Удург

Пятью годами позже

Когда он просыпается, словно выбитый изо сна резким ударом, город ещё спит. Кровь колотится в ушах, заглушая голоса Степи, и это помогает хоть на пару секунд выкинуть из памяти нечеловеческий крик боли и ярости. Дышать тяжело. Он несколько секунд просто хватает ртом воздух, пытается унять дрожь в руках и бешеное сердцебиение где-то в горле. Ничего. Не в первый раз. Чего только в этом городе не бывало. Голоса духов отдаются в ушах, равно из сна и из настоящего: в доме их полно, они все перепуганы чудовищно и требуют для себя убежища. Их страх заражает, давит, мешает собраться… — Тише, тише, — Исидор даже свет не зажигает, собирается быстро, так собирался бы к тяжелобольному. Да, да, очень похоже: как будто чье-то сердце, измученное годами работы, вдруг решило остановиться совсем. Надорвалось. — Иду. Он сам не знает, куда, собственно, идет, но это ничего: тут главное выйти, а там уж дорога приведёт куда надо. Линии укажут путь. Духи укажут путь. Над городом кто-то вздыхает, стонет и плачет. Кому-то очень больно, слишком больно, за пределами человеческой способности чувствовать. Запах… странный запах, знакомый: гной и кровь. Много гноя и крови, как если бы он лицом в воспаленную рану уткнулся. Хотя почему «как»? Еще вчера он ложился спать, точно зная, что все в целом идет как обычно. Многогранник сиял, Суок злилась, Театр был выколотой точкой, планы на день не отличались новизной, но вечер мог порадовать новыми журналами из столицы и парой свободных часов. Сейчас он стоит, глядя на дом Лимовских и Зулиных — пару лет назад две семьи перебрались из Жильников в Сырые Застройки и заняли весь второй этаж в доме ровно в середине квартала. Как раз близко до магазина, в котором у них в семье все женщины работают, да и до Заводов недалеко. Утеплились, окна поменяли, в доме теперь всегда тепло и уютно. Было. Дом стоит, вспухший серой плесенью, гноем и кровью, как прорвавшийся гнойник. Если шагнуть к нему ближе, становится слышно, как в воздухе что-то гудит, всхлипывает, как сливаются в единый стон нечеловеческие голоса, полные боли. Он первым порывом хочет руку протянуть, коснуться, понять сплетение Линий и причину болезни… Но противно. Очень, очень противно. — Мастер Бурах? Он даже не заметил, как открылась дверь. Игорь стоит на пороге, уже собравшийся, и, видимо, собирается уходить. — Доброй ночи, коллега. Что происходит в этом доме? — сейчас почему-то особенно смешно от того, как привычно, не раздумывая Исидор переходит с ним на формальный, «полу-столичный» тон. Даже сейчас, стоя перед чем-то совершенно чудовищным, противоестественным, чужим. — Я здесь по чистой случайности, коллега, — Игорь разводит руками, растерянный. — Я пришел сюда с паном Лимовским, у него спина, вы знаете… — Знаю, — Исидор закатывает глаза немного раздраженно. — Не помогают ему ваши таблетки? — Равно как и ваши травы, — Игорь возвращает ухмылку, но тут же становится серьезным. — Его внук Владик явился домой всего час назад. Представляете себе, гулял в Степи. — Ну, этим разве что ленивый не занимается в его возрасте, — он хмурится, не может себя сдержать. В Степи. Что могло прийти из Степи? — Так вот. Он прибежал час назад и пошел к себе. Почти сразу же вернулся и попросил осмотреть его, жаловался на слабость и головную боль. Я отметил повышенную температуру и потливость, расфокусированный взгляд, странные жалобы. Предполагаю лихорадку. Как вы знаете, я принципиально не ношу с собой весь запас лекарств, когда иду в гости… Что это за дрянь! — увлекшись собственной речью, Игорь оперся на дверной косяк и въехал пальцами в пятно плесени на стене. — Что за… Коллега, вы тоже это видите? — Интереснейший феномен, — Исидор сдержанно кивает. — В