Удург

Четырьмя годами позже

Уприн навернулся на ровном месте и теперь скачет на костылях домой, утром к Исидору и вечером снова домой. Помогает с подготовкой трав, нарезает тряпье на повязки, из вороха обрезков кожи нарезает жгуты и ремни для перевязок. Хоть какую, но приносит пользу. А там ему в компанию набиваются и Ильяс, и Стах, и маленький Нурхалиев, и Иржик: пусть нога сломана, зато язык как помело и болтает Сашка складно, ой складно. Исидор и сам заслушивается, бывало, как оживают в его голосе и городские истории, и степные легенды. Раньше здесь же стоял бы и Тёмка, но уже вторую неделю его место частенько остается пустым: нелегко он принял отцовскую волю. Нелегко. «Ты уезжаешь через неделю после своего дня рождения. Денег на дорогу и указания на первое время дам. Дальше сам». У него вышло, помнится, высказать это ровно и жестко. И взглянуть так, что желание спорить должно было само отпасть. И не мешать сыну, пока он осознавал перспективы. Катастрофу, по совести говоря. Здесь весь его мир, друзья, девица из Сырых Застроек, ночные прогулки по Степи, голоса духов и танцы Невест. Здесь все, что он знает, — и всего этого он лишится. Скоро, слишком скоро, в спешке и тайне. Знает Вайше — нет никого надежнее её, и она уже часть семьи, нечестно было бы скрывать. Знает Симон — он помогал для Темки выписывать учебники, составлять маршрут на первое время, объяснял, что делать с документами. Больше никто. Пока никто. Все это сильно, слишком сильно походит на бегство. Как объяснить, зачем? Как разделить с мальчишкой происходящее, как найти слова и доказать ему, что бросить всю прошлую жизнь и уйти в никуда, когда ровесники только-только входят в силу, потерять годы и потерять репутацию необходимо — ради чего? Какого-то мифического диплома, с обязанностями которого вполне справляется специально нанятый человек? Какого-то образования, которое никому, ни за чем здесь не нужно? Беда в том, что это в самом деле бегство. Удалить сына от грядущих бурь, удалить его от дружбы с младшим Мангызом, от традиции Уклада — надолго. Так, чтобы вернулся потом, потом, когда-нибудь совсем потом, когда так или иначе все перемены будут кончены, и Суок не дотянется до него своей клыкастой пастью. Он — изменённый новым миром и новым знанием — вернётся через годы, чтобы направлять новый Город. Вернется другим человеком, и драгоценные годы его становления Исидор не увидит. Тот человек, которым он станет, будет сильным, будет мудрым и будет чужим. А Исидор не находит слов, даже не ищет их. Ведёт себя как обычно. Ученики, гости, пациенты. Дела бооса, дела Уклада, дела Каменного Двора. Все, что угодно — а время идет, и день все ближе, и взгляд, что падает на пустое место Темки в круге учеников, все чаще задерживается: так будет дальше? Так будет долго? Всегда? Старое спокойствие снова поднимает голову — так спокоен он был, когда вместе с женой склонялся над маленьким сыном, когда вставал утром, оставляя её спящей — и не знал, даст ли судьба ещё хоть день вместе. Скоро дом останется пустым, и никакие ученики эту пустоту не заполнят. Нет смысла пытаться урвать последние мгновения, узнать что-то пока не знакомое, услышать или узнать больше. Тоску это не ослабит. А вот кое-что юный, похоже, не согласен: достаточно прислушаться, и эхо присутствия доносится то с берега, то из Степи, то из Сырых Застроек. Исидор подсматривать не собирается: если уж считаешь кого-то достаточно взрослым, чтобы уезжать одному — считай уж достаточно взрослым, чтобы решать его дела самостоятельно. По душе ему общество девицы и друга — будь по сему. А у отца здесь домашние дела. Говоря о которых, кого это принесло? Исидор сам идёт к дверям, махнув ученикам — сидите, мол. Если уж в его двери стучат, хотя здесь вечно не заперто, значит, кому-то нужен именно хозяин дома, причём видимо, кому-то чужому. Свои тут заходят сами, да ещё и на кухню чешут без разговоров. Как повелось ещё с Саран, что там уютнее всего сидеть, так и осталось. А на пороге стоит Алехан Мангыз. Бледный такой, глаза огромные. Молчит, кусок бумаги протягивает, и сердце противно пропускает удар, потому что Исидор уже понимает, что там. «Эйро знает. Про Темку. Простите». И смотрит так, что спрашивать правда уже не надо. — Хорошо, что зашёл, — Исидор улыбается, убирает записку в карман. — Но если тебе Темку, то он уже ушёл. Я даже не знаю, куда, так что сам ищи. Руками разводит. Улыбается снова, и в глазах ни намека, ни согласия, ни страха. Не надо показывать лишнее. — Или зайдешь? Мальчишки там сидят… — Нет, пойду, — Алехан честно пытается улыбнуться, получается плохо. Все Мангызы такие, что ли? — Доброй дороги тогда. Темке привет. Не спешит, не суетится, дверь прикрывает, а записку жжёт на горелке у себя в кабинете. Вот, значит, как. Что ж, немудрено, мальчишки друг от друга такие тайны хранят плохо, а что знает один Мангыз, то знает и Эйро. Стали они слишком сильно похожи на Бешечей незадолго до их падения, эти Мангызы. Сумку собирать неспешно. Деньги, еда, пара смен одежды. До регулярного поезда ещё несколько дней, но нескольких дней у него нет. Только часы. Дойти до Жильников, найти надежного знакомого со Станции и договориться. Вещи для сына собрать. И остаток дня снова разделить между учениками и пациентами: столичный врач так и не смог завоевать здесь доверия, сидит в своём кабинете и всей от него пользы — журналы медицинские выписывает, да делиться ими не забывает. Пользует население Каменного двора, имеет свой кусок хлеба и не говорит лишнего. День идёт, и к вечеру сын до дома добирается. Вайше будет рада, что смогла хоть немного времени с ним провести напоследок, и Исидор не выходит к ужину. Пусть посидят, поговорят о всяком — сами ещё не знают, что напоследок. Нельзя, чтобы знали. Нельзя, чтобы Эйро вмешался и остановил. Они — там — сидят и говорят негромко, и не знают, что это последний раз. Останется много несказанного, много несделанного, но зато Тёмка не застрянет здесь в противостоянии, которое сметет так многих. Выживет. Станет сильнее. И вернётся однажды. Помнить, зачем все это — и вот уже не так сложно понимать, что это последний раз, когда у Исидора есть семья, которая вот так уютно сидит где-то там. Разошлись. Пора. Он заходит к сыну — стучит, как и всегда, но чтобы предупредить, не чтобы спросить разрешения. Осматривает комнату, уже некогда скорбеть и некогда прощаться. — Если есть вещь, которую хочешь забрать, бери. И иди за мной. Не запомнить бы этот взгляд, выжечь из памяти и не думать о нем никогда. Было время — сам так же смотрел на своего отца, сам понимал в первый раз то же самое: «слаб, слаб и солгать смог». Сказал бы Тёмка что, возмутился, возразил — хватило бы сил на своём настоять? Нет. Промолчал, повернулся да тетрадь какую-то взял. Все. Готов. — Идём. Тишина давит, в своей комнате не спит Вайше, а в голове и в сердце сейчас звеняще-пусто. Город дремлет, ночь тёмная и тёплая, бесшумная, неподвижная. За спиной остаются Сырые Застройки — Тёмка не оборачивается — потом стены Кладбища, потом курган Раги. Впереди Степь. В молчании Исидор идет, и сын его идет за ним. Если бы они жили так, как велит традиция, через