Удург

Двумя месяцами позже.

Это выглядит невозможным. Дамба перегораживает Горхон, огромная и широкая, ограждает его на сотню шагов в обе стороны: тёмная, толстая стена, что сдерживает за собой целое озеро и оставляет сухим русло. Внизу, у болот, ещё две дамбы перегораживают истоки Жилки и Глотки, и их русла уже тоже почти сухие, непристойно открытые. И в них кипит работа. Огромное серебряное копье — конечно, оно не сделано из серебра и конечно, оно лишь едва напоминает формой копье — погружается в траншею, прокопанную в русле Горхона так глубоко, что стоящий на её дне человек, подняв руки, не дотянулся бы до краев. Пусть Крюк отослал из города всех, кто мог поднять волнения, пусть он провел ритуалы и принёс жертвы как подобало, Исидор не может найти покоя. Те дети Уклада, кто видит это святотатство, сперва были успокоены мудрыми речами Старшины и Орше, а потом измотаны тяжёлой работой. Им и в голову не приходит мешать. Он работой не измотан: где случались переломы и ссадины, там справлялись ученики. Где вспыхивали тревоги и паника, справлялся Крюк. Трудов, можно сказать, и не было в эти дни. Его постоянно отчаянно тянет к новому озеру, где до времён ждет вода, предназначенная для Горхона. День, два, три — а потом стихия победит, обогнет дамбу и ринется снова в привычное русло. Потом. А пока, сворачиваясь в водовороты, растекаясь в неспешном поиске пути, вода поднимается все выше и выше вдоль дамбы, и она чёрная, вне зависимости от неба и солнца — чёрная как глаза Суок. Как предсмертный взгляд Эйро. «Посмотри, — улыбаются голоса Степи, и в улыбке нет гнева. — Этого ты хотел? К этому стремился?». От перемен не откажешься. Дамбу откроют — и самое течение Горхона будет своей тяжестью удерживать это копье, чтобы на нем возвели новое творение столичных архитекторов, которое, в свою очередь, поможет удержать чудо и приблизит город к исполнению планов Симона. Это и было целью. Все эти годы, шаг за шагом он приближал этот день — видимо, только чтобы теперь засомневаться? Как привязанный, остается у этого озёра, приглядывает вместе с городскими добровольцами за дамбой — а по совести, просто лежит большую часть времени на берегу, слушая голоса духов. Они даже не кричат. Не жалуются, не ворчат: происходящее как-то слишком противоестественно, на него сложно дать реакцию. Колдуны из Каменного двора выворачивают наизнанку мир. Опять. Голос Эйро все ещё выделяется среди прочих голосов Степи, но слова уже не разобрать. Только интонации — насмешливые, снисходительные. Он знал. Он предупреждал. Он умер честно, умер в поединке и утащил за собой врага. Об этом не говорят вслух, даже среди посвящённых, но в силе Каменного двора что-то надломилось после той ночи. Суок не прощает вмешательства в свои дела, и когда удар по Эйро был нанесён, чудовищная отдача оглушила, надорвала изнутри и выбила почву из-под ног у той, которую он ненавидел больше всего. Суок ждет, терпеливая и холодная, того, чтобы завершился естественный ход вещей и пани Нина стала лишь одним из множества голосов в бесконечном безликом гомоне. И Каины строят, выжимая все соки из своего города, используя каждые рабочие руки, каждую кирку и лопату, каждый кусок железа — строят наперегонки с неизбежностью. Сложно пока сказать, что у них может выйти, но единый порыв колдунов и их приближенных не должен пройти впустую. Что именно они могут сделать, чтобы остановить неизбежное, представлять не хочется. Начинается именно то, что Симон обещал, начинается новая эра в жизни Города, первый шаг на пути к не-смертности, к вечной памяти и вечному сохранению человеческих душ, неизбежно и окончательно. Начинают они, что разумно, именно с того, что не отдают Суок ее врага, сберегают для себя могущественную колдунью, тут даже не поспоришь: выбор верный. Время тоже. Или делать это сейчас, или уже очень, очень нескоро. Эта вещь — Исидор никак не может понять, из какого материала Стаматины сотворили свое непонятно что — лежит на северном берегу и перекрывает собой по длине весь Каменный Двор и еще часть Седла. Лестницы, крепеж, лестницы, лестницы, и он — странная раковина, словно из вырванных книжных страниц. Исидор