этом уляпан весь дом. — Готов поклясться, часа три назад этого здесь не было! Минуту, что? — он оборачивается в дом, прислушиваясь. — Мастер Бурах здесь. Что случилось? Ох. Коллега, это удивительно, но кажется, это что-то очень заразное. Хотя столь малый инкубационный период… Странно. Я попрошу вас пока не заходить. И пошлите кого-нибудь за моей сумкой, прошу вас. — Вы уверены, что вам не нужна помощь? — Пока нет, — Игорь вытирает испачканную руку о карман. — Липкая, зараза… Я не могу опознать заболевание пока. Возможно, нормальный инкубационный период у зараженных прошел с поразительной синхронностью, или это какая-то степная инфекция. Вы что-нибудь знаете о моментально распространяющихся инфекциях, приносимых из Степи? — Впервые слышу. — Тогда прошу вас не заходить. Простите, возможно, я лезу не в свою зону ответственности… — Я позову кого-нибудь, чтобы присматривали за домом и пошлю за вашей сумкой. Будьте осторожны, Игорь. Он кивает и возвращается в дом, продолжая вытирать руку. Исидор поворачивается к дому Уприна — благо тот буквально через одно здание. *** Через два часа липкая плесень пачкает уже семь домов. Она сдвигается странно, словно в одно мгновение перепрыгивает с дома на дом. Уприн пробегается по городу, собирая остальных учеников Исидора, приносит сумку Игоря. Все эти два часа Исидор проводит на ногах, пытаясь удержать в руках ситуацию, которая развивается слишком, слишком стремительно. Игорь за эти часы показал себя лучше, чем за все прошлые годы вместе взятые. Закрыл дом изнутри, сам остановился рядом с окном и докладывал, каждые десять минут оценивая состояние как больных, так и свое. Когда он не говорил на улицу, Исидор как-то услышал, как ровно тем же уверенным, столичным тоном он объясняет Лимовским и их домочадцам, что «Прямо сейчас мастер Бурах занимается поисками лекарства, а вот обезболивающие, и сейчас станет лучше»… А мастер Бурах тогда не знал, за что хвататься, потому что уже открылась дверь следующего испачканного плесенью дома, и из него показался бледный человек с явными признаками лихорадки. Он и сейчас не знает. На самом деле, правда не знает, но главное сейчас — чтобы все эти люди, которые смотрят на него доверчиво, об этом не догадались. Чтобы знали, закрытые в домах: он сейчас что-нибудь придумает. Это временно. Это ненадолго. Пейте воду, двигайтесь поменьше, вот столичные обезболивающие, они действуют быстро. У Игоря, к счастью, были огромные запасы, их пока еще хватает. А вот люди кончаются. У Исидора шесть учеников, но с каждым мгновением он все больше понимает, что семеро человек против этой неведомой болезни — не просто мало. Ничто. И никогда в жизни не был так рад видеть мрачное лицо пана Александра Сабурова. Кто за ним ходил? Бодэ? Неважно. Главное, чтобы не местные. Из квартала нельзя выпускать людей. И впускать в него тоже нельзя. Не допустить паники. Дать врачам время. Что-нибудь они точно смогут придумать, только дайте время и сообщите остальным городским правителям. К рассвету они устраивают штаб у стен Термитника, на стыке Кожевенного и Застроек. Квартал оцеплен со всех сторон, но люди стоят растерянные, и случись что, их реакции предсказать сложно. Где не стоят горожане — там Бойни и Степь закрывают от кошмара своими телами дети Уклада. Эти послушны, эти не пойдут против воли менху и будут стоять насмерть… Только бы не случилось сейчас у Оюна или Крюка удара чего-то непонятного в голову, только бы не случилось. Сообразить бы, что теперь делать. Он берет по проблеме за раз: перетащить сюда из дома перегонные аппараты, чтобы не бегать через весь Кожевенный. Обеспечить подвоз воды, — большого количества воды! — пригнать себе из Уклада пару-тройку одонгов с правом работы с