две недели на шестнадцатый день рождения своего сына Исидор собрал бы большой праздник, а потом при главах других семей Артемий поднялся бы на курган Раги и принёс жертву под взглядами Знающих, и был бы назван мужчиной, равным в долге и правах. Если бы не было ссоры Мангызов с Каменным двором, в тот же день сговорили бы Темке невесту. Или не сговорили бы, парень упрям по уши. Если бы. Они идут, и звезды на небе расцветают, а потом на востоке начинает светлеть, звезды пропадают, первые лучи зари касаются трав, костров, стойбища… — Пришёл, менху, — старый Червь кивает, открывая полог своей юрты. — Мать говорит, великая честь будет оказана моему дому. — Будет, — Исидор кивает в ответ. Такая честь… Нельзя помедлить. Нельзя, чтобы сын сомневаться начал. Невеста совсем юна, сидит у ног матери, а та стара так, как может быть стара Степь. Мудрые Женщины близко к городу не подходят, если они нужны — сам к ним приходишь и благодаришь, что время уделила. Исидор низко кланяется, из сумки достаёт для неё браслеты — подарок обязательный, уважительный. — Пятая моя дочь входит в силу в этом году, — Мудрая руку опускает, по волосам гладит Невесту. — Силе крови Долгого таглура я отдаю её жизнь. Ты ведь за этим пришёл. Тёмка вздрагивает, но и тут не возражает. Понимает. — За этим, — Исидор кивает. — Время пришло сейчас. Невеста просто сидит на циновке, волосы у неё встрепанные, а глаза ясные-ясные. Спокойные. И улыбка мягкая, уютная. Наверное, у Исидора в его шестнадцать рука бы не поднялась… да какое «наверное», у него она и не поднялась! А Тёмка ничего так, вперёд выходит, рукава закатывая. Он говорит положенные слова, и Мудрая говорит положенные слова, и удэй Бурахов покрывает ритуальными тавро руки Артемия и руки Невесты, и циновки убирают, чтобы кровь Невесты ушла в землю. Духи являются, голоса Степи, глаза Степи и её уши, и духи свидетельствуют ритуал. Артемий держится молодцом. Нет, не так: он справляется так, как должен был, идеально и правильно, и нет для Невесты ни боли, ни страха, пока его руки дают ей новую судьбу, отнимая старую. С одной стороны Мудрая смотрит, как её дитя прощается со старой жизнью и знает, что теряет её навсегда, с другой Исидор смотрит так же на своего сына. В этом не-одиночестве он находит странное успокоение: скорбеть по грядущей потере сложнее, когда он помнит, что терять можно по-разному. Тёмка хотя бы будет жить. Когда все заканчивается, он выходит из юрты и долго, долго смотрит в светлеющее небо, пытаясь осознать: все, сын теперь взрослый человек, независимый и полноправный. Слишком, чудовищно быстро. И нет ни праздника, ни даже времени для поздравления. Даже в глаза посмотреть сил не хватает. Молча, молча дальше, в Степь и на юг, к железнодорожной ветке. Поговорить, объяснить, ухватить уходящий момент и дать себе шанс не сожалеть потом? Слова не идут. В условленном месте их ждут — парни с дрезиной, которые помогут Темке добраться до ближайшей станции, не дожидаясь поезда. Оттуда уже все дороги открыты. Денег хватит, карта и план на первое время есть… — Я не жду, что ты будешь рад, — он отдает сыну сумку. — И не верю, что тебе будет легко. Но ты справишься. Пиши мне, когда остановишься хоть где-то. Тёмка кивает — а потом смотрит так, словно хочет развернуться и… и тоже не находит слов. — Мне можно будет вернуться однажды? И в ответ приходится кривить душой, избегать многих «если» и чуть недоговорить. — В этом весь смысл, — Исидор улыбается едва-едва. — Ты едешь за знаниями. За дипломом. И ты вернешься. «Если нас не погубят Мангызы, если нас не снесет