпускать. А не бросать на Ильяса в бурлящем Термитнике без подготовки и объяснений. Испугается, удерет. А пусть и удерет, в том и идея. Если уж испугается, то пусть сейчас. И все-таки, ну что он так? Со злостью, практически желая оттолкнуть, напугать, прогнать. Хорош учитель… Остановился, глядя на Термитник с высоты пятого этажа. Выдохнул. Злость в самом деле была, но она не ощущалась своей. Это вообще не его, это чье-то чужое, лишнее. Вдох-выдох, вдох-выдох… О. Ну когда он уже научится вовремя останавливать чужую ярость, не принимать ее как часть себя? Оюн-младший — имя у него есть, кажется, но Исидор его не помнит — стоит парой этажей ниже и смотрит снизу вверх. Он похож на быка, который роет копытом землю, готовый напасть, и глаза у него глубокие, серые в желтизну и злые. Застоялся. Ждет. Ждет, пока его род, потерявший и без того невеликое свое влияние, поднимется и потребует часть власти. Ждет, как ждут начала выпасов быки в Бойнях, как ждут застоявшиеся одонги в Термитнике, как ждут пустые поля, и их неподвижность, их копящееся раздражение и злость отражаются в нем и отзываются через его силу. Силы той, кстати, могло бы быть и побольше. Заметил взгляд, кивает, чуть кланяется. Сколько ему? Больше пятнадцати, но меньше двадцати, а точнее и не скажешь — быстро растут чужие дети, особенно те, которым ты ни разу руки сломанные не лечил и от гнева родительского у себя не укрывал. Оюны злопамятны, закрыты, слабы — и надо было за ними присматривать, наверное. Особенно с тех пор, как стало ясно, что Эйро не выжить. Младший — как его зовут все-таки? — смотрит тяжело, молчит и явно не намерен подняться, поздороваться и выразить почтение старшему. Быки врать не умеют, они существа простые: не нравишься ты ему, так он к тебе и не пойдет. А то и лягнет с размаху. Но с быком обойтись легко: там силой, там лаской и едой, и вскоре любой голову опустит и человека признает. Прямые существа, бесхитростные. Поэтому, подавив в себе злость, Исидор улыбается и кивает ему в ответ, идет к пандусу сам, всем своим видом выражая намерение пообщаться. И вот попробуй ты успей удрать, маленький бычок, когда на тебя и не нападает никто. — Радуется Бодхо, когда видит достойных детей сильного Таглура. Я рад, что снова вижу сильного Оюна в этих стенах, — он кивает снова, и слова его таковы, что и захочешь разозлиться, а не на что. И уж так грубо нарушить традиции, чтобы ответа не дать было бы жестоким оскорблением. Хотя насчет «сильных» он зря, конечно, так по больному. — Делить крышу и дело с убийцей радости мало. Но когда происходящее требует твердого слова и уверенного дела, выбора не остается. Мда… — Готов в бой и горд, — Исидор только улыбается снова, словно не заметив гневные речи. О, как же это их всегда раздражает. — Две головы лучше, чем одна, и раз уж ты здесь, Младший, остается только порадоваться. Давненько вашего доброго рода не было слышно, а молчанием дел, как известно, не изменить. — Пока здесь убийца, немыслимо! — о, даже кулаки сжались, глаза побелели. Младший, ну что же ты так открыт, так несдержан? Ярость никогда хорошим советчиком не была, она — признак слабости. И искренности, каким бы немного нелепым это слово ни казалось в делах Уклада. — Радостно видеть такую верность и веру. Иной мог бы решить, что в воле его изменить ход вещей, и только тот, кто помнит истину, знает: все в воле Бодхо. Ждать, не вмешиваться, терпеть, заботиться об Укладе и не осквернять себя любыми связями с преступником — вот единственный путь для верного Служителя. Прими мое уважение, Младший. Ты следуешь тяжелому пути. Я так не смог. Ну вот зачем? Ну зачем еще глумиться, ему же и так плохо, он не виноват, что один конкретный Бурах встал не с той ноги и мается про следующий рассвет долгими, тяжелыми предчувствиями. Зачем вообще глумиться над мальчишкой, который виноват лишь в том, что его старшие десяток лет назад не отгрызли