травами. Пока всем все объяснишь, пока пойдет работа… А почему солнце так высоко? В какой-то момент он видит за оцеплением Симона. Хочется шагнуть ближе, хочется рассказать, что и как, а потом переложить на него ответственность и просто доверить ему решение проблемы. Но что он сделает? Кто здесь врач? Кто здесь может хоть что-то изменить? Да, их взгляды встречаются и да, на очень короткое мгновение становится легче… А теперь надо опять просто работать. К полудню ситуация более-менее проясняется. Из двадцати домов в Застройках серо-красная плесень тянется по двадцати. Приходится их для себя пронумеровать — так легче, быстрее и как-то более обезличено. Из четвертого ближе к полудню какой-то подросток пытается удрать в сторону Заводов. К счастью, спотыкается и падает, прежде чем успевает хоть до кого-то добежать, и назад его за ногу тащит Бодэ. Есть риск, что будут и другие, и Исидор сам не очень понимает, как у него язык поворачивается, но отдает приказ заколотить окна и двери домов со стороны нетронутых кварталов. Через час Игорь перестает говорить: до последней минуты он, едва ворочая распухшим языком, говорил, описывая симптомы. Кажется, только на этом он и продержался. Тогда же Бодэ останавливается, опирается на забор и пытается отдышаться — долго, тяжело, страшно. Пропитанные травами повязки на лице, толстые перчатки: ничего для защиты у них, если задуматься, почти нет. Ну, от простуды бы такое защитило. Но не от этого. Исидор очень надеется, что ученики его не слышат того, что слышит он. Среди криков, стонов и бормотания из домов, среди голосов живого города за границей Застроек с ним говорит ещё один голос: негромкий, язвительный, смешливый. Женский. Тот, что никогда не был здесь раньше, но теперь уже не уйдет так просто. Голос голема, творения Суок, разумного, сытого и злого. Тела человеческие — прибежище ее, источник ее силы и жизни. Достаточно просто слышать ее голос, чтобы знать, что происходит с телами, как густеет кровь, как набивается гноем сердце и распухает язык, как охватывает все тело страшный жар, и мозг плавится, создавая причудливые видения. Он впервые чувствует это в своей собственной крови, когда открывает дверь дома Лимовских: с тех пор, как замолчал Игорь, из дома доносились только негромкие стоны и крики, а потом внезапный шум… Остальные дома они уже обошли, надо войти и сюда. Влажный, гнойный воздух поднимается, обнимает, набивается в лёгкие, берет за руки как степной дух. Смеётся. Приятный смех, детский… — Дети… Кто-то стонет, кажется, женщина. Да, вот хозяйка дома: на лице живут лишь глаза, язык еле ворочается, но взгляд все ещё почти осознанный. — Дети. У соседей. Целы? — Не тревожьтесь о них, — Исидор кивает. — Я помогу. Он понятия не имеет ни о каких детях, но женщина закрывает глаза устало, а потом опускает голову и продолжает, продолжает опускаться, пока жизнь покидает ее тело, а вместе с жизнью и незваный гость. Болезнь, не имеющая формы и тела, поднимается к потолку облаком тумана, только чтобы снова искать себе жертву. Она живая. Настолько живая, насколько живы творения Суок. Исидор забирает с тела Игоря остатки лекарств и блокнот: несчастный, самоотверженный человек до последнего, пока слушались пальцы, вел записи… и немного позже вел записи тоже. «Если я не выживу, пусть эти документы помогут тем, кто придет за мной». Он отчеркивает страницу и продолжает писать с новой, прекрасно понимая, что вполне может не выжить сам. *** Смерти. Смерти. Смерти. Он закрыл глаза Ильясу сам: настой, что был испытан на нем, лишь ускорил ход болезни, и старший, лучший из его учеников сгорел за считаные часы. И Ободников — он тоже был местный и, возможно, утром уже носил в себе эту дрянь. Все рвался обратно в