знал, что будет тяжело. Не знал только, как именно: думал, что будет оглушительно, больно и страшно, и ни черта не был готов к тому первому моменту, когда стальной штырь лег в землю, когда его вогнали в глину так глубоко, что надорвали кожу и вошли в плоть. Длинная, острая заноза, что давит изнутри, что прижата сверху, не копье, нет. Не пронзающая — внезапная, острая, предсмертная — боль, а так, раздражающий зуд от ссадины, сам по себе не страшный, но вызывающий острое, естественное желание избавиться. Убрать это. Если загоняешь в палец занозу, она не убивает. Но каждое движение, даже невольное, будет сопровождаться тупой, раздражающей болью, пока помеху не вытащишь, а рану не залечишь. Исидор себя готовил к боли, к смертельному удару и необходимости за саму жизнь сражаться — и оказался совершенно не готов к простому, почти что человеческому, тупому и монотонному раздражению, недоумению, желанию отряхнуться и это убрать. «Под собственным весом он будет держаться, опираясь на стержень» — говорили Стаматины. Была там темная история с тем, как именно они этот фундамент выбирали, какой-то еще столичный архитектор, который был резко против и предлагал свой проект, предлагал, пока не умер внезапно как-то. В его смерти предсказуемо обвиняют сейчас тех, кто выиграл больше всего, а они реагируют на обвинения никак. Победителей не судят, А эти двое сейчас, когда их творение возносится к небесам, определенно выглядят как победители. День проходит, за ним проходит вечер, и городские охранники один за другим начинают коситься на озеро с тревогой. Не понимают наверняка, в чем именно ее причина, но знают, как тяжело и неуютно поворачиваться к воде спиной. И с большой такой благодарностью принимают «Идите, я все равно здесь». Он уходить не хочет. Это что-то вроде долга: остаться рядом, на страже, хотя сделать ничего уже не можешь. Мгновение удивительного спокойствия, которое уже скоро снова сменится бурей. Мир меняется. Но он всегда это делает. Суок сердится. Но она всегда это делает. Из сухого русла Горхона вырастает стальной стержень, на котором готова расцвести странная, полная магии роза. Скоро дамбу откроют, и черная, злая вода хлынет вперед, неконтролируемым потоком сметая все на своем пути — но для этой вещи… Многогранника она станет только дополнительной опорой, и он со временем станет частью Горхона, частью Города и частью Степи. *** День смерти пани Нины становится для города днем величайшего перелома. Для простых горожан это должно быть странно: живешь себе день за днем, обычной своей жизнью без тревог и потрясений, а потом в единое мгновение рвется туго натянутая струна — и только тут ты осознаешь, что уже какое-то бесконечно долгое время она была рядом, дрожала, звенела, отзывалась в тебе. Тишина на месте привычного звука, неподвижность на месте привычного, на периферии зрения, движения, безопасность на месте неосознанной, но постоянной угрозы. Мгновением прокатывается по улицам города последний стон рвущейся струны, а потом наступает тишина, и тишина эта в очередной раз ставит все с ног на голову. Если прислушаться к переплетению Линий, то кажется, что ее больше нет. Это странно: он думал, что что-то изменится, что присутствие духа будет сохраняться в городе, в его улицах и камнях, что обещанная не-смерть, случившись, продолжит отзываться в мире. Но нет, пустота и темное, истекающее скорбью и болью пятно в стороне Горнов. Этот их Многогранник сейчас выглядит и ощущается как зеркало, и в нем со всей яркостью отражается во всей своей неприглядности скорбь осиротевших Горнов. Так, словно на него она и направлена, хоть это и кажется странным. Исидор думает — спокойной, трезвой частью своего разума — что ему не нужно идти туда сейчас. В Горнах сейчас основной темой будет скорбь Виктора, и во-первых, пан Виктор прекрасно умеет распространять свое недовольство на весь окружающий мир, а во-вторых, основным долгом его братьев будет помощь и поддержка в его адрес. А не разъяснение всяческим посторонним того, как именно работает их сохраняющая память магия и получилось или не получилось. Когда речь о том, чтобы стать свидетелем внутренних