чарами Каиных, если здесь ещё будет город и в этом городе ещё будем мы» — было бы честнее. Но он обнимает сына на прощание, потом смотрит ему вслед, долго смотрит, и глаза болят, и будь проклята честность, если она должна была испортить этот последний момент. *** Обратный путь дается нелегко. Сердце словно застыло, в ушах звенит, и где-то внутри поселилась пустота. Это не так страшно: он помнит пустоту после смерти Раги, Шего, Саран — и помнит, что краски в мир рано или поздно вернутся. Тёмка не умер, и он будет в безопасности, и ничья тёмная сила не дотянется до него… — Ты сделал выбор. В этой тёмной фигуре он уже с трудом узнает своего старого приятеля Эйро. Чёрный цвет скопился в его глазах, чёрным залегли глубокие морщины на лице, чёрными остались линии тавро, вытравленные — как говорят — рукой Суок. Каждый год оставляет на нем все новые и новые следы, и страх сопровождает его все больше, страх и разъедающая, гнетущая, давящая пустота. И стоит бы дать другой ответ, но Исидор просто устал. Просто, пусто и безыскусно устал. — Я сделал выбор, Эйро, — он кивает. — И что теперь? — И теперь ты предатель. Надоело. Вот нет сейчас внутри сил на доказательства, на словоблудие и на хитрые маневры. — И сколько лет я теперь предатель? Хватит, Мангыз. Ты пришёл меня опять убивать? Глаза у Эйро тёмные, и было бы легче, если бы они были пустыми — если бы не было там, где-то за темнотой беспомощности, растерянности и затаенного страха. — Нет. Я… Да сам не знаю. Надеюсь до сих пор, наверное. На что-то. Ты бы уже послал меня так, чтобы я совсем пошёл? — Я за тебя искать поводы меня ненавидеть не буду, — Исидор неожиданно для себя усмехается. Там, за чёрными глазами и чёрными тавро Эйро ухмыляется в ответ. — Зачем сына выгнал? Ну да, узнал я, так и что? Думаешь, я бы мешать стал? — И чем бы ты помешал? — он продолжает свой путь и кивает Эйро. — Нечего стоять в чистом поле, пошли уже. Служение Суок надрывает, перековывает, меняет направление линий, отнимает судьбу и не даёт взамен ничего. Сила, которой полнится Эйро теперь, не принадлежит ему на самом деле, она ему велика как рубаха не по размеру — у маленького Ирмика такое выглядело бы внушительно, а вот огромный Мангыз, который на себе тащит чужую, тёмную силу, сильно больше его самого, выглядит нелепым и уставшим. — Тогда зачем? — он говорит, и в одну минуту в голосе слышен раздражённый рев Суок, а в другую беспомощное недоумение человека. Не понимает. Суок не понимает, а человек устал. Как же он устал, огромный и страшный Эйро, которого разрывают на части заемная сила и собственная беспомощность. Хочется подставить ему плечо, удержать и помочь, но как поможешь, когда он сам себя отдал вот этому? Суок не зло, она часть мира, как смерть не зло — она часть жизни, но смотреть на то, что она делает с Эйро, ждать её удара по Каменному двору и не испытывать неприязни… — Затем, что когда мой сын вернется, он не будет тащить на себе память о противостоянии. И кто бы здесь ни остался, у него будет через несколько лет свой человек, признанный столицей и укладом, и Бойни не будут зависеть от настроения наемных столичных врачей. — Как всегда, наврал так, что сам поверил, — Эйро грустно качает головой. — Довольно. Я хочу, чтобы ты передал моё слово в Каменный двор. Я знаю, что они задумали. Боос сказал мне. Если не отрекутся от этого замысла, я убью любого, кто попытается им помочь. Я убью тебя, если потребуется, тоже. Уклад не сделает того, что потребовал боос. Времени им отказаться — до заката. — Что они теперь устроили? — Исидор вздыхает, но на душе