дом, искать младшего брата… К пяти часам удалось найти работающий состав, позволяющий не заразиться. Повезло Уприну и Рубину. Исидору, кажется, тоже повезло: идея использовать для лечения кровь заражённых оказалась здравой, и он больше не чувствует себя совсем плохо. Дышать получается. Имунник работает. Рядом оказываются какие-то люди, которых он раньше не видел: совсем молоденький парнишка, судя по виду, из Каменного двора, какая-то женщина из степняков — чужая, странно, как может быть здесь чужая степнячка? Неважно. Из дома Ободниковых выбираются — или это ему видится? — трое мальчишек, совсем ещё маленьких, лет шести. Бегут к ним сами, просят убежища, и глаза вроде как не больные… Вокруг умирают. Стремительное, неудержимое распространение. Смертность близка к ста процентам. «Мертвые каши» работают в паре случаев из десятка, а дома — никогда бы не поверил, что однажды прикажет такое сделать — заколачивают как есть, с живыми, страдающими людьми в них. Людьми, которых ещё можно спасти, но он не знает, как. Зато знает, что один сбежавший — это ещё сотни мертвецов. Сотни. Он жил мирную жизнь, он никогда не думал, что может быть так — сотня трупов за пару часов, да откуда в этом городе столько людей в одном месте?! Сотня. Ещё сотня. Все это кричит, страдает, просит, требует, умоляет о помощи — а он приказывает заколотить два дома в Кожевенном, на которых появляются странные пятна. Кожевенный — соседний район, и эти дома смотрят окнами в окна уже заражённым. И за этими окнами живые, ещё все понимающие люди, а их запирают, заколачивают, обрекают на смерть. Болезнь пляшет вокруг, веселится, пирует: в ее бешеном торжестве нет ничего, что хоть немного напоминало бы о человечности. Творение Суок, торжествующее и яростное, насытившееся, но все ещё голодное. Вечно, вечно голодное. Она готова пойти дальше, готова распахнуть пасть и пожрать весь этот город, оставив на его месте лишь память о смерти и боли. Хочет пойти дальше — и не знает, куда. Ей нужен человек. Живое тело с кровью и бьющимся сердцем, но людей, которые были бы ей по зубам, больше нет. — Пора отойти, ойнон, — говорит женщина, которую он не знает. — Сейчас она искать будет. Исидор не спорит. Отступает к их ещё утреннему импровизированному штабу, где сейчас осталось так мало живых. Стах сидит на земле, Нурхалиев просто лежит где-то там в уголке — непонятно, сработала ли «мертвая каша» — и рядом та женщина, какие-то дети, хмурый мужчина в кожаной куртке, девушка в ночной рубашке… — Теперь только ждать, — он сорвал голос, кажется, ещё утром. — Не отпускать оцепление. Нас считать карантином. Контроль — пять часов. Там, в Застройках, пляшет и бесится дитя Суок, снова голодное и снова яростное, полное жажды, полное гнева, но не находящее для себя новой жертвы. Город навязывает ей свои правила, не позволяет выйти за пределы того, что считает отдельной частью себя. Город защищается, и главное — не выпустить из Застроек заражённых людей. Плачет девушка, горько и беспомощно, и у нее бледное, слишком бледное лицо и темные, слишком темные глаза. «Простите, — шепчет она снова и снова, а потом — Не хочу, не хочу, не хочу». — Не боись, — говорит ей мальчишка, а потом достает из кармана коробочку, всовывает в руку. — Давай залпом. Нашим помогло. Девушка смотрит с вопросом. Не на мальчишек, понятное дело — на него. Что скажет мудрый менху, который сегодня самый главный? Он кивает. Протягивает бутылку с настоем, пусть хоть запьет… интересно, они уже от нее заразились? Интересно, они уже обречены? Девушка закидывает в рот непонятный порошочек, запивает — и, вскрикнув, падает на землю, прижимая руки к животу. Сил реагировать уже нет. Сил бояться — тоже. — Что-то жрать хочется… — задумчиво говорит