горестей и тревог дома, важны все связи с домочадцами, а Виктору и Георгию он ни на минуту не друг. Иногда даже кажется, что даже немного враг. Симон придет сам, когда будут кончены дела и беды в его доме, когда естественным образом закроется пустота на месте силы пани Нины, А пока следует заниматься делами иными, повседневными, мелкими. Пусть горит очаг, пусть дверь открыта будет любому гостю: Уклад чуток к таким переменам, пусть и мало кто может назвать их по имени, указать точную причину и через это обрести успокоение. Пусть приходят люди, говорят, слушают — к кому им еще идти за добрым словом и уверенной речью? Крюк теперь в их глазах не выше жабы, и место Старшины должен бы потерять, если только сделает решительный шаг молодой Оюн. Но, как и сказано, Оюн все еще «молодой», Крюк — старый и себя скомпрометировавший, а из своего поколения Исидор остался один. Ирмик, младшие Крюки, Эйро… как много лет прошло с тех вольных дней, когда они были мальчишками, решавшими на этих улицах свои мальчишеские дела? Проблемы остались те же — но о внимании девичьем, о проблемах со старшими, о пути своем и о веселых играх сейчас тревожатся другие. Подумать только, уже и Ильяс стал большим, суровым мужчиной, а маленький Нурхалиев уже совсем не маленький: в рост попер так, словно ему высотой додают за слабые руки и детские хвори. Травы любят его, духи любят его, а Исидор вот ничего не может с собой поделать — ограничивается уважением. Слишком много от породы Мангызов в этом парнишке, и смотреть на него тяжело. Хоть бы уж Алехан здесь был, он друг Тёмке, он умен и добр. Но нет, ушел вместе со всей семьей, и ушел туда, откуда не возвращаются. Тяжело думать, что через пару месяцев сын домой напишет — напишет, точно напишет, нет здесь места сомнениям! — и в ответ нужно будет ему рассказать, что не стало его товарища. Тяжело. Но, так или иначе, а нельзя в доме своем людям отказывать в приюте и защите, а Нурх — один из немногих, кому травы послушны. Мало осталось тех, кто в силах услышать твирь, понять ее волю и направить ее. И большинство из них он старается собирать вокруг себя. Дом полнится голосами и смехом. Конечно, куда как больше счастья было бы ему, если бы среди прочих говорил и смеялся Тёмка, но это даже не боль — так, чуть ощутимая тоска, она никуда не уходит ни на мгновение, но не мешает. Он не пан Виктор, ему не с руки портить своими переживаниями жизнь всем вокруг. *** Вечер ложится на город, становится ночью. В остывающем воздухе близость осени отзывается запахом трав, отсветом низких звезд, голосами из Термитника… Хотя нет. Это странно, но в переплетении обычного городского шума, в стуке дверей, в шагах, голосах, в дыхании ветра по переулкам сейчас нет привычных и родных звуков. Термитник гудит всегда, а по осени живущие в нем почти постоянно сопровождают работу пением. Что случилось такого, что они все сразу замолчали? А. Вот и оно. Холодное прикосновение чего-то пустого и безжизненного накрывает дом. В самом деле, неприятно, и болтать под этим присутствием ну совсем не хочется. Так не хотелось бы весело шутить над входом в Кайюр или в сердце ритуального круга. Наверное, даже страшно было бы, если бы конкретно для Исидора и Кайюр, и Суок, и вся эта мрачная тьма не были настолько хорошо знакомы. Ну да, что-то опять происходит. Что-то чужое, что-то новое и не-живое приходит в город. Ну, что ж поделаешь. — Не надо тревожиться, — Исидор возвращается к своим гостям, говорит мягко, выглядит спокойно. — Ничего нового не происходит. Верят. Что бы им не верить, не в первый раз творится в этом городе непонятная ерунда, а он справляется, и снова справляется, и если теперь он говорит, что все будет хорошо — значит, точно будет. То, что пришло в город сейчас, — что-то очень знакомое. Минуты тянутся, густые и вязкие, как кровь. Что-то проходит над домом, не останавливаясь, двигается дальше на запад, но не уходит далеко. Надо признать, хотя у него не возникло ни на мгновение тревоги или сомнений, все-таки без этого присутствия дышать намного легче. И говорить, шевелиться, думать — тоже. — Пойду-ка я посмотрю, что это нас навестило. За Жилку не ходите, пока