тревога вспыхивает пожаром, что-то здесь не так, не как обычно. — Колодец, — Эйро усмехается, и Суок усмехается вместе с ним. — Для фундамента. И уходит. Дороги, которыми ходят степные жрецы, не увидеть глазами, и хотя Исидор мог бы протянуть руку и проследить этот путь, желания что-то не появляется. Ушёл — и хорошо. А ему придётся сделать круг, чтобы сразу дойти до Каменного двора. У дверей столкнулся со старшим Стаматиным — тот пробежал мимо, почти не заметив, перекошенный и бледный, и скрылся в соседнем корпусе. Да что они… — Мастер Бурах. Виктор. Брр, бывают и получше встречи, особенно в этом доме. Даже не объяснишь, что с ним такое, просто рядом быть странно. Тяжело. Человек, который отказался от своей силы, что тут скажешь. — Симон у себя? Я принёс новости из Боен. — Симон занят, — неспешный, ровный голос Виктора задаёт темп и настрой, обволакивает, успокаивает и становится зелёным, глубоким болотом. — Я знаю, о чем вы хотите говорить. Каменный двор рассчитывает на вашу поддержку. — Эйро даёт времени до вечера. Он настроен более чем серьёзно. — Мы понимаем, — плавно, плавно, как будто вода окружает, да что же… — Симон уже имел опыт противостояния с Укладом. Мы готовы к любому удару от Мангыза. Не мешайте ему, мастер Бурах, и не мешайте нам. Все заинтересованные лица разберутся сами. — Я понял вас, — он только и может, что отступить на шаг, дверь перед его носом закрывается сама. Мир воняет зелёным болотом, давит на виски, колышется от смеха. Смеха, да: Виктор потешается там, за дверью, потешается, разминая кулаки перед грядущим сражением. От силы своей отказался? Ха, да как же! Против такого выйти страшновато, даже один на один, а их там трое! Четверо. — Мы рады вашей поддержке, мастер Бурах, — пани Нина улыбается приветственно. Да, а сразу он её не заметил, слишком ошарашен был её супругом. — Всегда рад, сударыня, — Исидор чуть кланяется в ответ. Пани отдыхает в маленьком сквере между двумя зданиями Горнов, и маленький сын лежит в люльке рядом ней, а дочурка — сколько сейчас, девять? — играет с куклой в куче осенних листьев. Мирная картина, красивая женщина, хорошие дети, и только воздух подрагивает от силы. Быть в этом доме сейчас ему, человеку Уклада, сейчас откровенно неприятно и даже немного жутко. — Откланяюсь, с вашего позволения. — Секунду. Вы друг семьи, мастер Бурах, и нам будет неприятно, если вы пострадаете. Этим вечером город ждут некоторые потрясения, и мне не хочется огорчать Симона. — Ваш супруг уже любезно предупредил меня, — он кивнул сдержанно. — Интересы Каменного двора до этого дня совпадали с моими. Пани Нина любезно кивает и жестом его отпускает. Девочка — Мария, да, её зовут Мария — поднимает голову и улыбается, и её улыбка полна той же силы, что и присутствие её родителей. Вырастет в нечто совершенно чудовищное. Дочери Эйро, которую собирались за Темку сосватать, сейчас десять, что ли? Хм, ни к чему сейчас эта мысль вообще. Но в голове промелькнула. *** Город дрожит, хмурится и щерится. Исидор проходится по набережной в Ребре, вслушиваясь в напряжение нитей, в шепот воздуха и воды. На сторожевом холме в разгаре стройка, духов там уже нет, и место кажется голым. Словно кожу содрали и открыли непристойную, открытую рану. Все вокруг кажется плавным и странным. Болото, но пламя, серебро, но чёрный дым, все это слито, переплетается и давит, давит, давит. Давно так отчаянно не хотелось домой. Правда, с тех пор, как в городе завелась-таки третья колдунья из городских, домой еще добраться надо мимо Стержня, гудящего от напряжения, и серого, бесцветного