Стах. — Терпи, — мрачно пожимает плечами Исидор. Пять часов он просто ждёт, пока в Застройках все затихает. Открывает глаза Нурхалиев, девушка засыпает, мальчишки затевают спор из-за какой-то ерунды. Надо бы расспросить их о том, что это был за порошочек и как они оказались не заражены. Надо… но сил в душе уже нет. — Гнев творения Суок был остановлен, — говорит женщина. Исидор наконец-то находит в себе силы её рассмотреть. Неровно обрезанные волосы, бесформенный балахон, невзрачное лицо. Такие лица бывают у тех, кто много времени проводит без солнца за тяжёлой работой. И есть в ней что-то не вполне нормальное… — На время, — он снова отворачивается от неё, не хочет слышать. Не хочет знать, как в Степи, на дальних стоянках бесплодную, пустую Невесту принесли в жертву неправильно и отдали земле, столкнув в могилу. Как воля Суок, что поднимала из недр Степи эту болезнь, походя вернула жизнь в тело мёртвой Невесты. Суок и Бодхо — две головы на одном теле, и где одна пожинает жизни, другая их дарит. Прийти на помощь, дать совет, помочь найти дом и место, и все то прочее, что он должен бы сделать, — не сейчас. Сейчас он в целом мире может хотеть только, чтобы прошли эти проклятые часы, чтобы можно было смыть с себя грязь и кровь, а потом, будь оно все проклято, уйти в Горны. Закрыть себя от мира комнатой без сквозняков, неподвижной и неизменной, и просто позволить своему разуму принять происходящее. Наверное, даже не сойти с ума. В самом деле, безумие ему не угрожает. Это было бы слишком легко, слишком бессмысленно. Это была бы слабость. Исправлять ситуацию он начинает еще до истечения пяти часов, переговариваясь с Крюком и Сабуровым через забор. Оцепление держать, людей сменить, но не отпускать по домам. Собрать тех, кто стоял в последние часы, в одном месте. Осмотреть. Если к концу пяти часов не будет жара и головокружения, могут идти. Следующую смену так же. Укладу пообещать любые жертвы. Людей из заколоченных домов в Кожевенном отпускать часов через десять. Крики умирающих стоят в ушах, легкие словно сжаты, тело еще помнит гнойный, тупой жар. Этот день просто не мог существовать. Не должен был существовать! Уклад волнуется, город паникует, но это все словно прокатывается мимо, не задевая. Все, справились. Пять часов. По домам. Все молодцы. Надо отдохнуть. Успокоить Вайше, стащить с себя пропахшие гноем и смертью тряпки, отмыться. Просто отмыться хоть немного, не имея даже надежды в самом деле хоть когда-нибудь избавиться от въевшегося в кожу запаха. Выйти во двор и сжечь все изгаженное. Думать не получается. Мысли сводятся к коротким, пустым обрывкам. Заснуть. Надо заснуть. Нужен отдых. *** Просыпается он не один. Осунувшийся и бледный, Симон сидит на полу, прислонившись плечом к кровати. Взгляд плавный, растерянный, усталый. Вот, заметил движение, глаза поднял, улыбнулся. И надо бы хоть что-нибудь сказать, но слова все за вчера кончились. Только и получается, что смотреть, даже без попыток встать, приподняться, притвориться бодрым и живым. В молчании встречаются их пальцы, взгляды, а потом Симон тяжёлым движением поднимается, только чтобы опуститься на кровать. Сесть рядом, наклониться, обнять… Неделю назад, в немного другой жизни и немного другом мире он бы встревожился: заметят, поймут, узнают? Сейчас — отвечает на объятие, привычным движением поглаживает Симона по волосам, слишком уставший, чтобы осмысленно делать что-нибудь ещё. Время ненадолго замирает. Тепло объятия, спокойствие, надёжность — так невыносимо, чудовищно ненадолго. И так недостаточно. Там, в Застройках, смерть плясала вокруг него, коснулась его на мгновение костлявым пальцем, рассмеялась — и отпустила, оставила только воспоминания о том, как близко была