себе кусок власти? И нечего кивать на чужую силу и хмурую обстановку, мастер Бурах: это лично, конкретно твой дурной нрав и злые речи. — Воля Бодхо укажет время и место, — Оюн кивает настороженно, и взгляд у него растерянный. Мог ведь и всерьез все принять, он же еще неопытный совсем. — И тогда я не отступлю. — Воля Бодхо укажет, — и внезапно Исидору становится холодно и категорически неприятно. Глаза у младшего Оюна все еще светлые, сосредоточенные, но почему-то очень страшные. *** Младший ушел — пришла его очередь посещать Госпожу Орше, а Исидор остался, опираясь на перила, погруженный в нелегкие мысли. Время шло неумолимо. По Термитнику радостной волной прокатился шепот: завтра! на рассвете! договорились! — а он стоял и слушал безучастно, мрачно, и предчувствия его были черны как черен взгляд Суок. Нет смысла менять решение, пройдя так далеко. Нет смысла останавливаться на полпути и сомневаться, но разум его, привычный ко лжи и удобным путям, успешно прятал за злостью страх. Это глупо, как же это глупо… Вокруг ликуют, суета наконец-то принимает упорядоченный характер, к вечеру все должно было быть готово — все должно было быть готово еще неделю назад — а он стоит, потому что не может заставить себя сделать правильное. Правильное — это спуститься вниз, наговорить добрых слов, поздравить, а потом уйти к себе и готовиться к празднику. Еще к Ильясу зайти и поговорить со Стахом о его перспективах. И не думать о том, как именно все повернется, будто он сможет что-то изменить. То есть он может, конечно — но слишком большой ценой. Трижды. Проклятый. Эйро. Мангыз. Правильный поступок ты еще попробуй соверши. Вот без всяких сомнений, мудры Оюны, которые сидят на берегу реки и ждут труп врага. А он дурак, дурак! Его же даже не звал никто в эти чертовы Бойни, а он идет, идиот. Ну что, что ты там делать будешь? Мрачно и быстро — через Термитник, через открытый в честь праздника Большой Провал, вперед и вниз. Черви кланяются и восклицают радостно, и бегают, суетятся — всегда есть слишком много того, что можно сделать только в последний момент. А он идет, слишком хорошо зная, куда — и понятия не имея, зачем. Он ждал, что будет оглушен гневом или яростью Эйро, что услышит его за много поворотов до встречи и придет уже готовым, заразившись его настроем и разделив его. Но нет. И суета, крики, смех не касаются залов Подземного трона. За два поворота до него словно в один миг исчезают черви, а сразу же — их голоса, любые отзвуки жизни, любое тепло, любой свет. В трепещущих отсветах тусклого факела — единственного на огромный зал — Эйро стоит у темного провала Кайюра. Спина и руки исчерчены бесчисленными линиями тавро, голова опущена, плечи поднимаются и опускаются тяжело. Что бы он тут ни творил, это сожрало у него немало сил — а утро будет тяжелым. Своей кровью Исидор касается очерченного на полу и стенах круга, прокладывая себе дорогу внутрь. Получает, конечно, недовольной вспышкой чужой силы — но той силой сейчас и котенка не раздавишь. Эйро, дурья твоя башка, вот другого момента не было? Что ты вообще тут устроил? — Она позвала… Стоит разомкнуться кругу, как Эйро начинает падать — медленно, тяжело, с высоты всего своего немаленького роста. Далековато падать, а зал не столь велик — Исидор успевает броситься вперед, подхватить его за плечи. Глупая вообще идея, в обычном своем состоянии Эйро его бы снес и не заметил, просто весом, но рядом с Кайюром в ритуальном круге физический вес играет не такую большую роль. Он такой холодный, словно не просто кровь потерял, а умер здесь, стоя над вратами в никуда. Кровь сочится из множества ран, а дыхание срывается с посиневших губ, сопровождаемое отчаянным хрипом. Не давая себе труда подумать, Исидор уже стягивает с себя куртку, чтобы укрыть его, одной рукой — другой все еще придерживая его за плечи, опускаясь на колени, увлекая за собой. К счастью, Эйро не вполне