новостей не будет. Если придут из Термитника, им тоже скажите, чтобы за мосты не ходили. «Если», как же. Он для того и уходит так быстро, чтобы не тратить время на выслушивание очевидного и изображение какой-то натянутой субординации. Притащится, скорее всего, Оюн, он теперь в каждой бочке затычка. Разговаривать придется… А лень. Тем более вечер, несмотря на очередную темную муть, чудо как хорош: звезды низкие, небо иссиня-черное, дышится легко, как после грозы. Опять же шума почти нет, даже горожане притихли. Чувствуют они все-таки, хотя и не так хорошо, как дети Уклада. Темное присутствие еще сохраняется, давит совсем близко, в сердце города, не докатываясь до Горнов. Между двумя реками, равноудаленно от Горхона и болот… Театр. Даже подходить не надо, ощущение один раз формируется и уже не уходит: что бы это ни было, оно в Театре. Ну да, здраво, из всех мест силы в городе это ближе всех к центру, и оно принадлежало пани Нине, было ее детищем от и до. Интересно, это она вернулась в столь неприглядном состоянии? Брр, даже думать не хочется. Как-то больше хотелось бы, чтобы это привычная, темная и как всегда злая Суок заняла собственность своей поверженной противницы. С ней хотя бы понятно, что делать, а вот если эта безжизненность и холод — спутники того бессмертия, которое горожанам обещает Симон, то что-то категорически пошло не так. Кстати. Вот она, касается серебряными проблесками тревоги, сила из Горнов. Двигается, приближается… Да, в самом деле тревожится. Что бы там ни было, оно явно не пошло по плану. Город гудит. К несчастью, через Жилку только два моста: чтобы воспользоваться северным, надо пройти мимо Стержня и колдуньи-Сабуровой, а сразу у южного — Сгусток, и супруга бооса в нем. Рядом находиться не хочется ни с одним, ни с другим, но через южный чуть-чуть быстрее, да и колдунья там более привычная. Но все равно рядом с домом хочется перейти на бег, тут сейчас очень тяжело. Он не бежит, понятное дело. Возраст уже не тот. Да и от Театра, который уже видно впереди по улицы, давит чужим и немертвым. Не хочется появиться перед этим чем-то, пытаясь отдышаться и с колотящейся в ушах кровью. Возраст, возраст потихоньку дает о себе знать. Водоворот, из которого только-только исчезла Нина, продолжает закручиваться, и ее место пытается занять что-то новое, что-то чуждое и искусственное. Словно город набросан углем на листе бумаги, и кто-то выколол точку иглой. Совсем чуждое, даже не темное или не ослепляющее, как Симон, еще более инородное, еще более… — Мастер Бурах. Он так и застывает, пытается понять, что за ерунда стоит перед ним, неспособный найти в своей памяти никаких ассоциаций, зацепок, вообще ничего: это не похоже ни на что, что он видел вообще хоть когда-нибудь. Это имеет рост человека и облачено в ниспадающий до земли балахон из мешковины. Можно было бы решить, что это — человек, просто одевшийся нелепо: балахон плотно закрывает тело и в нем не видно ни единой прорези для рук. Маска в форме огромного птичьего клюва закрывает голову полностью, и глаза — светящиеся и, кажется, стеклянные — расположены намного ниже, чем должны бы у человека. Но изогнуться можно… Кого он обманывает? Это не человек. Это даже не живое, оно не дышит, не касается мира вокруг и не принимает в себя его влияние. На удивление, не вызывает неприязни или протеста. И страха. И… И да, на это просто не получается среагировать, что-то внутри мешает. — Мы ожидали вас. А вот и второй. Нелепое трико, белая маска, и можно бы решить, что это глупо одетый человек, но руки неестественно длинные, пальцы неестественно тонкие, а на маске прорези расположены так, словно тот, кто ее делал, о пропорциях человеческого лица имел только самое поверхностное представление. Зато остальное… Эти — подобные этим — существа посещали дом Исидора частенько, а его самого водили по степным дорогам и подземным ходам. Подобные. На вид почти такие же, но этот вид лишь иллюзия, а под ним пустота. Чужая и немертвая. — Да что здесь происходит? А вот и хозяин города. Симон, тоже не то чтобы сильно живой, но на фоне этих странных штук такой простой, такой понятный. И становится немного