грань. Он, лекарь и жрец, впервые увидел так близко, так ярко, так много… — Там осталась пустота. Голос в самом деле сорван, хриплый и чужой. Ничего. Это не страшно. Страшно — не это. — Люди уходили всецело. Без следа, без памяти, были и в одно мгновение сгорали, и пепел уносило ветром. Степь пришла, гневная и мстительная, и забрала свое, и на месте творений людских раскрылась серая пустота. Гной и пепел ушли бы в землю, и не осталось бы ничего, и она бы стала ровной, спокойной, как всегда. Ему не следовало и ждать чего-то иного. Он, будь оно все проклято, менху. Потомственный жрец. Он это знал. Видел. Слышал. В сказках Уклада, в голосах духов, в видениях Степи — да каждый день с тех пор, как он впервые осознал себя, он знал, что такое на самом деле Суок и что такое Степь во всей своей безжалостной силе. — Я не отдам ей город. — Конечно. Я думал, что сам это скажу… — Симон чуть улыбается. Синяки у него под глазами, конечно, совершенно чудовищные. — Но так тоже неплохо. Времени ответить ему не дают: в дверях, позвякивая предупреждающе браслетами, возникает Вайше. Даже забавно смотреть на то, как она, конечно, не хмурится, но старательно разговаривает со стеной. — Орше просит тебя прийти как можно быстрее, мастер Бурах. В Бойнях объявили поединок, Оюн бросает вызов старшине Крюку, а тот требует присутствия достойного наблюдателя. — Каковым, конечно же, являюсь я, — Исидор возводит глаза к потолку. — И даже понятно, почему сейчас. И понятно, почему я. Но. Он просто — скучно, по-человечески — хочет лежать. Вот так, прижатый к кровати теплым и привычным, без необходимости куда-либо спешить. Остановиться хотя бы ненадолго. Осознать. Сделать так, чтобы голова перестала разрываться, чтобы получилось принять в себя вот этот новый опыт и новое знание, научиться с ним жить и спланировать следующий шаг. А приходится все-таки вставать. После прошлого дня болит абсолютно все, но позволять этому досадному обстоятельству изменить хоть что-то нельзя. Если он сейчас не встанет и не пойдет, потом долго еще будет догонять ситуацию и с новым Старшиной объясняться. Хочется ему этих объяснений? Не очень… Вайше так и стоит в дверях, Симон сидит на кровати, и происходит в комнате какое-то поразительное взаимопонимание. Аж посмотреть приятно. Конечно, вечером его ждет весьма нелегкий разговор, но результат его уже предварительно понятен. И от этого становится спокойнее. — Я пойду. Надеюсь, они разберутся быстро, — он в самом деле просто не хочет шевелиться, но надо. — Могу я пока предложить нашему гостю чаю? — Вайше чуть склоняет голову, звенят ее браслеты, в голосе слышна улыбка. — Вынужден отказаться, к сожалению. Сказать по совести, меня здесь и быть не должно… Ну да. Наивно предполагать, что после такого кошмара у хозяина города нет срочных дел. Тут сказать «занят» — ничего не сказать. — Я зайду завтра, — Исидор уже идет к дверям. — Расскажу, что там выйдет с поединком. Вайше улыбается — даже ухмыляется — так понимающе, так мягко и даже дружески… Ох, да, интересный будет разговор. *** Ну и присутствие его там — как подобает, на удалении от города, в подготовленном круге, в присутствии Орше, среди уважаемых детей Уклада — Оюну нужно примерно для видимости. Не произносится никаких громких слов, нет обвинений, обличений, и даже в традиционной, обязательной формулировке вызова Оюн ограничивается формальным «Ты слабый Служитель, Крюк». И Исидор понимает, что поколение действительно сменилось. Выходил бы в этот круг тот же Эйро — уж не будем вспоминать стариков Рагу и Шего — да тут уже весь город знал бы, кто виноват в произошедшем, как виноват, что с ним надо за это сделать и что надо сделать со слабым Старшиной, который перед осквернителями расстелился, думал