потерял сознание: пытается двигаться, даже осознает направление немного. Не вырывается, к счастью. — Она слышит… я не справился… Настал час… Скоро, скоро… — он мечется в бреду, глаза его закатываются, он скалится и хрипит. Исидор старается не отвлекаться: укрыл его своей курткой, устроил его головой у себя на коленях, как получилось, разодрал ладонь и накрыл ею тавро на плече Эйро. Кажется, попал на «клинок», но разбираться было некогда. Кровь текла, сила текла, объединяя, насыщая, снова делая живым. Сколько же сил в проклятом Мангызе, что он после такой кровопотери еще шевелится? — Я живу ради воли ее, — говорит Эйро тихо и совершенно ровно. — А ты что делаешь, дурень? — Заткнись, пожалуйста. Что он делает, что он делает. Пытается поставить крест на своих планах, поддержать и спасти противника, жреца Суок в полную силу вернуть. Ему, видите ли, жить без этого очень скучно, приключений маловато. Он, видите ли, не может так. Сидит рядом с Кайюром, еще слышит отголоски последнего стона отданной ему жертвы, отдает свою силу, сколько может, сколько есть — и Эйро перестает быть синим и полудохлым. Лежит. Смотрит снизу вверх и ухмыляется, и глаза у него черные-черные. — Что делаю… глупости. Не мешай, будь добр. — Не могу вставать между целителем и его пациентом… — он усмехается, но руку Исидора от своего плеча все-таки отстраняет. Ладонь сразу же начинает ныть, не как жертвенный знак, а как рваная рана. — Но хватит. Мне и всех твоих сил не хватит, а тебе валиться не нужно. — Хватит так хватит. Встать сможешь? — Смогу. Потом… — Эйро вздыхает тяжело, прикрывает глаза и ухмыляется. — Чуть-чуть потом. И Исидор только пересаживается поудобнее, поправляет на нем свою куртку, отводит от лица спутанные волосы. — Придется подождать, раз такое дело. Ну, мне не тяжело. Ждать пришлось добрый час, и час этот они провели в неподвижности и молчании. Дураком называть его уже не очень хочется — хотя да, он, безусловно, дурак! — и вообще, говорить хоть что-то уже лень. Ну и кровопотеря добавляет желания не шевелиться, чего уж там. Эйро приходит в себя стремительно: глаза заблестели, лицо обрело краски, а тавро, прорезанные на коже, затянулись бесследно. Хозяин Боен, сильный, яростный, верный традиции. Вот за кем Уклад пойдет, и всяческие мелкие Оюны и думать не смеют о том, чтобы руку сюда протянуть. Если бы можно было уговорить его, объяснить ему, показать! Ну что им делить, когда Удург соединит в себе город, его людей, Уклад, соединит в себе магию колдунов, магию колдуний и магию Степи? Разве не нашлось бы места для Эйро в этом… Эхо затухающего шепота из Кайюра смеется, отвечая на несказанное. Для Эйро, для Суок, даже для Матери Бодхо места в этом новом городе нет. Их придется оставить на границе. Но нужно ли его слушать? — Ты удержишь власть, когда вечером Оюн придет тебя вызывать. — Мальчишка? Не осмелится. Раздавлю и не замечу, — это он уже снова улыбается, словно не пытался совсем недавно тихонько остынуть. — Пусть приходит. Пусть кто угодно приходит! — На праздник явятся городские. Не забывай традицию, кто придет без зла — желанный гость. — Не забуду, не забуду, хоть эту свою пакость притащи, мне-то что. Боос ведьму свою приведет, это точно. И надо бы его одернуть, но здесь и сейчас язык не поворачивается. Для Кайюра пани Виктория — ведьма, Симон — пакость, а Эйро — достойный жрец. В иных частях города концепция может отличаться… — А может, и приведу, знаешь ли. Будешь злиться. — Ты, Бурах, существо настолько нейтральное, что на тебя даже злиться не получается, — Эйро ухмыляется и соизволяет попытаться сесть. — Весенние костры принадлежат всем, напоминаю. Не буду я убивать, калечить и проклинать, так что приводи кого угодно. — Ну спасибо, ну разрешил, благодетель, — он забирает свою куртку, Эйро теперь не замерзнет, даже его в Горхон кинуть как есть. — Сделай уж милость, разреши нам просто спокойно