проще, потому что сейчас он разберется с этой ерундой. В конце концов, колдуны для этого и существуют, чтобы разбираться со всякой чужой гадостью. Разве нет? — Мастер Каин, — птичья маска кланяется, клюв чуть не задевает брусчатку, но ощущение его взгляда не пропадает. — Полагаю, ждать кого-то еще нам не следует. Уклад здесь. Каменный двор здесь. Дамы не явятся. Прошу вас, джентльмены, проходите. Двери Театра открыты. Были открыты раньше? Открылись только что? Исидор точно не видел движения, но теперь они точно открыты, и из-за них бьет мягкий свет. Непривычный. Чужой. Холодный. — Да что за ерунда, — Симон идет вперед, чуть не сбивает с ног существо в черном трико, и все, что остается Исидору, — следовать за ним, стараясь не отстать. *** Человек по имени Марк стоит на сцене, и он — выколотая точка, пустота в ткани города, абсолютный ноль. Даже не мертвый, просто почти несуществующий. Рядом с ним Симон кажется полностью, совершенно живым. Рядом с ним даже Шего Бешеч в последние свои дни казался бы бодрым юношей! — Господа, — Марк широко улыбается, и эта улыбка выглядит почти человеческой, просто очень, очень неприятной. — Спешу вас обрадовать, с этого дня новая труппа начинает работу. — Что ты такое? — Симон присматривается, но в его взгляде и голосе звучит такой исследовательский интерес, что даже немного смешно. Заинтересован. Аж стряхнул с себя все остальные тяготы последних дней. — Как это вышло? — Мастер Каин, что логично, задает правильные вопросы. Но я не буду на них отвечать. — Зачем ты здесь? Клювоголовый поднимается на сцену, белолицый — тоже, с другой стороны. Они двигаются так слаженно, словно долго репетировали, и их движения немного искусственные, как будто ими руководят какие-то внешние силы. И что-то дергается в памяти, что-то старое, давно забытое, затерявшееся в потоке событий. Человек по имени Марк, разоренный курган, два ушедших в никуда Мангыза и что-то, что они достали из земли, из-за многих охранных цепей… Так. — Мастер Бурах, вижу, понимает намного больше, — Марк улыбается, кивает головой. — Мастер Бурах видел, верно? — Не все, — он теперь как-то интуитивно хочет отодвинуться. Те существа, которые когда-то были младшими Мангызами, поворачивают головы, и он хотел бы чувствовать в них хотя бы какой-то отпечаток того, что было в жизни. След когда-то случившейся смерти, намек на старую боль, страх, предательство, да что угодно. Пустота. Выколотые точки. — Не все, — Марк кивает, понимающе, с кривой усмешкой. — Есть многие вещи, которые вы только притворяетесь, что знаете. Я задержусь здесь на какое-то время. Моя труппа считает, что здесь ей будет очень, очень интересно. Ваши эксперименты, мастер Каин, в самом деле меняют мир, и где ходит один мертвец, а другой томится в башне, третьему место найдется. Посижу здесь. Буду развлекать ваших гостей вместо покойной пани Нины, пока она ожидает развития ситуации. Симон не отвечает сразу, а Исидор просто пытается отряхнуться. Ему тяжело смотреть на этих людей, которые уже совсем не люди, и эти стены, освещенные изнутри чем-то странным, холодным. Стены начинают давить. Там, в Степи, захоронено множество такого, что не следует тревожить. Кровь, что текла в одно место годами. Люди, чьи страсти сошлись в высшую точку, соединились с силой Суок и разорвали их смертные тела. Старые племена, могущественные шаманы, кровь и медь, и твирь, что росла на этом. Что именно нашел этот проклятый Марк, что именно изменило его и изменило этих Мангызов так, что они уже и не люди? Можно узнать. Наверное, можно узнать, можно расспросить, можно найти тот курган и попытаться услышать то прошлое. Но совершенно, ни на мгновение, ни на вздох — не хочется. — Я вас оставлю, — он поворачивается и, не дожидаясь какой-то реакции, идет к дверям. Кажется, в спину смеются, смотрят понимающе, с омерзительно-доброй усмешкой. Мертвой. Тремя мертвыми. Это как когда голоса Степи говорят с тобой, обретая форму тех, кого ты знал: вроде бы оно имеет человеческие лица, человеческие голоса, но оно не настоящее. Сделанное. Чужое. Вот эти — они даже не Степью сделаны, чем-то еще, совсем чужим. Их просто не хочется