эха. Саша Сабуров женился на местной, но местная эта оказалась под стать женам других правителей города, и в играх их участвует на равных. Дома, конечно же, хлопочет Вайше, и Исидор ждет, признаться, что его встретят скорбь и тоска, да такие, что захочется тут же выпрыгнуть обратно — но нет, плохо он знает свою женщину. Запах свежего хлеба, травяные амулеты на двери в комнату Темки, звон браслетов и мягкий голос. Дверь входная за спиной закрылась — и как отсекло от опасности, закрыло от бури, и на кухне потрескивает очаг. Убежище от любых скорбей, от любой боли. — Сиди сегодня дома, — он выдыхает, отряхивается, оставляя ворох налипшей чужой силы у дверей. — Мангызы сойдутся с Каиными. Заденет всех. — Зачем идти… Не помешает, если придут ко мне? — Сколько захочешь, — а на кухне завтрак на столе. На него завтрак, одного. И от этого понимания на сердце спокойнее. — Артемий в порядке. Он справился. — Конечно, справился. Браслеты, мягкие движения, речь негромкая — Вайше словно вся состоит из плавных линий, мягкости, домашнего уюта. Сидит напротив, двумя руками кружку держит, улыбается, словно все в самом деле хорошо. — Прости. Я мог дать вам попрощаться… — Прощания приносят скорбь. Я не люблю прощаться. Мальчик готов в дорогу, а я готова ждать его домой. Мальчиков нужно отпускать, чтобы они становились мужчинами, и если душа болит, их нужно отпускать молча. Женские слезы становятся ядом для сердца, если тянут мужчину прочь от его судьбы. Пусть он вернётся сильным. — Пусть он вернётся, — Исидор кивает, и в улыбке Вайше столько понимания, сколько он и сам себе предпочитает не показывать. Дом, закрытый его силой, силой Саран, силой Вайше и Артемия, стоит крепко, и внутри него спокойно. Гости идут — подруги Саран из степнячек, которые осели в городе, которые слышали бурю и боялись её. На хозяина дома косятся встревоженно, так что он предпочитает в конце концов всё-таки уйти в свой кабинет, но дверь не закрывает. Прислушивается, надо признать. …Мангызы все ушли в Бойни. Нет, через тайные дороги они все отправятся в глубины южной Степи, чтобы молить Суок стереть святотатственный город с лица земли. …Все потому, что хотят колдуны Горхон осушить и огромным штырем пронзить тело Бодхо насквозь, соки её вытянуть, и чтобы все это руками Уклада было сделано. …Каины у себя костры развели во дворах, а окна все горят желтым светом, и пахнет мертвечиной, и дышать сложно, тяжесть так и тянет через две реки, давит, оглушает. Исидор у себя перебирает травы. Всегда есть свежий урожай, всегда есть неотложные дела, на которые раньше не находилось времени, и руки есть чем занять, но сердце занять нечем. Опять он ждёт, опять он не при делах, молчит и ждёт, затаившись, и сколько можно. Сколько можно! Он сам сделал этот выбор давным-давно, под хмурым и низким небом, когда позволил гневу ослепить себя. Когда решил молчать — и молчал, пока Эйро загонял себя в угол, последовательно, шаг за шагом. И теперь смысла нет дергаться — но как же тяжело, как же тяжело торчать в четырёх стенах и ждать, ждать! Время тянется, застывающая смола, густеющая кровь, надвигающаяся гроза. Тяжело. Неподвижно. Долго. Долго. Долго. Духи тянутся в дом, перепуганные ничуть не меньше людей, ищут покоя, шепчутся, тянутся и хватают за руки, стонут и кричат, и через них даже внутри его рабочего кабинета начинает твориться настоящий хаос. Все вокруг дрожит, все вокруг боится, требует успокоения, требует гарантий, требует немедленно, немедленно прекратить это безумие. А он не может. Все, что он может — дать часть своей силы, чтобы