отпраздновать. Без гнева Суок и прочего. Один день. — Один день, — кивает он, и в тон ему кивают тени на стене, отблески факелов, голоса из-под земли. Исидор только чуть закатывает глаза и идет обратно. Вот теперь — дел по горло. *** К утру он успел даже поспать пару часов, что вполне могло сойти за подвиг. Успел поговорить со Стахом, с Орше, вернулся домой даже еще не по темноте. Вайше сидела на кухне с подругами, они готовились к утру, а сын едва-едва ввалился домой и уже спал: отсыпался перед завтрашним днем. Для молодых весенние костры — наверное, самое волнительное время. Может, Тёмка уже засматривается на какую девчонку, а завтра самое время и покрасоваться, и на танец пригласить… Не рассказывал, правда, ну так мало ли о чем старшему рассказывать не будешь. Дела сердечные — дело такое, о них говорить не всегда легко. И не всегда нужно. Дела сердечные, да. Собирается ли явиться мастер Каин завтра на праздник? Обещания обещаниями, а вот на самом деле они это не обсуждали. Если задуматься, Исидор, конечно, хотел бы его присутствия: степные праздники проходят весело, часто становятся местом примирения после долгой вражды, обретения понимания и заключения союзов. Горожане проявляют к ним интерес редко, и чем ближе к Бойням — тем больше шанс, что человек все-таки придет, хотя жителям Каменного Двора эта часть понимания тоже не повредила бы. Конечно, придут Стаматины, но это все-таки не совсем то. «Ты думаешь громко», — серебряное прикосновение мыслей к мыслям, не-физическое присутствие, тихий звон, и расстояние не имеет значения, если мастер Каин хочет что-то сказать. «Тяжелый день, завтра тоже тяжелый день, а в промежутке между ними в этом доме по какой-то досадной случайности нет тебя. Я увижу тебя завтра?». «Нет. Мы будем наблюдать со стороны. Так надо, прости». «И завтра тебя тоже не будет. Мастер Каин, ты приносишь в мою жизнь огорчение», — он уже улыбается, и это самое огорчение становится наносным, не настоящим. Просто голос, взгляд, ощущение присутствия Симона заставляют сосредоточиться на себе. Никакой магии, ничего сверхъестественного. «Готов его исправить прямо сейчас. По большому счету, я уже иду мимо Управы. У тебя в доме в этот поздний час уже нет толпы гостей, ведь правда?». «У меня в доме готовятся к завтрашнему дню женщины. Но делают это они на своей половине, а в моем кабинете, оказывается, очень удобные окна для того, кто хочет попасть в дом, не привлекая лишнего внимания». Симон мысленно смеется — серебро, звон, капли дождя — и, сказав последнее «иду», становится в мире почти незаметен, приглушает свою силу, становясь чуть слышным. Обычный человек, который идет в ночи по своим обычным делам… Дождь на улице снова начинает капать, потом льет сильнее, и едва ли в столь поздний час хоть кому-то может прийти в голову наблюдать за соседскими окнами. Дела сердечные, да уж. Взрослый, серьезный человек, с семьей, с авторитетом и с важным, веским мнением — и в два удара сердца остается только здесь и сейчас, когда из пелены дождя вырастает фигура в плаще, лихо перемахивает через подоконник и скидывает капюшон. Волосы мокрые, на ресницах капли дождя, глаза так и горят шальной усмешкой, и мир вокруг не реагирует никак, словно это совсем обычный человек. Только если притянуть к себе, коснуться, поцеловать, чувствуешь огромную, спрятанную силу, которой непривычно быть удерживаемой, знать границы, рамки. Стены в доме тонкие, и это не Горны, где до другой живой души приходится идти в соседний дом. Хоть двери и закрыты изнутри, шуметь не нужно: в таком попробуй объяснись, но это знание почему-то бьет в голову как крепкое вино. В своем собственном доме, в своей собственной спальне, беззвучно и скрываясь, подобно вору, тайком от домочадцев… смешно, сладко, и радость мешается с азартом, приправлена возбуждением и жадностью. Мокрый плащ на полу, беззвучный смех, азартный блеск в глазах, и никаких