видеть, касаться, знать. На улицу он почти вываливается. Отвратительно. Этот Театр меняет природу мира, выворачивает его, всасывает в себя, но даже то, что может поглотить, не может удержать, и каждая Линия выскальзывает, чуть искаженная, словно измятая и немного испачканная. Все это совершенно противоестественно. Тяжело. Невыносимо даже. Он не считает время — так, сидит на скамье у Театра, а вокруг город всем своим полотном пытается адаптироваться, принять в себя эту новую величину. Этот город и не такое прожевывал, он и сейчас справится, можно не сомневаться, ему надо просто не мешать. Не лезть. Позволить событиям развиваться. Сложно сказать, сколько он так сидит, но когда Симон выходит из Театра, небо на востоке уже розовеет. Воздух все еще чистый, дышится легко, только в голове еще отдается колокольным звоном та самая пустота на месте людей в Театре. — Тебе лучше? — Симон садится рядом, выдыхает. Устал. Он тоже устал, хотя ему эти существа, кажется, не так поперек мира. — Просто тяжело. Эти существа… Вы договорились? — Еще как. Надеюсь, это получится обратить на пользу. Оно, я так понимаю, не имеет отношения к вашей степной магии и сможет в город встроиться так или иначе. Может еще выйти на пользу… — Дохлые Мангызы на пользу городу Каиных… иронично, — он усмехнулся. — Будь с этим осторожен. Я даже понять не смог, что это такое. — Я нечто подобное однажды видел, — Симон рассеянным движением проводит пальцами по волосам. Опять их обрезал, но так тоже хорошо, смотреть приятно. — И надеюсь, что смогу справиться. Верь мне. — Всегда, — Исидор кивает, хочет накрыть его руку своей, но останавливает себя: город уже просыпается и незачем показывать ему вещи… которые показывать не следует. — У нас великие перестановки, — Симон смотрит вперёд, куда-то перед собой, растерянный и уставший, но не больше. Не убитый горем, не ошеломлённый внезапными новостями. У него все под контролем. Можно не волноваться. — Георгий уступает свой дом младшим. Виктор… ему очень нужно, чтобы их рядом не было сейчас. — Это тяжело, — он хочет сочувственно кивнуть, прекрасно понимая, как погано сейчас Виктору, но… Но. — И куда переедет твой почтенный брат? — Я отдам ему комнаты на первом этаже своего дома. Ну замечательно. Нет, это разумно и понятно, и даже хорошо братьям жить под одной крышей, но Исидор слишком привык к хорошему. Ему не нравится Георгий, и даже ходить мимо его дома было противно. А уж мимо его комнат… — Прости, но, кажется, я эгоист, — он улыбается, и Симон возвращает улыбку. — Я тоже. Но выбора нет. Вопросы силы и ее соотношения, ты сам понимаешь. — Что ж непонятного. Вопросы силы. И интересы города. Вот о чем надо думать, а не обо всяческой ерунде, но ведь в самом деле досадно! Сталкиваться с этим, а то и с его гостями… Не то чтобы у них с Симоном и раньше было слишком много времени при том, насколько они оба заняты, но теперь его будет ещё меньше. Да и способность колдунов почувствовать, что именно происходит, едва ли станет меньше от сокращения расстояния. И нужно отметить, что так терять время, когда годы и без того не жалеют его, — это ну как-то совсем неправильно! — Потрясающе, — он посмеивается, сам удивленный своим реакциям. — У нас тут немертвое существо из Степи, Суок где-то там продолжает злиться, ваш Многогранник раздражает саму плоть мироздания, а на что я в результате злюсь? — Злишься? — улыбается, зараза. Довольно улыбается. Даже можно сказать, самодовольно. — Ужасно. «В ваши-то годы, мастер Бурах!» — звучит в голове чей-то насмешливый шепот, но ему и дела нет. Да, в его годы: других лет, кроме собственных, у него все равно нет. Только здесь и сейчас. — Я хочу, чтобы ты объяснил мне, что у вас получилось с Многогранником. И с пани Ниной. — Довольно резкая смена темы, я бы сказал… — Симон сам опускает руку, накрывает его запястье пальцами. Наверное, даже со стороны это может выглядеть прилично, не вызывать лишних вопросов. В ваши-то годы, мастер Бурах, можно было бы войти без неприличных тайн, встреч украдкой и мрачного ожидания наступления очередного кошмара. — Я не хочу увлекаться, сердце мое, — он криво улыбается. — Все так или иначе