о своей власти, не о долге перед Укладом! И слово бы с делом не разошлось, и смотрели бы на него со страхом, и не было бы позора в том, что молодой и сильный убивает старого и слабого. Исидор прислушивается к сплетению Линий в ритуальном круге, но слышит только тишину: к священному ритуалу происходящее относится примерно никак. Он сам когда-то так Ирмика собирался забивать насмерть, но ему тогда сколько было, двадцать? Эти-то оба, как бы сказать, постарше. Можно бы не просто кулаками махать. Хотя нет, не совсем просто. Конечно, дерутся они, и кулачищи у Оюна пудовые, но в движениях его, в игре теней и света, в том, как отзывается он эхом в сплетении Линий есть что-то от темной, степной силы. Правду, что ли, говорят, что от быка его бабка в свое время сына принесла? С другой стороны, какая разница? Ну, от быка. Ну, принесло это силу в кровь его семьи — и что, это теперь что-то меняет? Вон, колотит, удар уверенный, сила физическая так и чувствуется. Торжествует. Что бы ему не торжествовать, забить немолодого, хилого, слабого человека на глазах десятка свидетелей, забрать его власть и права — и ведь в самом деле, для этого не нужна никакая другая сила. Этой хватит. Просто немного неловко смотреть на то, как до самого конца ни один из них так и не вспоминает, кто они и чем вообще-то должны заниматься. На мертвое тело — очередной Крюк умер насильственной смертью ни для чего. Очередной и последний из важных. — Свершилось, — Оюн стоит, гордый, довольный собой, с руками в крови. И нужно бы объяснить ему, что ничего не свершилось, что упускает он что-то очень важное и явно не понимает, чем должен заниматься… но что, сейчас? Над телом Крюка, который был назначен на это место боосом? Сейчас, после прошлого дня, когда Исидор и стоит-то благодаря своей силе воли и поддержке духов? — Свершилось, — кивает он в ответ, и Оюн ещё сильнее расправляет плечи. Перед ним не хочется опускать голову, он слабый и глупый, но не устраивать же сейчас бунт. Приходится. Приходится кивнуть, признавая права нового Старшины, признавая своё перед ним подчиненное положение. Не впервой. А он еще и не говорит ничего. Новый план? Слова успокоения для детей Уклада? Да что угодно? — Что это? — Оюн смотрит на север, в сторону города. «Рассвет» — хочет ответить Исидор, но спохватывается. Какой, будь оно все проклято, рассвет на севере? Рассвет жёлтого, пляшущего, нервного… — Пожар, — говорит какой-то червь. — Город горит. *** Дороги духов обычно проводят его куда надо за считаные минуты, но сейчас Степь недовольна, и идти через неё тяжело. Может быть, даже обычным путём, ногами вышло бы быстрее. Как будто из мелкой досады, желая отыграться за давешнее поражение, она нарочно задерживает, и когда Исидор доходит наконец до города, пламя уже не так полыхает. Стоит ему появиться в Застройках, из города уже бегут навстречу. Нужна помощь, множество людей ранено, обожжено, горит Кожевенный. Горит Кожевенный. А у него дома травы, запасы, все… — Учитель! Стах уже рядом с больными, и Исидор с глубочайшим облегчением видит рядом с ним несколько своих ящиков из дома. Хотя бы что-то из трав осталось сохранным, и сейчас можно сразу заняться делом. Остальное потом, ожоги — дело дрянное, с ними нельзя откладывать. Тело продолжает нагреваться, повреждения распространяются уже внутри, и навыки менху, знающего Линии, здесь бесценны: по большому счёту, способов остановить внутренний нагрев не так уж много. Из учеников Исидора Линии знает только Нурхалиев, которого сейчас здесь нет, он лежит у себя все еще полуживой. Стаха можно попробовать научить… но не сейчас. Сейчас пусть он просто идёт следом, обрабатывает раны по поверхности за учителем, который только и успевает, что прекращать