тем, кто рядом с ним, было чуть лучше. И держать, держаться, пока в уши кричат и шепчут, и с кухни встревоженные голоса звучат все громче, и мир вертится, и сама земля начинает говорить …В абсолютной, чернильной пустоте Эйро стоит перед алтарем, и плотным кольцом его окружает его родня, и все они ждут, и духи вокруг них ждут, и огромный бык перед ним — один из Старших, и линии его тела раскрыты, и кровь уходит в землю, и Эйро сосредоточен на ритуале, но его руки дрожат и взгляд то и дело начинает расплываться, потому что от города шепчут, шепчут, шепчут, касаются, холодная смола становится янтарем, кровь густеет и сворачивается, лёгкое движение спотыкается и направляется не туда, земля каменеет и не принимает кровь, в глазах Эйро стекленеет ярость… Нет. Он открывает глаза в своём доме. Будь он благороден, добр или силён, он бы взглянул снова. Остался рядом со своим другом, хотя бы увидел его судьбу, увидел его последние минуты… Не смог. *** — Раз вы говорите, что Мангыз не вернётся, я не вижу причин не верить. Боос после этой ночи выглядит отвратительно. Наверное, как абсолютно все в городе. Глаза запавшие, лицо бледное и словно измятое. Остальные, впрочем, ещё хуже: Крюк едва дошёл, молодой Оюн в кои-то веки сидит, теряя своё преимущество в росте и массе. Исидор со вчерашнего дня существенно прибавил седых волос, а на ногах стоит с некоторым трудом. Сидеть, пусть даже в неудобном глубоком кресле — хорошо. Первый их долг перед Укладом: Старшина не вернётся в Бойни, после этой ночи Уклад все ещё тревожится, но считаные часы — если не минуты — остаются до того часа, как волнение станет громче, а потом выльется на улицы бунтом. Дать им нового Старшину, сейчас, как можно быстрее — вопрос выживания для Проекта Быков. — Я вижу, что нам нужен новый Старшина, — боос кивает чуть сонно. — И это должен быть один из вас. Мастер Бурах, вас я знаю лучше всего, и вам хочу передать эти полномочия. Крюк сонно пожимает плечами, молодой Оюн начинает открывать рот, но Исидор жестом его останавливает. Нечего говорить поперёк старших. — Эта ответственность мне не по плечу, Боос. Я целитель, а Старшина должен каждый день и час уделять Бойням. Честь велика, но мои ученики ещё не готовы остаться без поддержки. — Ответственность в первую очередь, как и всегда, — боос кивает, если и испытывает раздражение, то не показывает его. — В таком случае, кто? — Эйро был силён, — Исидор снова сделает Оюну жест замолчать и снова тот слушается. Уважение к старшему в присутствии других старших попробуй не прояви. — К слову Старшины есть уважение и страх. Сейчас нам следует отдать это место тому, кто сможет удержать Уклад от потрясений, кто не напугает их и убережет от резких потрясений. Нужны спокойствие, долгое спокойствие и долгая тишина. — Понимаю, — боос кивает снова. Кажется, что если он сделает это еще раз, то уснет сидя. — Аршек, идите в Бойни и уймите их. Крюк тоже кивает, настолько так же эмоционально. Кажется, не вымотан в хлам прошедшей ночью только один из присутствующих — Как! — молодой Оюн вскакивает и все-таки говорит без разрешения, да еще и голос повышает. — Традиция велит за долг Старшины сражаться в Круге Суок! Это не назначаемая должность! Святотатство! — Давай сражаться, — безразлично пожимает плечами Аршек. — Юный идиот. Боос прикрывает глаза, откидывается на спинку стула и поворачивается к Оюну всем телом. Он плавный, уставший, и глаза у него сонные, как у старого уставшего быка. — Сражаться вы будете потом. Сейчас мне совершенно, абсолютно и полностью не нужен на Подземном троне молодой