будет хорошо. У нас с тобой нет выбора, знаешь ли. Но сейчас покажи мне, что ты сотворил. *** Сколько раз они так шли по этим улицам, разговаривая? Сколько раз Исидор возвращался из Каменного двора с утра пораньше, не успев толком проснуться? Камни под ногами все те же, стены домов вокруг все те же, и мир помнит его шаги и без всякой магии. Интересно, что знают о нем эти улицы? Каким вспомнят? Хмурый человек, что приносил сюда проблемы из нижней части города? Юнец, что когда-то нашел здесь яблоневый сад? Любовник, спешащий домой с утра пораньше? Посмотреть бы в глаза этому себе, задать пару вопросов, пока воспоминание не испорчено тенью Многогранника, мрачным присутствием Георгия… С Георгием он ничего не может сделать, поэтому надо разбираться с Многогранником. Огромный, серо-картонный, словно полинявший от первого же дождя, он возвышается над городом, и достаточно взгляда, чтобы внутри что-то заныло, отзываясь тупой, утомительной болью. Как та заноза, что не выходит, и вокруг неё начинается воспаление. Тело города борется с чужеродным предметом, но ещё есть шанс, что со временем просто примет его в себя. Есть шанс. Еще есть. Стоять рядом с ним не очень приятно, а тут Симон ещё и начинает подниматься. Вот по этой лестнице без перил, и как-то это… Просто, по-человечески страшно. — Не беспокойся, — Симон не оборачивается, а в его голосе угадывается улыбка. — Отсюда нельзя упасть, если сам этого не захочешь. Или если этого не захочет она. «Она» все ещё никак в мире не ощущается, да и безопаснее лестница выглядеть не начинает. Исидор, конечно, берет себя в руки и идёт, но ему это место категорически не нравится. Вообще. Совсем. Абсолютно. Он никогда в жизни не поднимался выше уровня крыши Термитника, и ему очень, очень хочется, чтобы здесь были перила. В тот же Термитниках, помнится, перила пришлось выбивать несколько месяцев, если не лет. Интересно, появятся они здесь хоть когда-нибудь? Они поднимаются все выше и выше, и там, внизу, открывается Степь: огромная, залитая солнцем, живая… Видеть её так — непривычно и непристойно, это никогда не должно было произойти, на неё никто не должен был смотреть так. Люди должны ходить по земле, не возвышаться над ней, не иметь возможности проследить взглядом сплетение троп и линий. — Она вам этого не простит, — Исидор останавливается на платформе, смотрит, зачарованный, сверху вниз. — Нам этого не простит. — Ты, — Симон начинает говорить и осекается. Молчит. Ждёт. Там, внизу, под его взглядом Степь никак не может успокоиться. Исидор не хочет быть здесь, он хочет спуститься, успокоить ее, дать ей кровь и дать ей покой. Желание укрыть таинство — любое таинство — от чужих глаз ему понятно и близко. Под взглядом Многогранника Степь открыта, обнажена, её линии раскрыты и выставлены на обозрение. Терпеть такое было бы невыносимо… — Это пугает. Она… что может убедить её в том, что терпеть подобное осквернение, подобное оскорбление, допустимо? Что может её уговорить? — Не что, — Симон обнимает его за плечи, стоит за спиной, и в голосе его неподражаемая смесь лицемерия и искренней веры. — Кто. — Ты слишком веришь в мои способности, — Исидор накрывает его руку своей, сам немного раздражённый тем, что не может дать трезвый и разумный отказ. — Рядом с её силой я не больше, чем одинокий стебель травы. Моих сил не хватит на то, чтобы убедить и Бодхо, и Суок. — У меня нет другой надежды, — в его голосе звучит что-то слишком одинокое, слишком полное тоски и боли, слишком тяжёлое. — Мы потеряли Нину, но круговорот событий уже не остановить. Если ты не помиришь Степь и Многогранник, мы потеряем все. — Ты сказал, вы потеряли Нину? У тебя не получилось? — Получилось. Но только на время. Женский голос звучит за спиной, знакомый голос, знакомая дрожь мира и напряжение его Линий, и Исидор точно знает сейчас, что главное — не оборачиваться, не разрушать иллюзию грубым взглядом. — Десять лет. Лучше пятнадцать. И нас уже не остановят, — Симон удерживает его руки в своих и говорит так, как никогда раньше не говорил. — Помоги мне. Дай нам это время. «И доживи, — улыбается пани Нина, не утруждаясь использованием слов, — Для него».