распространение жара внутри тел. Голоса где-то в стороне воспринимаются чуть отстраненно, и ничего неожиданного в них нет: жгли дома, что были заколочены. Надо было предупредить, чтобы у них выставили охрану. Или он предупреждал? Не вспомнить сейчас. Да и неважно уже. Люди перепуганы, и ничего неожиданного даже в самых отчаянных поступках нет. Увидели что-то, что показалось странным, закашлялся кто-то не вовремя — и все, больше поводов и не надо. Там, в стороне, бушует пламя, кто-то кричит, люди бегают с ведрами, но Исидор не может себе позволить на них отвлекаться: останавливать распространение жара внутри тела не проще, чем останавливать это же пламя на каменных зданиях, но там бегает и тушит немало людей, а здесь он один. И да, он был формально один еще пару дней назад, но вокруг были мальчишки, и тот же Уприн неплохо справлялся с Линиями, и Нурхалиев тоже, а остальные могли неплохо подхватить с травами и простыми травмами. Стах старается. Ему бы тоже лежать пластом, а он продолжает обрабатывать ожоги один за другим, не опускает руки. Таланта там маловато, но на упрямстве он справляется, и упрямства этого немерено. Все рано или поздно кончается. Крики умирающих, стоны раненых, треск и вой пламени — после дня в сердце вспышки гнева Степи это все уже не пугает. Утомляет, огорчает, причиняет острую боль, но не пугает. Он просто делает то, что должно, и ждёт, когда-то, что случится, случится уже. Число людей в Кожевенном ограничено, в конце концов. Осознавать сейчас, что вот там, в центре пожара так же горит его собственный дом, не хочется. Дом, что хранил столько воспоминаний, что принадлежал семье несколько поколений, из которого теперь выжжены все следы того, что было раньше. Рага, отец, братья, Саран, Тёмка… Не хочется пускать в свой разум осознание. Не хочется стоять и смотреть на Вайше, у которой на мертвом лице застыло встревоженное, удивленное выражение. В чужом доме, присматривая за чужим ребёнком, внезапно для самой себя — умерла в гостях, дом занялся за считаные мгновения, и провалилась лестница… нет, нет. Не хочется знать этого. Он не хочет начинать заново. Сын непонятно где — в Столице, но его письма сгорели вместе со всем, что было дома, — и возвращать его назад ещё рано. Из учеников осталось двое. В Укладе и опереться не на кого. Даже Игорь, на которого можно было скинуть часть забот, теперь уже никогда… Никогда. Чудовищно много этих самых «никогда», и чудовищно мало сил и времени. Ему сейчас надо зайти в Термитник и успокоить там всех, потом в Бойни, потом ещё раз осмотреть раненых, куда-то деть ящики с травами и настоями. Как и всегда — делать один шаг за раз и не думать о том, на сколько ещё его хватит. И ночевать в результате в кабинете Игоря на заводах: пошел за бинтами и обезболивающим, осмотрелся и решил, что нет смысла теперь хранить свои запасы в разных местах. А пока не найдётся новый врач, это все «его запасы» и его ответственность. Утром с боосом надо будет решить, где бы ему обустроить новую лабораторию, пока дом для жилья непригоден: в кабинете все устроено с расчётом на будущие инспекции, незачем его портить. Когда этот сумасшедший день? — ночь? вечер? Он уже запутался — кончается, Исидор просто сидит в кабинете, пытаясь уснуть. Слишком устал, чтобы спать, кажется. На самом деле просто хочется, чтобы рядом был кто-то, в кого можно вцепиться и не быть одному перед всем произошедшим хаосом. Сделать за него никто ничего не может, но делать и не надо, правда. — Можно я здесь просто усну? — Симон, кажется, устал еще больше. Это не сияющая, серебряная звезда, это просто что-то серое и едва поблескивающее. — Угу, — Исидор кивает. Надо бы лечь, но для этого надо встать со стула, и он это точно сделает. Потом.