порывистый идиот, который не способен даже отнестись с уважением к словам старшего. И он так выделяет голосом это «сейчас», что Оюн затыкается. Крюк пожимает плечами: он стар, ему до этого «потом» еще дожить надо, с такими потрясениями… Всем им надо дожить. Стоит выйти из Сгустка — и город оглушает звенящей тишиной. «Пройдитесь со мной, вы оба» — говорит Крюк, и они идут в молчании. То, что случилось ночью, ударило по городу с чудовищной силой. Эхо до сих пор мечется от Боен до Каменного двора, отзывается во все ещё дрожащей Степи. Вокруг все холодно, пусто и как-то оглушенно-безразлично, как после падения с большой высоты. — Сделаем как говорят, — Крюк говорит спокойно, но голос у него старчески-слабый, неприятный. — Как велит боос. Как захотят колдуны. Нас оставят в покое. Никто никого никогда не оставит в покое, и это понятно — но понятно и то, что этот хмурый старик с тихим голосом перемен не выдержит. Не удержит. Мангызов нет, Бешечей нет, остальные Крюки вовсе бездарны — кто остался, чтобы вести Уклад дальше? была надежда на младшего Крюка, но он ушел в дальнюю Степь и зарекся не возвращаться. Младший Оюн поворачивает голову и смотрит на Исидора, и в его глазах явно читается ожидание. Он молод и горяч, и уверенной рукой сгребет Уклад, когда придёт час. Конечно, в нем нет и близко силы Эйро и его огня, но сейчас не до переборчивости. Выбирать не из кого — и Исидор чуть кивает. Короткий жест, как всегда имеющий добрый десяток подразумевающихся значений и ни одного высказанного. С этим будет не так интересно, но его получится согнуть под свою волю — не Исидору, так боосу Ольгимскому. В Термитнике ничего нового — шум, хаос, беготня, и пока Крюк уходит вперёд, Исидор останавливается, Оюна придерживает за руку. — Следуй за ним. Предложи помощь. Слушай каждое его слово и, что важнее, слушай тех, кто будет говорить с ним. Смотри на них. Запоминай. Когда он не справится, ты подхватишь власть и учтешь его ошибки. — Когда? — Когда. Он и сам это понимает. Не хочет верить, но уже знает. Хмурится, губы кусает, смотрит исподлобья. Гордый, сильный, ему бы победу в честном бою, ему бы во весь рост, без тайн и двойного дна. Ему бы на кулаках против Мангыза, а не шёпотом за спиной Крюка, голову склонив и смирившись. — Я понял, — кивает, медленно и тяжело. — Я пойду. Спасибо. И ведь идёт, в самом деле идёт, голова опущена, плечи тоже. Тяжело ему будет. Ничего, справится. А Ильяс на своём месте, как положено. И мальчишки с ним — даже Уприна притащили, с его ногой. Сидят, серьёзные, и конечно, у них тут есть работа: не бывает так, чтобы после любых волнений у Уклада не было пострадавших. Слишком уж тут много народу… — Говорят, утром за звание старшины бой был? — Ильяс и говорит первый на правах старшего, и голос у него уверенный. — Что боос для него собрал старших из семей? — Боос собрал, — Исидор кивает. — И было решено, что Старшиной быть Крюку, а за ним, если не будет беды, Оюну. — А вы, учитель? — А мне эта радость не сдалась, — Исидор только усмехается. — И боос здраво рассудил, что здесь я принесу больше пользы, чем на Подземном троне. Продолжаем, парни. Переглядки, шёпот, и на лицах ухмылки появляются: как же, через такие бури да полным составом продержаться… — А Тёмка что не пришёл? — Стах посматривает за плечо Исидору, словно рассчитывая увидеть там Артемия. Он не из посвященных, не знает традиции, не слышал и не чувствовал событий этих дней… Всего-то его знакомец на пару дней куда-то запропастился, что такого. — Тёмка теперь придёт нескоро, — вздыхает Исидор. И начинает рассказывать.