мыслей о завтрашнем дне. Дождь колотит в окна, утром будет потоп, утро будет потом, бесконечно потом, а сейчас — вкус кожи под губами, жар тела и разделенные объятия. И хотя это не Горны, тут нет бархатных гардин и толстых одеял, Симон выглядит абсолютно уместным, когда кутается в простое стеганое одеяло и пытается отдышаться. Он же мерзлявый чудовищно, а Исидор для себя ничего такого уж теплого дома не держит, ему и так нормально. Надо было немного поспать, это было бы здравым решением, но… Но обнять его, согревая, и даже попытаться завести разговор — не слишком этого желая, все разговоры рано или поздно становятся чудовищно серьезными — и сбиться, потому что в таком виде шептать получается ну совсем не о деле. Взрослый человек, серьезный, нашелся тут. Но встречный шепот тоже не имеет глубокого политического смысла, одеяло одно на двоих, а за окном льет дождь, смывая с сонного города остатки зимы. Словом, подремать он смог только пару часов, после того как Симон все-таки нашел в себе силы, ответственность и здравый смысл, чтобы одеться и вернуться в тот же дождь, откуда пришел. Его ждали путь домой по сонным улицам и привычное тепло в Горнах. Исидора ждали утренний выход в размытое до неприличия поле и целый день на ветру. Спать уже даже не хотелось, но здравый смысл победил. Утром из дома они с Вайше выходят с примерно одинаковыми лицами. Она — с корзиной, полной каких-то штук, в которые он вникать не стал, он — со своей обычной сумкой и запасом лекарств. Спать хочется, вокруг холодно и ветрено, а стоит отойти на шаг с утоптанной тропы, как нога уходит в жидкую грязь по колено. Прекрасно выспавшийся и довольный жизнью Артемий убегает вперед, чтобы прийти на праздник уже с друзьями. Исидор косится на Вайше с сочувствием — бедняжка всю ночь готовилась, не спала по делу — и внезапно получает в ответ насмешливую, яркую улыбку. Даже не знал, что она может так улыбаться. Вроде и понимающе, и с насмешкой, и заразительно. И надо бы вернуть улыбку, но что-то он растерялся. Смотрит перед собой и стремительно краснеет, кажется. Взрослый человек, ну в самом деле… *** Хороши весенние праздники, когда ты юн, небо чистое и тебе хочется бежать, смеяться, всем телом и сердцем приветствуя весну. А вот когда молодость осталась позади, ночь была бессонная, а в лицо бьет противный мелкий холодный дождь, начинаешь задумываться о вечном. Вечным кажется остаток дня, который начнется с первым лучом рассвета и продлится до ночи: не настолько невыносимым, чтобы плюнуть на все и уйти, но тяжелым, неприятным. И побегать бы, помогая младшим собирать костры и устраивать площадки для праздника, но уже не по статусу. Теперь Тёмка пусть бегает, а старший в роду стоит с серьезным лицом и ждет. Крюки явились вовремя, их нынешний старший — Аршек, кажется — дремлет стоя, словно и дела ему нет до происходящего. Оюны опаздывают, Бешечи тоже, Мангызы сейчас все в Бойнях, их роль в сегодняшнем дне главная. Хорошо, спокойно становится на сердце, когда Исидор вспоминает гордое лицо Эйро и уверенность в его голосе: Уклад в надёжных руках, и что бы ни произошло сегодня, как бы ни пыжились Оюны, просто так Мангыза не скинуть. Поют рожки, разгораются первые костры, степь наполняется голосами, дыханием, взглядами: пастухи даже с самых дальних стойбищ придут сюда, приведут семьи, приведут быков. Смены сезонов — важнейшие из праздников, что определяют выживание Уклада, и нет дураков их пропускать. …тысячей глаз смотрит она, тысячей ртов вздыхает, тысячей рук тянется, вечная, тёмная, голодная… Пение началось из Боен: горловые напевы Невест, подхваченные песней пастухов. Добрая, весёлая традиция — но не сейчас. Не когда приветствуют голоса поющих не весеннее благословение Бодхо, но тьму Суок. Описать это словами, указать на явный признак для человека со стороны он бы не смог, но видит, чувствует, знает, и знание это тяжело до невыносимости. Дождь хлещет сильнее, ветер бьет по лицу, Настоятель бросается укрывать Орше от дождя — муж он все ещё достойный, хотя в прочих вопросах не стоит и кивка — а она стоит, бледная, напуганная. Эйро Мангыз, Старшина Боен, старший в своём роду, идет к поверхности, и с ним идет тьма. Весельем и не пахнет. Дождь продолжает лить, люди продолжают стоять, Эйро говорит положенные традицией слова, ему отвечают такими же положенными традицией словами, где-то плачет ребёнок, и раскаты грома то и дело заглушают голоса. Дурной знак на дурном знаке и дурным знаком погоняет. Минуты тянутся, складываются, текли… тяжело. За тучами там, далеко, взошло солнце, и Невесты закружились в ритуальном танце. В толпе Исидор замечает Лыську, старого знакомца, с лицом бледным и пустым. Взгляд в никуда, беззвучно шевелятся губы… и нет в этом году в круге плясуний его жены-красавицы, хоть вот уж кто в прошлые годы глаз радовал! …шепот из глубин Кайюра, мёртвый и не-мертвый, отданный Суок между жизнью и не-жизнью без остатка… Хороша была. Сильна. Слабые жертвы неугодны Суок, слабые жертвы позорят того, кто их приносят. А Эйро не опозорен — стоит гордый, глаза горят тёмным пламенем, оскал словно волчий. Младший Оюн косится на него, да что-то не выходит вперёд со словом бранным. Продолжается день, и у костров музыку играют, жарят мясо и щедро разливают добрые настои. В танцах, боях и плясках день в мгновение мелькнул бы — но давит, давит со всех сторон присутствие злого, тёмного… не чужого. Но полно, давит ли? Или сам он на себя эту тяжесть навлекает? Вон Тёмка и приятель его бегают, хохочут и размахивают глиняными кружками: через пару лет стоять будут как мужчины, не будет им такой вольницы. Девицы кружатся в танце, парни глазеют, в стороне уже начали ограды ставить, чтобы сходиться в славных поединках. Не бывает степных праздников без добрых жертв, и то, что глупый червь скорбит, а не гордится честью, что была оказана его жене, — его глупость, личная, что не должна день портить. Добрые люди смеются, костры горят, запах хлеба и мяса пробиваются через дождь и кажется, голоса людей сливаются в один. Уклад многоголос, многоголов, кричит и смеётся, и взывает к этому темному небу, и небо отвечает, хлещет больше, и этому единому порыву не хочется сопротивляться. Духи пляшут среди Невест, Суок смеётся, и смех её — не гнев, но радость, и Исидор сейчас не враг ей, но хранитель её Уклада. Ритм барабанов и дудок, жар костров и жар настоев, и задор сражающихся, танцующих, смеющихся, зачаровывает его, ведёт за собой, и он смеётся с ними, и все на своем месте, и Эйро — да, жрец Суок теперь, полноправный, сильный и властный — смеётся, и тень его царит над Степью и укрывает праздник своим пламенем и яростью. Солнца нет, но дождя уже нет тоже, и воздух настолько плотный, что его можно сжать в ладонях, и нити судеб дрожат, сплетаются, и костры заставляют мир дрожать и отбрасывать причудливые тени, и в этих тенях размываются фигуры горожан, лица, запахи, и движение, и ощущение удара, и смех. Слишком далеко, слишком быстро все происходит, слишком далеко — Исидор успевает увидеть, как рычит червь, бросаясь на городского гостя. Бой идёт в круге Суок, но в день праздника убивать нельзя, только тешить душу и тело доброй дракой. Городской — тот, второй близнец, со злой улыбкой и решительными глазами — отступает, смотрит неуверенно, но червь перед ним — глупый, отчаявшийся Лыська — нападает всерьёз, и его когти, его длинные руки и отчаянная злость дают ему преимущество. Кричат — «Андрей» — и что-то сверкает, летит в круг, ложится в руку, и удар приходится как нельзя удачней, и Суок кричит, оскорбленная, и червь медленно оседает на землю, истекая кровью, и в глазах человека из города на мгновение вспыхивает страх — и тут же уступает место холодной, глухой ярости. «Святотатство» — шепчет Уклад, и смех Суок летит над полем криком черной, огромной птицы.